Я люблю Ростов за то, что он имеет свое собственное лицо. Здесь даже шум улиц особенный, присущий только Ростову-на-Дону.

Сновали по улицам суетливые старушки хлопотуньи, мальчишки катались на буферах трамваев, на перекрестках стояли милиционеры в синих шинелях. Правда, у некоторых из них за плечами были винтовки. Много военных. Сосредоточенные, деловые: все спешат. Иногда по мостовой строем пройдут красноармейцы. В мирное время без песен не обошлось бы, а тут – молчат. И мальчишки их не сопровождают.

Я добрался до штаб-квартиры. Яковлев в Ростове обосновался довольно солидно – ему отвели крохотный особнячок.

Меня встречал Яковлев. Стоило лишь мельком взглянуть на такого подтянутого командира, чтобы без ошибки угадать: кадровый! Все-то на нем ладно, все ему впору: в шинель влит, командирская портупея подчеркивает стройность, сапоги – зеркало. Руку к козырьку:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Здравствуй, Борис, поздравляю тебя с очередным званием.

Яковлев – из думающих, такому укажи цель, а пути к ней он найдет сам. Легко работать с Борисом Евсеевичем.

– Чем порадуешь? – спрашиваю его.

– Новостей предостаточно. Ну, прежде всего Сугонюк. Переночевал он на вокзале. Утром отправился в путешествие по городу. Дважды побывал на той улице, где живет Архип Кубченко. Это один из двух розентальцев, – напомнил мне Яковлев. – Но сам Кубченко вторую неделю на пересыльном пункте. Военкомат призвал, мы его пока придерживаем, не отправляем, он частенько наведывается домой. В тот день был на пересыльном. Сугонюк прошел по улице сначала в одном направлении, потом в обратном. Никто к нему не подходил, он ни к кому не обращался. После моциона поехал трамваем на толкучку. Крутился среди тех, кто торговал водкой. Выменял несколько бутылок. Всех, к кому он подходил, мы взяли на контроль. Около двенадцати вернулся в город. Поел в сквере на лавочке. Без десяти два поспешил на таганрогский КПП. А там подъехала полуторка моего подопечного Ивана Степановича Иванова и подобрала его.

«Почему у Шохи такой многотрудный путь к Таганрогскому шоссе? – размышлял я. – Вокзал, путешествие по городу, базар. Выжидал или кого-то искал?»

– Что представляет собой Иванов? – спросил я.

– Милый, отзывчивый человек пятидесяти одного года. Но выглядит гораздо старше: полный, рыхлый, страдает одышкой, перенес инфаркт. В тридцать шестом закончил техникум, работал заместителем директора заготконторы, но по состоянию здоровья с руководящей работы ушел, стал экспедитором. В связи с тем что многих призвали в армию, добровольно взял на себя вторую обязанность – водит машину. С тридцать шестого года бессменный редактор стенной газеты. Один срок был депутатом райсовета. Могу еще добавить: заядлый рыбак, и этой страстью заразил всю заготконтору. Жена его работает машинисткой в райисполкоме, сын – комсомолец, шестнадцати лет. На днях ходил в военкомат, просил, чтобы его отправили на фронт добровольцем. Конечно, отказали, даже плакал от обиды.

– Характеристика! – подивился я.

– Это и привлекло мое внимание. – Яковлев радовался успеху. – Во втором «круге» его не было, видимо, ускользнул от проверки. Попал в первый и третий. Я сразу взял его на контроль: работа связана с постоянными поездками. Сделали запрос на родину. В селе прямых родственников нет, мать с отцом умерли с голоду в двадцать первом. Соседи смутно припоминают, будто Иван Иванов пропал без вести в первую империалистическую. Стали мы проверять командировки по заготконторе. График и место работы передатчика полностью вписывались в график и направление командировок Иванова. Установили контакт с секретарем директора заготконторы, которая печатала приказы. Иванов еще только собирается в дорогу, а я уже отправляю людей в нужный район. Думаю, что пора его брать. Борзов поехал в штаб. Вернется, покажу ему план операции.

– А не рано? – усомнился я, думая в тот момент о Чухлае. Как он там? Очухается? Нет? Сколько уйдет на это времени? Нельзя ли как-то использовать этого человека для того, чтобы помочь Сергею, отвести от него нависшую беду?

Яковлев пояснил:

– Не исчез бы совсем. Что-то его беспокоит. В Таганрог ездил с командировочным удостоверением, которое выписывал сам. Приказа не было, лишь устное разрешение директора.

Вне сомнения, Яковлев лучше меня чувствовал ситуацию. Но мы вообще были с ним поклонниками противоположных методов. Я считал, что, если нет особой причины, спешить с арестами не стоит, надо постараться распутать все концы. В истории разведки у этого метода есть отличные примеры. Хотя бы случай с бароном Ростоком.

Английский король Эдуард VII умер за четыре года до Первой мировой войны. Похоронить «друга и брата» приехал германский кайзер Вильгельм II. В его свите прибыл некий барон Росток. Англичане знали, что он как разведчик был пойман с поличным в одной из стран Южной Америки. Ростока взяли под контроль, проследили все его встречи. Как-то часов в двенадцать ночи он вышел из гостиницы, доехал до одной из глухих улиц. Расстался с такси и зашел в небольшую парикмахерскую, где «брился» более часа. И это глубокой ночью! Парикмахером оказался натурализованный немец. Он содержал небольшую фирму по поставке оборудования для парикмахерских. Английская контрразведка взяла под контроль всю корреспонденцию, которая шла к нему. Парикмахер оказался «почтовым ящиком», под видом заказов на оборудование он получал донесения от целой сети немецких разведчиков в Англии. Их всех выявили. Но до поры до времени не трогали, просто снимали копии с корреспонденции. Четыре года разведка ограничивалась лишь наблюдением, но вот грянула война, и в первый же день немецкие разведчики были арестованы (по немецким сведениям – двадцать шесть человек, по английским – около полусотни). Германия лишилась информации в самое нужное для нее время.

Впрочем, сейчас у нас с Яковлевым допустимые сроки «выжидания» были отнюдь не английские.

Я подумал о том, что если Иванова все-таки придется арестовать, то сам факт ареста от окружающих нетрудно будет скрыть. Когда-то Иванов перенес инфаркт. Родные и сослуживцы (для нас главное, чтобы и сообщники) поверили, что он вновь заболел. На этот раз в дороге. Если кто-то к нему явится вместе с Сугонюком, встретим. Но для этого надо куда-то отправить сына и жену. С сыном проще. Похоже, паренек не подозревает, какими делами занимается его отец. Комсомолец, хотел уйти добровольцем на фронт. Надо его спасти для Родины. Я сказал об этом Яковлеву. Борис Евсеевич согласился:

– Направить бы его в училище. Окончил девять классов. Отличник.

– По годам не пройдет.

– Что-нибудь придумаем.

– Только не стоит с этим делом тянуть, – посоветовал я.

При мне были документы Чухлая, то бишь Николая Николаевича Селиверстова. Я показал их Яковлеву:

– Неплохо бы проверить, что подлинно, а что от лукавого.

Внимательно полистав паспорт Чухлая-Селиверстова, Яковлев оживился:

– Похоже, прописка настоящая, адрес мне знаком: дом матери Архипа Кубченко.

Яковлев позвонил в паспортный стол, потом в райвоенкомат. Оттуда подтвердили: да, Николай Николаевич Селиверстов, 1893 года рождения, на учете состоит.

– Выходит, жил у нас под боком, а мы и не всполошились. Связан как-то с Кубченко, значит, имел отношение к розентальцам.

Яковлев вызвал одного из своих помощников – старшину по званию.

– Вот пропуск и отпускное удостоверение. Срочно в «Сельмаш», узнать об этом человеке, что можно. Возьмите машину.

Яковлев понимал, что я в Ростове не задержусь, а уехать без документов Чухлая-Селиверстова не могу, их надо возвращать владельцу.

Часа через два старшина вернулся.

Николай Николаевич Селиверстов поступил на «Сельмаш» в тридцать девятом году. В июле 1941-го, два месяца назад, был травмирован (сшибла машина), после больницы получил путевку в Цхалтубо. Должен был уже вернуться, но почему-то задержался. До «Сельмаша» работал на Урале. В данный момент не женат. Платил алименты на ребенка по исполнительному листу. Деньги шли по адресу: Красноград, Садовая, 39, на имя Анны Афанасьевны Журбы.

– Полнейшая легализация! – посетовал я. – Даже алименты платил.

Проверить красноградский адрес не представлялось возможным: наши оставили город.

А вот больничный лист гражданина Селиверстова надо взять под контроль. Куда он приведет? Почти убежден, никакой травмы не было. Но выплывает другое: около двух месяцев назад Чухлай был в Ростове, а потом очутился в Германии. У него было два пути: «рядовой» – армия, фронт, плен. И «особый» – самолетом. Сюда привезли, могли и вывезти. А если пошли на такую операцию, значит, задание Чухлай получил особо важное. Вне сомнения, он считается крупным специалистом по Донбассу. И задание получил соответствующее своим знаниям и способностям. Операция «Сыск»! Эх, Надежда, Надежда, что же ты наделала! Какого нужного человека вывела из строя!

Старшина получил новое задание: проверить, кто и когда выдавал Селиверстову больничный лист и есть ли в милиции акт о дорожном происшествии, в результате которого «пострадал гражданин Селиверстов».

Борзов вернулся из штаба около семи вечера. Расстроенный. Поздоровался со мною. Бывало, захватит ладонь, сожмет пальцы, а тут лишь прикоснулся и – все. Подошел к печке, зябко поежился, прижался щекой к белому теплому изразцу. Стоял так долго. Потом вздохнул, пододвинул к печке старинное потертое кресло, сел.

– Приземляйтесь, – предложил он нам с Яковлевым. – В ногах правды нет.

Андрей Павлович еще какое-то время гнездился в кресле, все не мог умоститься, найти удобную позу.

– Киев оставили, это вы знаете… Семьдесят один день держали оборону, – глухо начал он. – Конечно, перемололи вражьей силы немало. Перехвачено донесение: в танковых дивизиях у гитлеровцев потери до семидесяти процентов, в стрелковых – того больше. Полками командуют обер-лейтенанты, в ротах по пятьдесят человек. И те валятся с ног от усталости. Но и наши потери не меньше. Есть сведения, правда непроверенные, штаб Юго-Западного фронта попал в окружение, командующий погиб. И вообще там, в котле, осталось… – Он в досаде пристукнул по кожаному подлокотнику кресла. – Одним словом, нам будет еще труднее. Высвободившиеся дивизии гитлеровцы доукомплектуют… В Германии заканчивается обучение двухсот семидесяти тысяч контингента двадцать второго года рождения и начался призыв двадцать третьего года… Перед группой армий «Юг» поставлена задача овладеть Донбассом и Ростовом, открыть дорогу на Майкоп, к нефти. Для этой цели создается специальная ударная группа.

Я подумал о том, что такое изменение общей обстановки заставит и нас с Яковлевым форсировать события.

– Мне приказано вернуться в Москву. Давайте определимся по вашим делам, – подытожил Борзов. – Что будем делать с Сугонюком и Чухлаем?

Я подробно доложил о событиях, происшедших за последнее время.

Борзов выслушал внимательно, удивился:

– А ваша «сестренка», Петр Ильич, похоже, женщина твердых моральных устоев. Такая хочешь не хочешь, а уважать себя заставит. Пожалуй, вы правы, при всем прочем ей доверять можно. Собственно говоря, она с самого начала стала нашей активной помощницей. А что случилось, то случилось, назад не вернешь. Конечно, теперь у нас появится ряд осложнений. Я согласен с вашей оценкой роли Чухлая. Человек с его данными вполне может иметь отношение к акции «Сыск». По вашему рассказу, Петр Ильич, с больничной койки он поднимется не скоро. На реке Светлой наши создают линию обороны. И до того как там завяжутся бои, надо эвакуировать в тыл всю больницу вместе с Чухлаем, создав вокруг него «дружескую» атмосферу. Сугонюка тоже не стоит оставлять в оккупации. Вы продумайте этот вопрос. Акцию «Сыск» гитлеровская контрразведка, убежден, будет продолжать. Но кому поручат дальнейшее ее проведение? Кому-то из наших знакомых. Иванову? Сугонюку? Или другому, нам неизвестному? По моим соображениям, – продолжал Андрей Павлович, – самое время появиться Хауферу и Креслеру, если они вообще собираются к нам. Гитлеровцы представили в печати киевские события как свою решающую победу. И реакция Европы для нас не совсем благоприятная. К примеру, английские журналисты в своих статьях требуют ни много ни мало, чтобы мы оставили без боя весь юг, а окопались на Дону и держали закрытыми ворота на Кавказ. Англичане опасаются, что за Кавказом откроется дорога на Индию. Но сдавать юг страны мы не намерены. Одна гитлеровская армия увязла в боях за Одессу, вторая штурмует Перекоп, пытаясь проникнуть в Крым. В районе Мелитополя нам удалось разгромить румын и потрепать одну из лучших танковых армий, которой командует Клейст. Так что бои на юге – это сражение не только за Кавказ, но и за Москву. Но сил у нас в данный момент маловато. Одним словом – времена для нас нелегкие. И враг этим пользуется… Теперь об Иванове.

– Я убежден, что это Переселенец, – с несвойственной ему поспешностью и горячностью сказал Яковлев. – По уму, по сноровке, по умению конспирироваться…

– Примем это как одну из рабочих гипотез, которая требует прямых и косвенных доказательств, – согласился Борзов. – Конечно, определить роль Иванова надо, и все-таки сейчас важнее решить, что с ним делать. Чухлай для нас на какое-то время потерян. А обстоятельства принуждают спешить. Надо заставить гитлеровскую контрразведку работать с Сугонюком по плану акции «Сыск». Данные у него кое-какие для этого есть: он не первый год работает на фашистскую Германию. Чухлай ему полностью доверяет. Сугонюк когда-то был в банде, хорошо знает Донбасс.

– Возьмем Иванова, гитлеровский разведцентр вынужден будет связать свои надежды с Сугонюком, – настаивал на своем Яковлев. – Командировка у Иванова в Шахты. Я уже знаю, как он работает. Нахально. Съедет на обочину, поднимет капот, под машину сиденье, разложит инструмент: занят ремонтом. Передачу ведет из кабины. После передачи он проследует в Шахты. Мы и задержим его на КПП. Выйдет из машины, наш человек сядет.

– Будьте осторожны, – предупредил Борзов. – Не оставил бы он в машине сюрприз. Взлетит на воздух ваш человек вместе с вещественными доказательствами.

– Борис Евсеевич, – напомнил я, – не забудьте побеспокоиться о судьбе его сына.

Яковлев доложил Борзову всю ситуацию.

К детям, особенно подросткам, Андрей Павлович был не просто внимателен, а, я бы сказал, болезненно чуток. Может быть, в такие моменты вспоминал погибших сыновей?

– Завтра же переговорите с военкоматом. Послезавтра паренька в городе не должно быть. И только после этого сообщите жене, что с ее мужем произошло несчастье: сердечный приступ. Лежит-де в больнице, в Шахтах. Врачи беспокоить не разрешают, свидание пока невозможно. Ну, тут вас с Дубовым не учить.

У Борзова затекли ноги. Он поднялся, прошелся по комнате, по привычке проверяя светомаскировку. Узкие стрельчатые окна были плотно закрыты шторами из черной многослойной бумаги. Одобрительно кивнул. Повернулся к нам с Яковлевым и сказал:

– Душа продрогла… Отогрели бы вы меня, хлопцы, хорошим чаем.

Он о себе говаривал: «Я самарский водохлеб и свято верю: самовар чаю, как и хорошая русская баня, выгоняет любую простуду, уверяют, даже с воспалением легких может справиться».

Яковлев вышел, чтобы побеспокоиться о чае.

Борзов опять подсел поближе к теплой печке. И я уже подумал, не приболел ли он, но, видимо, просто устал.

– Гитлеровцы пытаются на оккупированной территории завести угодный им порядок с помощью террора. Зная характер советского человека, могу сказать, что это только усилит сопротивление народа. Уже сейчас партизанское движение достигло такого размаха, что у гитлеровцев порою полностью срывается подвоз горючего и боеприпасов к линии фронта. Так в этом месяце они вынуждены были некоторые свои армии Центрального фронта снабжать через южные железные дороги. Для борьбы с партизанами Белоруссии и Украины полицейских сил оказалось недостаточно, и на «усмирение» брошено несколько дивизий, направлявшихся из Франции на фронт. Чувствуете, какой накал приобретает борьба? Она усилится еще в результате «экономических акций» Третьего рейха. Специально для колонизации и ограбления оккупированных земель созданы два ведомства. Комиссариатом «Украина» будет ведать довольно известный фашистский деятель Кох, а комиссариат «Ост» возглавит Лозе. – Своеобразным заключением всему сказанному были такие слова Андрея Павловича: – Уж вы с Яковлевым постарайтесь вывести «есаулыщину» до оккупации.

Это было не просто пожелание.

Вернулся Яковлев. Борзов сказал:

– Борис Евсеевич, закажите-ка Москву, Петр Ильич хочет поговорить со своей Татьяной. И с сыном. Не спрашиваю, – повернулся он ко мне, – знаю, что не писал домой.

Его забота меня растрогала. Я кивнул: «Не писал…»

Среди подчиненных Борзов слыл человеком требовательным и строгим. Он сам горел на работе и этого же требовал от других. А вот теперь как-то весь потеплел. Все чаще и чаще дает знать о себе человечность, мягкость, которыми он был наделен от природы, но стеснялся этого чувства, считая, что оно не всегда сочетается с суровым профилем работы контрразведчика.

Яковлев заказал для меня разговор с Москвой. Принесли чай. Густой, словно розовый портвейн, и запашистый. Глоток такого действительно исцеляет от недугов, возвращает бодрость.

– Заварен по старинному японскому рецепту, – похвалился Яковлев.

Вспомнилось: еще в мирное время на воскресных пикниках он отлично готовил рыбачью уху, считал поварское искусство делом сугубо мужским. Даже чистить рыбу не дозволял женщинам. Те радовались: «Кухня дома надоела, а здесь отдохнем, один порядочный мужчина нашелся, взял на себя наши обязанности». В отделе Борис Евсеевич слыл «крупным специалистом» по шашлыку и по печенной в костре картошке.

Под воздействием нахлынувших чувств Борзов перешел на «ты», что позволял себе в обращении с подчиненными крайне редко.

– Тебе, Петр Ильич, в оккупации доведется туго: уж очень серьезен противник. Радист-шифровальщик у тебя с головой, но еще бы пару надежных помощников, имеющих вкус к оперативной работе. Вот я думаю об Истомине с его ординарцем…

– Пряхин – интереснейшая личность, – отозвался Яковлев.

– Введи в курс, Борис Евсеевич, – сказал Борзов, – ты с ними обоими работаешь.

– Виталий Истомин – прирожденный чекист, обстрелянный. По характеру – молчун. Двадцать четыре года, не женат. Отец – инженер, работает в Перми, на Мотовилихе. Мать – бухгалтер. Пряхин – второй розенталец, оставленный нами. Война заставила его переоценить всю прошлую жизнь. На фронт ушел добровольцем, в боях проявил себя настоящим солдатом, хотя уже разменял полвека. В Истомина за храбрость влюблен. Недавно исповедовался ему, говорит: «Завинился я перед Русью. Думал угодить богу, а послужил дьяволу. Гложет меня совесть, искал у супостата поддержки против своих же. Такой грех можно искупить только кровью». А в общем-то его участие в розентальском деле было минимальным, он предоставил Архипу Кубченко для любовных дел свою квартиру. Истомин разговаривал с ним. У Пряхина фанатическое желание послужить Родине верой и правдой. Один недостаток: Никон Феофанович о своих чувствах «к супостату» готов оповестить весь мир. А в общем-то Истомин с Пряхиным – интереснейшая пара, – заключил Яковлев.

– Истомин за своего ординарца ручается, – пояснил Борзов. – В боях под Киевом этот бывший батюшка отправил к праотцам не одного гитлеровца. Ходил в рукопашную.

– Для начала не показать ли ему фотокарточки Иванова, Сугонюка и Чухлая? Может, опознает, – предложил Яковлев.

– Давайте попробуем, – согласился я. – Не получится, в крайнем случае, чтобы не повредил делу, отправим его на службу в тыловую часть, возьмем там под наблюдение.

– На фронт рвется, – пояснил Яковлев. – Не однажды говорил об этом Истомину: «Умереть за Отечество – значит, угодить богу».

– Если он знает Иванова, то может стать интересным свидетелем, – высказал я предположение.

Иногда бывает недостаточно задержать преступника, важно заставить его раскрыть связи, выявить сообщников. Профессионального шпиона, каким, по всей вероятности, является Иванов, на испуг не возьмешь. Убедить его в бесполезности игры в молчанку могут лишь факты, а еще надежнее – живые свидетели-сообщники.

Дежурный доложил: «Москва на проводе». Я рванул в соседнюю комнату, где находился телефон. Состоялся сумбурный пятиминутный разговор двоих взволнованных, разлученных войной людей.

– Так ты в Ростове?

– Пока…

– Удивляюсь, как это ты решился позвонить!

– Согласно распоряжению вышестоящего начальства.

– Значит, не сможешь позднее ни позвонить, ни написать, ни приехать… – вздохнула и сразу сменила тему разговора: – Все мальчишки из Коськиного класса решили пойти в ремесленное. Я уж и не протестовала: сам с усам, на верхней губе черненький пушок.

– Подари ему мою бритву «Золинген». Отличная сталь. И ремень, на котором правил.

– Предлагают эвакуироваться с заводом на Урал.

– Тебе надо уехать из Москвы…

Поняла, что я хотел этим сказать, замолчала. Слышу – глотает слезы. Я ей:

– Таня! Таня!

А она тихонечко отвечает:

– Прошу тебя, позвони через недельку, у меня решится вопрос с эвакуацией.

– Попробую, но обещать не могу.

– И не надо. Только знай, до твоего звонка – я ни с места…

– Нет, нет, давай договоримся, в любом случае ты – трогай. А я если не позвоню, так напишу.

– По какому адресу?

– Говори, запомню.

– И сама толком не знаю.

– Разыщу.

Догадалась, что я имею в виду Борзова.

– Он и так о нас постоянно беспокоится.

– Передавай ему при встрече привет, – говорю ей.

– Выходит, до свиданья…

– До встречи…

В комнату к Борзову и Яковлеву я вернулся в минорном настроении.

– Моя Татьяна окончательно переквалифицировалась… Завод эвакуируется, а куда – не ведает.

– Пишите ей на Нижний Тагил, – подсказал Борзов.

Оказывается, он был в курсе дел Татьяны и разговор с Москвой заказал для того, чтобы я все узнал от жены.

– Пока вы разговаривали с женой, от капитана Копейки на ваше имя пришла телеграмма: умер Чухлай, – сообщил Борзов, державший в руке небольшой листок сероватой бумаги.

Умер Чухлай… Я все еще был под впечатлением разговора с Таней и не сразу осознал, какие последствия может иметь этот факт. Но уже поселялась в сердце тревога.

– Неожиданное и нелепое исчезновение резидента может навести ведомство адмирала Канариса на мысль, что Сугонюк как агент ведет двойную игру, – сделал вывод Борзов.

Да, в подобной ситуации вполне логично заподозрить, что Сугонюк перехвачен советской контрразведкой или просто польстился на деньги, привезенные Чухлаем. Но в таком случае радиста сразу же лишат доверия. Как же тогда развернутся события, связанные с операцией «Есаул»? Нам удалось нащупать ее базу. Теперь гитлеровская контрразведка изменит свои планы: перенесет события на иное время, в иное место или совсем откажется от десантирования.

– Дичайший случай! – сетовал Андрей Павлович. – Все наши разработки отправил в тартарары. Хорошо еще, что мы не успели разъехаться и сумеем на ходу переориентироваться.

– В данной ситуации, – сказал Яковлев, – пожалуй, целесообразно взять Сугонюка, а Иванова оставить. Только ссадим его с колес, найдем техническую причину: нарушение правил уличного движения, неисправность машины, старые скаты…

Борис Евсеевич буквально наступил на горло собственной песне. Я по себе знаю, как трудно расставаться с идеей, которую выносил, с которой сжился, убедившись, что она верна. Но идеи вызываются к жизни ради определенного дела.

– А если не трогать обоих? – размышлял я вслух. – Сугонюк связан с Ивановым. Того немедленно предупредят и дадут задание проверить. Факты подтвердятся: Чухлай погиб самым банальным образом.

– Петр Ильич, не забывайте о времени! Его у нас в обрез. Давайте пойдем по самому простому и надежному пути, изолируем Сугонюка, лишим его возможности сообщить о смерти Чухлая и воспользуемся теми сведениями, которые сумеем из него выжать.

«Выжать… Пожалуй, Андрей Павлович прав, так вдруг Сугонюк не разоткровенничается, – подумал я, – хотя мы знаем о нем вполне достаточно, и если правильно использовать имеющиеся сведения…»

На том и порешили.

– Берите, Петр Ильич, в помощники Истомина. Самолет доставит вас в Светлово, – распорядился Борзов. – Время не терпит.

– А что делать с Пряхиным? Надолго разлучаем его с Истоминым? – поинтересовался Яковлев.

– По обстоятельствам. Займите на это время чем-нибудь.

Пока вызывали Истомина, вернулся старшина, проверявший больничный лист. В травматологии Селиверстов не лежал, на амбулаторный прием к хирургу приходил, приносил акт автоинспекции о том, что его сбила неизвестная машина. Врача, выдавшего больничный, призвали в армию.

Впрочем, со смертью Чухлая эти сведения в значительной мере потеряли свою ценность.

По внешним данным лейтенант Истомин был совершенно рядовым человеком. Сутуловатый. Гимнастерка, брюки, сапоги, шинель, фуражка надежно послужили воину и поизносились, пока он был в окопах. Неказист, неприметен. Что ж, пожалуй, эти качества окажут добрую услугу во время работы в подполье.

По дороге на аэродром я объяснил ему суть предстоящей операции. Он задал мне несколько вопросов, сразу охарактеризовавших его как довольно опытного оперативного работника. «Когда будем брать? Днем? Ночью? В доме? Вне? Вооружен? Рост? Вес? Не левша?»

Я подробно отвечал на его вопросы. Нарисовал в своем блокноте схемы подходов, расположение служб во дворе, комнат в доме, прикинул, куда и в какое время может отлучиться Сугонюк по хозяйственным надобностям и как мы этим можем воспользоваться. Рассказал о независимом характере пса Пана.

Истомин мягко улыбнулся. Озарилось добротой продолговатое лицо, щедрая улыбка сделала его обаятельным, милым.

– У меня с сельскими собаками пожизненный мир. Дух, что ли, такой. Не трогают: к любой подойду – и не тявкнет.

Пока летели, обсудили с ним несколько вариантов.

– Войти бы без лишнего шума в дом. Ну, к примеру, под видом следователя, – предложил Истомин свой план. – Как-никак, а жена Сугонюка ухайдакала человека. Невольно, не ее вина, защищалась. Но надо в этом обстоятельно разобраться.

Предложение интересное, стоило над ним поразмыслить.

Я думал о моем родном крае: о его славе, о его людях.

…Бывало, летишь ночью, а под крылом море огней. Крупные города, не уступающие многим областным центрам, идут почти один за другим, порою граница между ними чисто условная. Раскидистые, привольные села и старые, оставшиеся от столыпинских времен, хутора.

А сентябрьской ночью сорок первого года за окном самолета царствовала густая темнота. Если и мелькнет огонек, обозначит одинокую ферму или хуторскую халупу, то лишь подчеркнет беспредельность царства ночи.

– Светлово!

Самолетик ткнулся колесами в грунт и вприпрыжку побежал по посадочной дорожке.

К нам подошел капитан Копейка, хотел о чем-то доложить, но увидел Истомина и на полуслове замолчал.

– Это мой помощник. Говорите, – успокоил я капитана.

– Умер на операционном столе, – сообщил капитан. Его жгли эти слова, он давно носил их в себе, а поделиться новостью было не с кем. – Кровоизлияние в мозг. Весь процесс вскрытия я сфотографировал. На всякий случай. Составлен по всей форме акт.

Копейка явно чувствовал себя виноватым. Но смекалистого, расторопного капитана не в чем было упрекнуть.

– Где Надежда? Знает?

– Догадывается. Дежурит в кабинете главврача. Ее супруг – за оградой. Приехали вместе. Как же, беспокоится.

– На ловца и зверь бежит, – сказал удовлетворенно Истомин, будто события так повернулись по его воле. Вообще он был человеком очень спокойным, внешне даже флегматичным.

Копейка не понял реплики. Я пояснил:

– Решено брать. Летели и думали, как вызвать его в Светлово. А Сугонюк здесь.

У капитана – готовый план.

– Зайдем в больницу с черного хода. Наденьте халаты. Его позовет санитарка – побежит как миленький, уж так ему не терпится узнать, что с гостем.

Прежде чем встретиться с Сугонюком, необходимо было побеседовать с Надеждой, разузнать, как реагировал на события Шоха, и исходя из этого выработать тактику будущего допроса.

Когда я приоткрыл дверь в кабинет главврача, Надежда вздрогнула, привстала с дивана. Увидела меня – с невольным облегчением вздохнула.

– Что? – прохрипела она сдавленным шепотом. Это означало: «Умер?»

Я пожал неопределенно плечами.

– Как Шоха-то? Доведался – не обрадовался?

– Язык отняло, – ответила Надежда, начиная освобождаться от скованности. – Ору на него: «Кого в дом привел? Кому с головой выдал?» Хоть бы тявкнул! Ни слова, ни полслова, в летнюю кухню – и к одиннадцатому улью. Затем в подвал. Железный ящичек – под бочку с капустой. Достал автомат, набил деньгами торбу, выправил себе новый паспорт, военный билет и трудовую. Спрятал на огороде, думал, я, дура, не увижу. Пистолетом обзавелся, выгревает за ремнем, под пиджаком.

Приготовился к побегу. Борзов был прав, настаивая на его аресте. Но пока неизвестность мучает Шоху сильнее страха, уж очень ему хочется, чтобы все обошлось, утряслось, успокоилось.

– «Я, – говорит, – съезжу в одно место по делам, а ты напишешь, каким боком все обернется. Только письма в селе не бросай, не поленись, выйди в Светлово на вокзал, заадресуешь в Шахты, до востребования, на Шилова Якова Васильевича». Учил меня, как надо отвечать следователю: «Муж инвалид, поехал в Москву к профессору. Стой, – говорит, – на том, что ты пострадавшего не знаешь. Мужа дома не было, а этот принес кое-что на обмен». Наказал приготовить торбу. Набил ее пожитками, сунул водку, привезенную из Ростова.

Тревога вновь начала мучить ее. Глаза так и молят: «Да не молчи ты!» Спрашивает:

– Умрет Филипп Андреевич? А может, уже отдал богу душу?

– Врачи считают положение безнадежным.

Стала вмиг бело-синяя. Выдохнула:

– Судить будут…

– В любом случае тебя обвинить не в чем. Оборонялась.

Перенервничавший, измученный неизвестностью, сомневающийся и надеявшийся на удачу, терзаемый страхом сидел Прохор Сугонюк под дверями санпропускника. Вышла няня, спросила:

– Ты, что ли, Прохор Демьянович?

– Ну я, – поднялся он с лавки.

– Если ты, то тебя пораненный просит. Врач дозволил, но на одну минуточку. Имей совесть, не задерживайся.

Она заставила его снять шинель. Сугонюк предпочитал одеваться как фронтовик, в военное. Худой, бледный, часто морщившийся от боли в плече, он своим страдальческим видом вызывал сочувствие окружающих, особенно жалели его пожилые женщины. И санитарка расчувствовалась:

– Вот халат тебе поновее. Да одень по-людски, в хирургию идешь.

Возле ординаторской Сугонюка ждал Истомин. В докторском халате, в колпаке.

– Вы Сугонюк?

Тот оробел перед незнакомым доктором. Введя Сугонюка в ординаторскую, где я ждал их, рассматривая шкаф с инструментами, Истомин заворчал на Сугонюка:

– Вы что, никогда халата не надевали? В послеоперационную палату собрались. Завязки на рукавах завязать! Пояс придуман тоже не для красоты.

Сугонюк нервничал, руки не слушались. Схватил завязку зубами.

Истомин запротестовал:

– Рот человека – рассадник самых опасных микробов.

Он помог Сугонюку. Повернул к себе спиной.

– Пояс!

Завязывая пояс, быстро и ловко пустил руку под халат, под пиджак и выхватил пистолет. Сугонюк было рванулся от него, но рядом стоял я, перехватил. Вошел капитан Копейка, дежуривший в коридоре.

В маленьких черных глазках Сугонюка затаился ужас загнанного зверя.

– Здравствуй, Шоха! – говорю ему. – Гора с горой не сходится, а вот человек с человеком – через девятнадцать лет.

Он меня, конечно, не узнал. В белом халате, в колпаке – «профессор».

Капитан Копейка с Истоминым быстро обыскали Сугонюка: на стол легли две запасные обоймы, складной садовый нож, каким можно вооружить десантника, носовой платок, какие-то веревочки, бинт, паспорт, удостоверение, освобождающее от воинской службы.

– А Чухлай оказался расторопнее и догадливее тебя, – говорю ему. – Садись. Может, найдем общий язык?

Сугонюку поставили посреди ординаторской стул. Тяжело плюхнулся на сиденье. Истомин – у него за спиной, капитан Копейка – у дверей. Я перекрыл путь к окну. Поглядев по очереди на всех троих, Сугонюк убедился, что о побеге и сопротивлении думать не приходится.

Сидит – голову втянул в плечи, глаз не поднимает.

– Разбогател ты, Шоха, зазнался, добрых старых знакомых не признаешь. А когда сбежал из банды, избавился от гвоздей, которыми батька Чухлай хотел распять тебя на опушке леса, ты пришел ко мне: «Помогите!» И у нас с тобой состоялся долгий разговор. Ты рассказывал, я записывал, потом ты читал и под каждой страничкой расписался. Спасибо за сведения, воспользовались ими, банду разоружили, Чухлая взяли. Правда, потом он все же ушел. Но теперь вновь встретились. Он понимает ситуацию, у нас с ним состоялась неплохая беседа. Что интересно, Филипп Андреевич не догадывается, кто же передал его в руки чоновцев. На Черногуза грешит, тот умер, так дочерей и племянниц готов вырезать. А если он почитает протоколы, подписанные Шохой?

Сугонюк глянул на меня исподлобья. Тяжелый, злой взгляд передал всю его ненависть. Мог бы – укусил, как ядовитая змея.

– Кстати, – продолжал я как ни в чем не бывало, – Чухлай убежден, что «несчастный случай» организовал ты, польстившись на деньги, спрятанные в подвале под бочкой с капустой. И жена действовала по твоему наущению.

Сугонюк в отчаянии рванулся было ко мне, но Истомин ловко усадил его на место. Шоха застонал в бессильной ярости, потом вдруг выругался зло. Это была нервная разрядка.

– Я его деньги – в нужник на гвоздик! Своих хватало! Жил человеком. Он явился, запутал, а теперь заложил с потрохами! Сука мартовская!

Шоха сник, стал удивительно похож на выжатый лимон: лицо морщинистое, желтое. Глаза слезятся.

Я подал ему воду в стакане. Схватил двумя руками, пьет – зубы бьются о граненое стекло. Выждав с минуту, дав ему прийти в себя, говорю:

– Ну, что ж, Шоха, продолжай свой рассказ, начатый девятнадцать лет назад. Будешь таким же откровенным, может, в чем-то и пособлю.

…Чухлай разыскал Сугонюка в тридцать шестом году. Явился летом прямо на пасеку, которую вывезли на гречку. Сгреб, избил: «Думал, заложил меня гэпэушникам – и концы в воду!» Шоха божился и крестился, что никого «не закладывал», а из банды сбежал со страху. «Не ушел бы, изувечил ты меня, Филипп Андреевич». Тот подтвердил: «Скормил бы, как падаль, мухам! Но это и сейчас не поздно сделать!» Вначале задания были «простыми»: что-то перепрятать, рассказать о колхозах Александровки, о настроении людей. И походили эти беседы на приятельскую встречу – всегда за чаркой, при хорошей закуске. Потом Чухлай исчез, вместо него появился другой. Передал книжки по радиоделу: «Учи». Учил. Ездил к нему в Ростов, «сдавал экзамены».

Говорю, как бы между прочим:

– Иван Степанович – радист классный, есть чему у него поучиться.

Сугонюк уставился на меня. Он мог подумать только одно: все эти сведения сообщил Чухлай. И в нем родилось естественное чувство обиды. Он в душе восстал против своего шефа, который вырыл яму, столкнул его туда, а потом бросил на произвол судьбы, не оставив даже надежды на помощь. Я и добивался именно такой реакции. За обидой на предавшего сообщника должна последовать злая откровенность, и она пришла.

– А Иван-то Степанович – совсем не Иван Степанович. Его мать жила в Штеттине, в прошлом году умерла. Сам слыхал, обговаривали с Чухлаем, какой ей поставить памятник.

Иванов – немец. Причем не из тех, которые живут в Донбассе с незапамятных времен, а из приезжих. Но сыну – уже семнадцатый. Давно же он у нас окопался. Яковлев делал запрос на родину Ивана Степановича Иванова. Такой человек когда-то существовал. Старики односельчане припоминают, будто Ивашка Иванов в первую империалистическую пропал без вести. И вот с его документами в России появляется совсем другой человек.

Спрашиваю:

– Когда Чухлай вернулся из Германии?

Шоха пожал плечами:

– Он не раз туда-сюда кочевал. Пожалуй, там жил больше, чем здесь: даже фамилию немецкую приобрел. Он у них в чинах, в партии состоит.

Бывший атаман стал национал-социалистским функционером! Впрочем, вполне логично. Чухлай ушел за границу в начале двадцатых годов – время «пивного путча» Гитлера. Поняв, что немецкий национализм живуч, Чухлай сделал ставку на фашизм, идеологию, очень близкую его натуре. (За вандализм, проявленный им в годы командования бандой, сейчас Чухлая нарекли бы фашистом.)

– А я-то удивляюсь, откуда у него такая кличка, – говорю Сугонюку, давая ему новую зарядку на исповедь.

Но, пожалуй, перестарался. Шоха совсем опешил. Проглотил вязкую слюну, душившую его, и глуповато уставился на меня.

– Так вконец раскололся! – ужаснулся он. – А я-то думал, что Филипп Андреевич – камень. В песок перетрешь – капли не выдавишь.

Оценив обстановку, я решил прекратить первый допрос. Шоха буквально отупел от навалившихся на него событий.

– Готовьте машину, – говорю Истомину. – Желательно крытую. Прохор Демьянович приглашает нас в гости. Когда выходишь на связь? Завтра? – спрашиваю Шоху.

Он кивнул.

– И что должен передать?

– Ответ получить. Я же сообщил, как все стряслось. «Так-таки успел…»

Арест, а особенно навязчивая мысль, что Чухлай «раскололся», быстро и основательно доконали Сугонюка. Мне казалось, что он вполне может продолжить игру уже в нашу пользу. И жаль, если такая возможность останется неиспользованной.

– Угробить самого Чухлая! Думаешь, тебе это простили бы?

– Я-то тут при чем, – пробурчал он. – У Надежды с ним свои счеты. Только я думал, за давностью все забылось, ан нет. Я так и доложил.

– А что ты думаешь о «Есауле»? – спрашиваю его.

– О каком? – удивился он. – Никого под такой кличкой не знаю.

На нет и суда нет. Я вопрос задал на всякий случай, почти убежденный, что Сугонюк – не та фигура, которая знает столь далеко идущие планы.

Истомин доложил: «Машина готова».

Прежде чем уехать, мне надо было поговорить с Надеждой.

Она по-прежнему сидела в кабинете главврача. Подняла на меня глаза, ждет решения своей судьбы. Подсел к ней на диван, погладил короткопалую руку, лежавшую на валике. Надо было сказать что-то важное. С этой минуты ее жизнь давала крутой крен. Но у меня не было утешительных слов.

– Так и будем играть в молчанку? – первой не выдержала она. – Говори, все одно догадалась: Филиппу Андреевичу – царство небесное, а я – овдовела, Шоху ты теперь загребешь. – Она говорила не только с болью, но и со скрытой обидой. – Без меня похоронят? Или дозволишь по христианскому обычаю? – и уже просто, по-человечески пояснила: – Чувствую себя виноватой: убила. Хочет душа откупиться…

– По поводу похорон ничего сейчас сказать не могу, а попрощаться… Труп в морге.

– И в моих глазах он не герой, – пояснила она. – Пристрелили бы – стороной обошла, а тут – мой грех.

– Скажу Игорю Александровичу. А сейчас тебе уснуть бы. Извелась вся.

Я уже был в дверях, когда она сердито спросила:

– Говоришь «до свидания», а меж слов чую: на веки вечные – «аминь!».

Я дважды вырвал ее из привычной жизни и уже не имел морального права уйти, не открыв какую-то перспективу.

– Захочешь – до победы будем рядом.

У нее вырвался вздох облегчения.

– Давно захотела, от той поры, как признал меня на окопах.

Можно было считать, что с арестом Сугонюка пеленгаторы свою роль выполнили, пора возвращаться им восвояси.

Мы заехали за Князевым. И вот от него я узнал еще одну новость. Оказывается, пеленгаторы перехватили последнюю радиограмму Сугонюка, он вышел на старой волне, зашифровал отработанным шифром.

А новый? Личный шифр Чухлая? Почему Сугонюка с ним не ознакомили? Особая мера предосторожности? Или что-то такое, нам пока неизвестное?

В имение Сугонюка решили войти привычным для хозяина путем – задворками. На всякий случай Истомин примкнул задержанного к себе наручниками.

Шоха достал из собачьей будки ключ, открыл дом.

Вошли. Истомин снял наручники.

Сугонюк долго растирал руку и с тревогой озирался по сторонам.

– Будь хозяином, – говорю ему. – Сам сядь, гостей приглашай. Беседа наша не закончена.

Я – на диване с высокой спинкой, похожей на потешный старинный замок: башни, домики, мостики. Шоха – на стуле возле стола. Ждет моих вопросов.

– Почему Чухлай сам шифрует свои донесения? Не доверяет тебе?

Мнется, не знает, что ответить.

– Если меня не касалось – я не лез, Филипп Андреевич любопытных не любит. Раз сам – значит, так ему надо.

В своей радиограмме Сугонюк выражал надежду, что все обойдется: «Мою жену тут все знают, никто не удивляется. А документы у Пятого – в порядке, выдержат любую проверку».

Говорю ему:

– Что ж, Прохор Демьянович, заготовим еще одну телеграмму. Не возражаешь?

– Какую? – спросил он настороженно.

– «Видел Пятого, чувствует себя сносно. Поговорить не удалось, дали на свидание три минуты, и все это время присутствовала медсестра». Заодно надо справиться, что делать с контейнерами. Пятый может пролежать в больнице с месяц, у него сотрясение мозга.

Сугонюк с явным безразличием ответил:

– Передам. Теперь все равно.

Но он не мог не понимать, что означает это согласие: затевается игра с гитлеровской контрразведкой, и он в ней – первая скрипка.

Надо признаться, я не ожидал, что он так быстро поддастся. Почти без сопротивления. А я готовился к напряженной борьбе. Удача! Но какая-то горчинка в этом была, Сугонюк сломался. Не я его одолел, а он сам рухнул, как старый, ветхий домишко. Хватит ли у него внутренних сил, чтобы подняться и своим упорством, невероятной трудоспособностью, преданностью искупить ту огромную вину перед Родиной, которая за ним накопилась?

– Теперь ответь мне вот на какие вопросы: что ты делал позавчера на ростовской толкучке, как дал знать о себе Иванову и о чем договорились с ним на Таганрогском шоссе?

Ерзает Шоха на стуле, будто на гвозде сидит: и так повернется, и эдак.

– Выходит, водили меня?

– Нет, не тебя, а Иванова и Архипа Кубченко. Заодно держали на примете дом его матери, где прописан Николай Николаевич Селиверстов.

– Что же вы тогда с нами в кошки-мышки играете! Давно бы всех к ногтю.

– А куда спешить? – отвечаю спокойно. – Может, еще каких гостей бог пришлет, а ты поможешь их взять и тем самым заслужишь у Советской власти снисхождение. Когда прибудут?

– Не знаю, – промямлил он, – но вскоре. Может, Филипп Андреевич затем и вызывал к себе Иванова. А видел он меня на базаре. Выменял я водку, прохожу мимо него, он шепнул: «В пятнадцать на таганрогском КПП».

«А вот эту встречу Шохи с Ивановым наши следопыты проморгали, – подумал я. – Сосредоточили все свое внимание на водочных королях…»

– Когда и где должны встретиться Чухлай с Ивановым?

– Послезавтра у меня в доме. Иванов работает в заготконторе. Приедет покупать у людей скот.

Впереди еще два дня, есть время сориентироваться. Посмотрим, что ответит Шохе центр.

Следующим вечером Сугонюк вышел в эфир. Для того чтобы все было логичным и естественным, текст телеграммы составлял он сам, я лишь дал ему мысль: пусть использует привычные для него обороты речи. Шоха зашифровал, Князев на всякий случай проверил. Ответ пришел резиновый: «Все оставить на своем месте. Пятый выйдет из больницы – решим. Регулярно информировать о его здоровье».

Если бы кто-то из моих людей допустил ошибку, подобно чухлаевской, что бы я посоветовал остальным? Немедленно принять все меры предосторожности: рацию и контейнеры переправить в иное место, Сугонюку временно исчезнуть, установив за своим домом скрытый контроль. Но германский центр не дал своему никаких конкретных указаний. Это настораживало.

Подождем Иванова. Только не ссадили бы наши его с машины, не лишили транспорта.

Я с Ростовом поддерживал связь по рации взвода оперативной службы. Передал Яковлеву новости. Он меня разочаровал. «Уже ссадили. И основательно. ЗИС шел впереди, неожиданно затормозил. Газик Иванова налетел на кузов, разбил свой радиатор».

Оставалось надеяться на изворотливость самого Иванова.

Мне хотелось, чтобы Надежда подзадержалась в Светлове. Уж очень неестественно выглядело бы совместное проживание под одной крышей: она, Сугонюк и мы с Князевым и Истоминым.

Но предупредить капитана Копейку я не смог. Надежда вернулась на следующее утро.

Встречал ее на веранде Истомин, проводил в одну из дальних комнат, где у нас с нею и состоялся разговор.

– Слово свое держу, до победы вместе. Пока поживу в твоем доме. Не возражаешь?

– А Шоха где? – поинтересовалась она.

– Здесь же. Тебе с ним лучше не видеться. Он не должен знать о смерти Чухлая.

– С Шохой, как и с Чухлаем, у меня все в прошлом. Выслужит он у вас помилование, не выслужит, наши с ним стежки-дорожки разбежались.

Она говорила это спокойно, будто о чем-то давно решенном или само собою разумеющемся.

– Но в любом случае он не должен подозревать о нашем с тобою «родстве».

Она все понимала.

– Чужие, впервые встретились.

Началась жизнь взаперти. Мы, четверо мужчин, днем на улицу не выходили, нашим информатором и снабженцем была Надежда.

Но принятые меры оказались бесполезными, Иванов в условленное время не появился. Тут, конечно, дело не в транспорте. Если Чухлай вызывал его по поводу прибытия «гостей», а Иванов знал это, то все равно добрался бы до Александровки. На попутной машине.

Сугонюк понимал, в какую сторону поворачивают события, и предложил:

– Может, отбить еще одну телеграмму? «Жена вернулась из больницы, проведывала Пятого. Он приглашает к себе. Надо ли являться?»

«Если он проявляет инициативу – это уже хорошо», – подумал я.

Гитлеровский центр ответил: «Побываете у Пятого, доложите его соображения».

– Ну что, Прохор Демьянович, – говорю Сугонюку, – как будем выкручиваться?

– И в самом деле, проведаю Филиппа Андреевича. Что-то скажет же. – Видя мое несогласие, поспешил заверить: – Я к нему уже не вернусь. Сколько смогу помогу вам. А там уж сами решайте.

– Вряд ли сейчас врачи дадут добро на свидание. Раскинем мозгами, что бы он мог такое важное передать им?

– Ждет большую группу с той стороны. Уже и место выбрано.

– Люцерна, где сам десантировался?

– Угу. Об этом и должен думать.

– И мы о том же. От нас ждут ответа через день.

Но тут меня начали одолевать сомнения.

– Прохор Демьянович, а не было у Чухлая запасного варианта приема десанта? Операция важная, такие без запасного варианта не разрабатываются.

Он пожал плечами:

– Может, и был… Филипп Андреевич накануне того, как в Ростов меня отрядить, спрашивал: давно ли я бывал в тех местах, где его армия штаб держала. А я там носа не показывал с тех пор, как ноги из чухлаевской черной армии унес и к вам за помилованием прибег. Филипп Андреевич на такое мое признание говорит: «Ну и остолоп ты, Шоха! Места там скрытные, надежные, а в нашем деле такие надобно знать; как свою кровать».

Этот разговор с Сугонюком натолкнул меня на мысль срочно отрядить капитана Копейку, моего верного и надежного помощника во всех самых трудных делах, к Караулову с тем, чтобы Иван Евдокимович с бойцами будущего партизанского отряда взял под особый контроль места, где когда-то отсиживалась банда: бывший командир чоновского отряда не мог их забыть, там погибли наши друзья Кряж и Леня Соловей, там Караулову сдались в плен остатки банды.

Так я и сделал: послал в Ивановку к Караулову капитана Копейку.

В тот же вечер Сугонюк добровольно вернул мне свои фальшивые документы и деньги, спрятанные на огороде: бежать он не собирался, и я решил отменить ночные дежурства внутри дома.