Перед светловским подпольем ставилась особая задача: вести глубокую разведку в тылу вражеских войск. Каких-то значительных партизанских рейдов в условиях малолесья организовать было невозможно. А вот постоянный, систематический сбор всесторонней информации буквально обо всем, что будет происходить на оккупированной территории, мог дать многое. Знать о намерениях врага, о его приготовлениях – значит получить одно из решающих преимуществ.

Светловское подполье с его двумя партизанскими отрядами было небольшим, но очень важным звеном в продуманной и хорошо организованной системе борьбы с оккупантами в Донбассе.

В те последние дни перед оккупацией Сомову как секретарю подпольного райкома, в состав которого входили Караулов и Лысак, а также Яковлеву, отвечающему за безопасность организации, довелось трудиться без устали. Допросы Крутого подтвердили, что ему, а следовательно, и фон Креслеру было известно многое о будущем светловском подполье. Прежде всего обоим партизанским отрядам довелось заново организовывать свои базы. Но лучшие места были уже использованы. К тому же и сроки не позволяли сделать хранилища добротными, а землянки удобными: строилось все наспех. Правда, основные хлебные запасы сумели перепрятать, а вот часть картошки и свеклы так и осталась в буртах на старых базах.

Еще труднее было сменить адреса явок, вывести из-под возможного удара людей, которых Сомов подбирал долго и тщательно. Конечно, проще всего – влить раскрытых связных и хозяев явочных квартир в партизанские отряды. Но кем их заменить? Кого оставить на легальном положении в Светлово и в селах? Тут доверишься далеко не каждому. Подбирали нужных людей. Опережая события, перевели на левый берег Светлой и укрыли в тамошних лесах небольшой отряд Лысака, состоявший в основном из городских коммунистов и комсомольцев. Контрразведывательную работу в этом отряде должен был вести капитан Копейка. Караулов тоже отправил своих людей на базы, ожидая, когда фронт перекатится через район. С Карауловым из наших оставался Яковлев.

Проследив за тем, чтобы члены подпольного райкома укрылись в безопасных местах, Сомов стал готовиться к переходу на нелегальное положение. Он должен был отправить в Ворошиловград машину с районным архивом, а те документы, которые не умещались в полуторку, – сжечь. Разных бумаг набралось порядочно, каждое из учреждений, естественно, считало, что его архив – очень важен для работы в будущем, вот и старались спасти то, что сами должны были уничтожить в соответствии с распоряжением.

Сомов сидел в кабинете, поджидая шофера полуторки, которого он отпустил домой за провизией в дорогу и теплыми вещами. Николаю Лаврентьевичу стало грустно. Тягостное прощание… Подошел к окну и стал наблюдать за площадью. Шофер задерживался. «Чего он запропастился!» – подосадовал Николай Лаврентьевич.

Комиссар дивизии, обороняющей Светловский рубеж, предупредил Сомова как председателя райисполкома, что с наступлением темноты основные части могут отойти, оставив лишь заслон. А сколько он продержится? Единственная надежда, что гитлеровцы, желавшие воевать с комфортом: вовремя есть и пить, вовремя ложиться спать и вставать, – не сделают попытки прорвать нашу оборону ночью, не заметят отхода основных сил.

Часам к трем за секретарем подпольного райкома партии должен был заехать Караулов. А до этого срока необходимо отправить архив.

Николай Лаврентьевич увидел, как пересекает просторную площадь раскрашенная зелеными полосами, заляпанная грязью «эмка». Подъехала к зданию райисполкома. Из машины выпрыгнул человек, одетый в шинель, туго перетянутую портупеями.

«Кто бы это мог быть? – удивился Сомов. – На легковой машине… Все штабы уже ушли из города».

Посетитель стремительно поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Гулко вторило опустевшее здание его резким шагам. Вот он уже на пороге.

– Никитин Ярослав Игнатьевич, собкор «Правды», – представился он.

Корреспондент «Правды», видимо, воинского звания не имел: в петлицах никаких знаков различия. Ему было лет тридцать—тридцать три. Беловолосый. Голубые внимательные глаза. Весь его вид говорил о том, что он чертовски устал. Но все-таки выкроил время – побрился.

Николай Лаврентьевич пожал руку гостя:

– Сомов.

– Николай Лаврентьевич! – Гость обрадовался встрече. – Значит, я попал по адресу, – не без удовольствия заключил корреспондент. – Именно к председателю Светловского райисполкома мне вчера в обкоме и рекомендовали зайти.

При этих словах чувство неловкости, способное перерасти в настороженность, которая возникает при неожиданной встрече в сложной обстановке двух незнакомых людей, начало в Сомове угасать.

«Корреспондент «Правды» Ярослав Никитин!» – Николая Лаврентьевича словно бы осенило. – Простите, это ваши репортажи читал я о дрейфе зажатого льдами ледокола «Седов»?

– Далекая молодость… Первые мои материалы в центральной прессе.

– А… о событиях в Испании? – осторожно выспрашивал Николай Лаврентьевич.

Никитин посуровел:

– Барселона, Гвадалахара, Мадрид… Это были первые бои с фашизмом. Но в ту пору еще слишком много было равнодушных. Средний буржуа не хотел поверить, что фашизм лютый враг всего человечества. А сейчас за эту близорукость расплачиваются и Франция, и Англия, да и вся Европа. – В словах Никитина звучала грусть. – Наверно, подумали: «Не излишне ли оптимистичен корреспондент? Враг – на пороге Донбасса, а Ярослав Никитин об освобождении Европы от фашизма…» Но мне такую уверенность дает то, что я видел, отступая, сюда от границы: нет предела воинскому мужеству нашего народа, его любви к Родине, которая попала в беду. Не читали мой последний очерк «Увидел фашиста – убей его!»? О подвиге артиллеристов в боях за Харьков. Один расчет прямой наводкой расстрелял шесть танков.

Сомов этого очерка не читал. Стало неловко.

– Знаете, захлопотался. Дела…

Никитин расстегнул планшетку и извлек уже потрепанную газету.

– Вот.

Сомов с благоговением держал в руках номер. «Правда». Когда еще доведется ее читать!

На второй полосе внизу крупным, броским шрифтом заголовок: «Увидел фашиста – убей его!» И рисуночек: пушка, возле нее бойцы, а впереди дымятся вражеские танки. Под очерком подпись: «Ярослав Никитин. Наш спецкор».

Как хотелось Сомову оставить газету у себя! Но он вернул ее, понимая, что у корреспондента – единственный экземпляр.

Никитин расстегнул шинель и, достав из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение личности, протянул его председателю райисполкома.

Сомов сличил фотокарточку с оригиналом, переспросил фамилию, имя, отчество и только после этого вернул удостоверение. Корреспондент воспринял перепроверку как должное: Светлово – прифронтовой город, бдительность должен проявлять каждый.

– Да, ситуация, скажу я вам! – посетовал корреспондент. – Километрах в тридцати выше по Светлой немцы захватили на левом берегу плацдарм, готовят переправу. Подполковник, проверяющий мои документы при въезде в Светлово, предупредил: немецкие танки могут в ближайшие часы перерезать шоссе. Тогда ни на Ростов, ни на Ворошиловград не прорвешься.

Сомову показалось, что гость, проявляя особую тактичность, заботится о нем, председателе райисполкома. И ответил мягко:

– Я-то дома. А вот вы…

– Такова уж моя служба: отходить с последними частями, – пояснил корреспондент. – В Молдавии довелось побывать в окружении. Едва выбрался. Хорошо еще, что меня взяли под свое покровительство моряки с Днестровской флотилии. Отчаянные ребята.

В душе Николая Лаврентьевича начало зарождаться теплое чувство к этому бывалому человеку. Он, не видевший фашиста вблизи, проникался невольным уважением к фронтовику.

– Николай Лаврентьевич, вы, конечно, знаете, какое внимание уделяет наша газета всесоюзной кочегарке. Мы намерены и впредь давать информацию о том, как живет и борется оккупированный Донбасс. Конечно, никаких конкретных фамилий: оставим инициалы или подпольные клички. Вот я и прибыл, чтобы просить вас стать нашим партизанским корреспондентом.

Где-то в тайниках души у Николая Лаврентьевича теплилась мыслишка: «Придет время, тайное станет явным. И тогда…» Но до этого «тогда» было еще очень далеко. Никитин о том же:

– Война. Не все герои вернутся с поля брани со щитом, как говорили древние. Но нельзя предавать забвению имена погибших.

Сомову нравился такт, с которым говорил корреспондент «Правды» о делах, не подлежащих огласке.

– Но как же я передам материалы? – спросил он с невольным сомнением.

– Свои-то будете отправлять по служебным каналам. А среди них весточку для меня. И пометьте: «Передать в «Правду» Никитину». Путь долгий, но иного мы с вами не придумаем.

– Что ж, попробую, – невольно смущаясь, пообещал Сомов.

– Район Светлово чересчур бойкий, и немцы тут будут всегда начеку, так что вдруг к вам не прорвешься. Но убежден, что рано или поздно кто-то из корреспондентов все же проведает вас.

– Мы на своей земле, – не без гордости ответил Николай Лаврентьевич.

– На своей-то на своей, – рассуждал корреспондент, – да условия… Ну, у самого подполья есть возможность вести активную борьбу: распространять нужные слухи, организовывать разного рода саботаж. А хорошего простора для маневра – нет. Настоящие леса только в районе Ивановки. Ну сколько их? Вот в Белоруссии – это леса! И партизаны там – хозяева положения.

Сомов невольно помрачнел. Вспомнилось сразу многое: десант в районе Ивановки, предательство лесничего Крутого. «Не так-то все просто, как представлялось в самом начале. И прав Никитин, бывалый человек, в Белоруссии подполью вольготнее, стало трудно в городе – подались в леса. А тут куда?»

Никитин начал собираться:

– В партизанские корреспонденты вас завербовал, пора и в дорогу. Второй раз попадать в окружение не имею желания. А немцы уж очень ловко клепают «котлы». Не успел оглянуться, чуть замешкался – и попался. Разведка у них поставлена, скажу я вам! Есть чему поучиться.

Он пожал Сомову руку.

Николаю Лаврентьевичу стало неудобно за свое негостеприимство: не догадался спросить гостя, когда тот ел последний раз.

– Извините, Ярослав Игнатьевич, за такой прием. На полчасика зайдемте ко мне, я тут неподалеку живу. Правда, бобылем.

– Боюсь, не попасть бы впросак, уж очень рьяно наступают немцы.

– А мы по-мужски, на ходу. И в дорогу кое-что возьмете. Неизвестно еще, когда отоварите аттестат.

Они вышли на улицу, Никитин вспомнил:

– У меня в машине есть фляжка спирту.

– Ну что вы, Ярослав Игнатьевич, водочку найдем, – возразил Сомов.

Он взял корреспондента под руку и повел к себе.

Зайдя в небольшой глухой дворик председателя райисполкома, Ярослав Игнатьевич вздохнул:

– А здесь все как в мирное время.

Еще больше удивил его уютный полумрак тихой квартиры. Увидев небольшой портрет, вправленный в красивую рамочку, спросил:

– Жена?

– Да, – с грустинкой ответил Сомов. – Сейчас, наверно, уже в Куйбышеве.

Никитин долго смотрел на портрет.

– Разрешите ознакомиться с дарственной надписью? Любопытен, как все журналисты.

– Пожалуйста, секретов тут нет.

Корреспондент с явным удовольствием прочитал вслух:

– «Оксана Григорьевна Сомова. 1 мая 1941 года», – поставил портрет на место. – От Ростова и Ворошиловграда теперь все дороги идут к Волге. Вполне возможно, что судьба и меня занесет в Куйбышев.

– В таком случае, может быть, проведаете моих? – осторожно, с надеждой спросил Сомов. – Я бы дал адрес своей сестры.

– Что ж, – согласился корреспондент, – с удовольствием поведаю Оксане Григорьевне о нашей неожиданной встрече.

Николай Лаврентьевич засуетился в поисках конверта. Он почему-то считал, что адрес надо обязательно написать на конверте. Подумал и вложил туда фотокарточку Оксаны, извлеченную из рамочки.

Такое уж правило у подполья: никаких фотокарточек. Он давно отправил семейный альбом к сестре. А вот эту Ксюшину фотокарточку оставил. Думал уничтожить ее в последний момент.

Николай Лаврентьевич приложил коротенькое письмо: «Оксане и моему маленькому сынуле от папки. Вспоминайте, как мы были вместе».

Пока Сомов писал, а потом готовил на стол, Никитин подошел к пианино, снял чехол, открыл крышку и долго смотрел на клавиши.

– Когда-то я мечтал стать музыкантом. Но родители были против, особенно отец, считавший, что Родине надо служить не музыкой, а оружием.

– Он военный? – поинтересовался Николай Лаврентьевич.

– Да. Кадровый.

Ярослав Игнатьевич пододвинул стул и сел к пианино. Он играл без нот, по памяти. Прикрыл глаза, руки привычно забегали по клавишам. Казалось, не играет, а думает вслух или мечтает. «Сказ о Родине». Оксана тоже играла это, но хуже и по нотам. «Какой молодец Ярослав Игнатьевич», – думал Сомов.

Музыка на какое-то мгновение заставила забыть о горькой действительности, о войне.

Сели за стол. Никитин предложил тост:

– За победу. Далекую, но желанную. Наполеон дошел до Москвы и завяз в просторах России. Гитлер, конечно, не Наполеон, у него современнейшая армия: танки, самолеты. Но если потребуется – отойдем за Урал. Рано или поздно немцы все равно выдохнутся.

– Да, вы правы, – согласился с ним Николай Лаврентьевич, хотя все в нем уже сопротивлялось такому предположению.

Он увидел в окно, как во двор въезжает, придерживая калитку нагайкой, Караулов, ведя в поводу вторую лошадь, предназначенную для Сомова.

– Ну вот, пришло время расставаться.

Караулов распахнул дверь, с порога пробасил:

– Пора! – но, увидев постороннего, осекся.

Сомов представил гостя:

– Знакомься, Иван Евдокимович! Корреспондент «Правды» Никитин Ярослав Игнатьевич.

– Терпеть не могу журналистов, – простодушно, откровенно сказал Караулов, пожимая руку корреспонденту. – За ради красного словца и батьку родного не пожалеют.

– Видать, мои коллеги насолили вам? – улыбаясь, спросил Никитин.

– Было дело, – добродушно ответил Иван Евдокимович.

– Проводим корреспондента, – предложил Сомов. – Его машина у райисполкома. Ярославу Игнатьевичу надо на Ростов.

– На Ростов? – подивился Караулов. – Немец уже в Горовом, а вы тут водку пьете!

– Горовое – шахтерский поселок на левом берегу Светлой, в сорока двух километрах от города, – пояснил гостю Николай Лаврентьевич.

Никитин начал оправдываться перед Карауловым:

– Вторую неделю одной печеной картошкой да спиртом питаюсь. Не устоял против всего этого, – кивнул он на стол с остатками закуски. – Но мне действительно надо в Ростов.

В это время резко защелкали зенитки, укрывшиеся в оголенном осенью соседнем саду. Часто, дробно: дзынь-дзы-ынь. Мелко задрожали в окнах стекла, перехваченные крест-накрест бумажными полосками. Застонало небо от грозного, мощного гула.

Караулов метнулся к окну. Глянул вверх и невольно выкрикнул:

– Матинко! Да сколько их на нашу голову?

– Значит, переправа еще держится, – сделал вывод Сомов. – И откуда у тебя, Иван Евдокимович, сведения, что фашисты в Горовом?

– Форсировали Светлую южнее Ивановки. И я во весь опор сюда.

– Может, наши отбились? Ну чего бы немцу так наседать на переправу, если он перешел Светлую?

– За распространение злостных слухов… – шутливо сказал Никитин и погрозил Караулову пальцем.

Тот возразил:

– Сцапать себя на печи не позволю!

Волнами шли самолеты.

В диком страхе заржали привязанные к воротам кони. Карауловский Ветер совсем ошалел, рвется прочь от ненавистного для него рокота.

У Сомова во дворе была выкопана щель. В это узкое убежище и забились трое мужчин.

Бомбежка утихла лишь с наступлением сумерек.

– Что там с моей машиной? – начал тревожиться Никитин.

– Надеюсь, что шофер догадался укрыться где-нибудь, – успокоил его Сомов.

Все трое поспешили на площадь. Вышли к райисполкому и… не узнали местности: пустырь пустырем, на котором догорают головешки. От трехэтажного здания райисполкома осталась лишь передняя стена. Она высилась на фоне мутного неба зловещей тенью.

При виде этого хаоса Николай Лаврентьевич встревожился. «Там, в кабинете, несгораемый шкаф!» Он кинулся было к пожарищу, полез по дымящимся обломкам. Но тут вдруг рухнула стена. Все заволокло густой пылью.

– Ты рехнулся! – закричал на него Караулов.

– Сейф, – оправдывался Сомов. – Я же сюда должен был еще вернуться.

Никитин покачал головой:

– Все погибло.

По ту сторону обвалившейся стены лежала на боку и тлела машина корреспондента. Рядом с передним колесом в неестественной позе – шофер.

Никитин подошел к нему, встал на колено, приподнял голову. Потом медленно положил ее на прежнее место.

– Он был для меня очень близким человеком: от Кишинева до Светлово – по всем дорогам вместе…

– Ситуация, – посочувствовал корреспонденту Сомов. – Как же вы теперь до Ростова доберетесь? Может, отдать вам своего коня?

– А вы? – спросил Никитин.

Николай Лаврентьевич не ответил. Он обратил внимание на уцелевший чудом райисполкомовский гараж, в котором стояла полуторка с архивом.

– Если машина не повреждена, мы вас отправим, – пообещал Сомов корреспонденту.

В это время прибежал шофер.

– Танки и конница обходят Светлово, – выкрикнул он и лихорадочно начал освобождать от обломков выход из гаража.

Тревога водителя передалась Никитину. Он стал помогать шоферу.

– Да, надо спешить, а то попадем как кур во щи.

Сомов встревожился за архив.

– Сахненко, – обратился он к шоферу, – сгружайте документы, сожжем их.

Но тот выкрикнул прямо в лицо председателю райисполкома:

– Немцы под городом! Не хотите угодить к ним в лапы, садитесь в машину!

– Сгружайте архив! – потребовал Сомов. – В нем судьбы многих людей. Врагу такое не должно попадать.

Но шофер забрался в кабину и включил скорость.

– Посторонись, кому жизнь дорога!

Сомов, не ожидавший такого оборота дела, отпрянул в сторону. Никитин прыгнул на подножку:

– Стой!

Он хотел вывернуть руль, но шофер ударил его тяжелым монтировочным ключом. Машина резко дернулась, и Никитин свалился, ткнувшись головой о булыжную мостовую.

Когда машина поравнялась с Карауловым, тот успел схватиться руками за борт. В каком-то невероятном акробатическом прыжке взметнулось большое тело.

Полуторка помчалась прочь, виляя из стороны в сторону. Но вот она остановилась, потом повернула назад.

Шофер сидел уже притихший, смирившийся со всем. Из его рассеченного лба текла кровь.

А Никитин лежал на мостовой и стонал. Сомов попытался посадить пострадавшего.

– Что с вами? – спросил подошедший Караулов, убирая в кобуру маузер.

– Кажется, рука сломана и головой ударился.

– У-у! – погрозил Караулов шоферу и приказал: – Разгружай!

Раскрыв кузов, тот влез наверх и начал сбрасывать тюки.

Никитин хотел приподняться, но охнул:

– Рука…

– Если бы тебе не в Ростов, я бы этого прощелыгу, как предателя! – зарычал Караулов, пытавшийся снять с Никитина шинель.

– Больно, – сквозь зубы процедил тот.

Караулов извлек из-под куртки широкий охотничий нож с костяной гнутой ручкой, разрезал рукав шинели. Приподнял руку корреспондента, пощупал вздувшийся бугорок.

– Похоже, закрытый перелом.

Принялся помогать пострадавшему. А Сомов с шофером распотрошили документы, облили их бензином и подожгли.

Когда окончательно собрались в дорогу, Никитин попросил:

– Вы меня – в кузов. Чего доброго, этот тип еще раз возьмется за ключ. А так – я отстреляюсь.

– Разумно, – согласился с ним Караулов. – Положим тебе пару матрасов и перину. Николаю Лаврентьевичу все равно не брать их с собою.