Это было, когда ещё немцы наступали. Они подходили к городу Калинину. Захватив нашу деревню, они всех повыгоняли из домов и согнали в одно место, как стадо. А были у нас почти одни только женщины, старики да дети. Взрослые мужчины кто на фронт, кто в партизаны ушли.

Вот погнали нас, куда – и сами не знаем. Станем спрашивать – кричат, грозятся застрелить. Иди, не рассуждай.

Догнали они нас до следующей деревни. Переночевали мы там, а утром снова погнали. По дороге они ещё из двух деревень весь народ собрали и тоже к нам присоединили. Получилось так, что впереди шла деревня Юшино, за ней наша, Никоново, а за нами – Пьянково. Вот когда стали мы подходить к Волге – переправа там, мост большой, – фашисты нас с большака согнали прямо на поле, на целину.

– Марш, марш! – кричат. А сами все автоматами грозятся: автоматчики за нами шли.

Тут мы поняли, чего они от нас хотят, куда гонят. Наши, когда отходили, так подступы к переправе через Волгу заминировали, чтобы врагу не подойти легко к Волге. Так вот решили эти звери нас, живых людей, на минное поле послать.

Заплакали женщины, заголосили:

– Куда вы нас гоните, ироды! Не пойдем мы!

А немцы – стрелять. Вот как хочешь, так и делай: впереди – смерть, позади – смерть. Выбора нет никакого!

А эти звери за нами по большаку идут да все подальше от дороги нас отгоняют, чтобы пошире площадь захватить.

Первыми нарвались на мины юшинцы. Как взорвется мина, земля вверх столбом взлетает. Люди кричат, ребятишки плачут, к матерям жмутся. Такое страшное началось, что и рассказать нельзя. А как назад кто повернет, немцы сразу очередь из автомата.

Я шел со своими – с матерью да с Маней, сестрой старшей. Сестра меня за руку взяла, а сама плачет. И мать тоже плачет. А мне хоть и очень страшно было, но не плакал я, а только, помню, старался ступать в чей-нибудь след, чтобы на новую мину не наскочить. Почва-то сырая была, следы хорошо видны. Только немного мы с сестрой поотстали, а немец как вскинет автомат, прямо на нас. Побежали мы. И вдруг как взорвется мина под ногами – так и отбросило меня в сторону, как щепку. Немножко очнулся я. Смотрю, мать ко мне бежит, кричит не своим голосом. Но не дали автоматчики ко мне подойти – стрелять стали. Так уж я и не помню, что дальше было. Очнулся я уже в избе у колхозников, в какой-то деревне – подобрали меня. В ноге – боль нестерпимая. Оторвало по самую щиколотку, только на жилах и держалась. Теперь уж рана заживает, боль проходит, а ноги жалко: не смогу ведь я без ноги бойцом стать, а то бы я этим зверям отомстил за себя да за наших деревенских.

А мать с сестренкой так и не знаю где. Может быть, погибли. Много ведь тогда народу нашего погибло.