День Победы!.. Память мгновенно переносит тебя в годы войны. Вот они, мои сверстники – «ремеслята», сидят рядом со мной, юноши и девушки, кому в жаркие дни было от роду четырнадцать – пятнадцать лет, комсомольцы с сорок третьего года.
В это воскресное солнечное утро мы шагали на завод, как делали каждый день всю неделю. Только не пошли в цеха к своим рабочим местам, а пересекли заводской двор – широкий и неуютный – правой стороной и вышли к эстакадам, где ежесуточно опорожнялось несколько железнодорожных составов с углем, рудой, песком. Сегодня по всему городу был объявлен ударный воскресник под девизом «Все для фронта, все для Победы!».
Мы шли и гадали, что нам достанется разгружать. По просьбе директора нашего ремесленного училища заводская администрация обычно не давала ученикам эшелоны с углем и рудой. Но в этот майский солнечный день маленькое «счастье» нам не улыбнулось: на путях стоял состав с отличным кузбасским антрацитом.
Получено задание: группе в двадцать восемь душ мужского и женского пола к четырем часам дня разгрузить несколько платформ.
– А обедать?
– Обедать после работы.
Группа разбита на бригады: по бригаде на платформу. Объявлено боевое соревнование между ними.
И вот замелькали совковые лопаты… (Написал я «замелькали» и усомнился: точно ли выбрано слово. Ведь некоторые наши девочки с трудом поднимали эти лопаты без угля. Но тем не менее они с энтузиазмом принялись за разгрузку.)
Через два часа вперед вышла бригада под руководством комсорга группы Тони Смирновой. Это сообщение взбудоражило всех: девочек там было больше, чем на других платформах. А одну разгружали только мальчишки. Масла в огонь подлил Владимир Курбатов.
– Я всегда думал, что девочки работают дружнее, – сказал он, продолжая спокойно орудовать лопатой.
Бригады устраивают двухминутные митинги, отменяют перерывы, запрещают разговоры. Через пять часов работы впереди по-прежнему платформа Смирновой. Соревнование накаляется. В начале четвертого одновременно заканчивают свои задания три бригады и встают на помощь отстающим.
Вскоре все платформы разгружены. Руки ломят от усталости, щемит в животе. Но ребята, стряхивая угольную пыль и вытирая черные потные лбы, довольно смеются, поблескивая ослепительно-белыми зубами.
– Строиться! – весело, устало командует помощник мастера.
– Помогите! – кричит мужчина, быстро приближаясь к нам. Это дежурный по воскреснику. – Ребята, на седьмой путь подали состав с песком. Надо срочно освободить две платформы. Во как нужно! – И он провел по шее ладонью руки, на которой празднично алела сатиновая повязка. – Товарищ Таран, – обратился к нашему мастеру, – помогите.
Николай Иванович задумался, потом долгим взглядом обвел своих питомцев и опустил голову. Что он думал в этот миг, наш славный и строгий учитель, отец, мастер? О том, что каждый стоящий перед ним ремесленник голоден, словно волк зимой, или о том, как сорок первом фашисты бомбили поезда вот с этими детьми? Может быть, о тех кровяных мозолях, которые сегодня вздувались и снова лопались от грубых совковых лопат? Или о том вечернем часе, когда вся страна будет салютовать вождям-победителям? Может быть, думал о сыне, который погиб в битве под Москвой? Или обо всем этом сразу?..
– Как сами ребята, – подняв голову, сказал мастер.
Мужчина с алой повязкой на рукаве вопросительно смотрел на нас. Мы смотрели на него.
– Кто хочет остаться на разгрузку песка – шаг вперед! – скомандовала Тоня Смирнова и первая вышла из строя. За комсоргом шагнули несколько комсомольцев. Потом еще и еще! (К нашему стыду, четверо или пятеро осталось на месте).
И вот уже мы разгружаем песок. Кто в 14–15 лет работал на тяжелой физической работе десять часов без отдыха и еды, тот поймет, с каким трудом дались нам эти две платформы. Каждый не раз вспомнил о Павке Корчагине, Зое Космодемьянской…
Сброшена последняя лопата. Тоня Смирнова, наш комсорг, достав где-то метлу, деловито идет по платформе и сметает остатки.
Мы смотрим на пустые платформы, и не верится, что они были нагружены на отсыпь песком.
Наверное, редкий мальчишка не дрался в детстве. Если не дрался, значит, не проявлял характера или был паинькой. Ремесленники не были пай-мальчиками и довольно часто демонстрировали свой характер.
Однажды наша слесарная группа, придя утром на завод, получила срочное задание: к вечеру изготовить двести саперных лопаток, чтобы обеспечить ими новобранцев. Эшелон прибывает на станцию Чимкент-товарная в двадцать один ноль-ноль.
Горн, где нам разрешили работать, был под открытым небом. Мы сгрудились вокруг него, ожидая, когда привезут материал. Девочки поеживались от холода и мокрого снега, который не спеша ложился на огромные серые шапки, на золотистые, русые, светлые локоны, выбивавшиеся из-под этих шапок, на покатые плечи, покрытые черными телогрейками. Мальчики рассказывали новые анекдоты с «картинками» про Гитлера и Муссолини. Некоторые украдкой, в кулачок, курили.
Наконец пришел мастер и принес накладную. Мы должны были сами получить материал и привезти его на тачках. Трехметровые стальные листы съезжали с тачек и падали, звонко ухая. Но самым трудным все-таки было поднять с земли такой стальной лист, вставить его в зев механических ножниц и экономно, строго по разметке отрезать заготовку. И при этом не отхватить пальцев рук. Работать на ножницы мы поставили старшего среди нас – Колю Чумака. Ему на днях исполнилось шестнадцать. И, кроме того, он обладал еще одним хорошим качеством – был до крайности невозмутимым.
Отрезаны первые две заготовки. Бросили их в горн, разогрели до белого цвета и переборщили – край одной заготовки загорелся, с треском разбрызгивая вспыхивающие искры.
– Ах, какая досада!
А мокрый снег все падал и падал лениво. Но ребята теперь не замечали ни снега, ни серых хмарых туч, которые уныло ползли над головой, ни времени. Всех захватила работа, все стремились в срок выполнить боевое, фронтовое задание. И хотя мы не ковали броню для танков, не вытачивали снарядов для легендарных «катюш», а лишь мастерили немудреные саперные лопатки, нам все же казалось, что сейчас главным, самым главным для фронта, для успешного наступления наших войск являются именно эти простые лопатки, сработанные нашими руками.
И вдруг Толька Бутов, с яростью швырнув заготовку, крикнул:
– Ну ее к дьяволу! – Горячее железо, упав в грязь, взвизгнуло и угрожающе зашипело; бледно-белый снег, лежавший рядом, быстро стал темнеть. – Подумаешь, лопата. Нужна она там, на фронте. Танк на тебя попрет – ты и лапки кверху.
Бутов был невысокого роста, полный, розовощекий мальчишка, с крупными голубыми глазами и красивым ртом. Он жил в городе с родителями, а не в общежитии, как большинство ребят из нашей группы. Он не слышал страшного воя сирен, как слышали многие из нас, эвакуированных; он не сжимался от страха при виде пикирующих бомбардировщиков с черными крестами на крыльях; он не видел подожженных фашистами эшелонов, убитых и искалеченных младенцев, стариков и матерей, как видели мы. И наверно, потому он так закончил:
– Хватит с нас. Пусть сами вкалывают, – и качнул головой в сторону, куда ушел мастер.
– Эти лопаты очень нужны нашим бойцам, – сказала Тая Харьковская.
– Хм, нужны, – усмехнулся Бутов, – чтобы рыть себе могилы.
Сказать такие слова!..
К Буту направился Николай Чумак, его друг, тоже из местных.
– Что ты, Бут, сказал?! – и, размахнувшись, ударил Тольку в лицо. Девчонки завизжали. Кто-то еще наскочил на него…
Через минуту Бутов торопливо удалялся от нас в сторону заводских ворот.
Познакомился я с ним в комнате общежития, куда привел меня, только что принятого в ремесленное училище, комендант, чтобы показать мне мою кровать. Курбатов лежал на койке у окна и негромко стонал.
– Что с тобой? – спросил я после минуты неловкого молчания.
Курбатов поднял лобастую голову, посмотрел на меня добрыми карими глазами и дружелюбно улыбнулся. Затем оголил левую ногу. Она распухла, наискось голени шел неширокий, гноящий шрам.
– К врачу надо! – воскликнул я.
Он опять улыбнулся, но теперь кисло, видимо, на мои наивные слова и сказал:
– Нельзя.
– Почему?
Курбатов некоторое время колебался, рассказывать или нет историю, которая привела к столь печальному концу. Потом, видимо, решив, что я сохраню его тайну, или по доброте своей душевной, рассказал:
– Позавчера мы впятером пошли на виноградники. Нас застали. Бежали к реке, к Водаму. Вижу, настигают. Бросился вправо, по косогору. Там дувал был, забор, значит. – Он опять улыбнулся. – Решил отвлечь от ребят. Немного не рассчитал и повис надувале. Колючая проволока, бестия, поймала меня… Ты только никому не говори! – предупредил он меня, нахмурив брови. Потом добавил: – И ребятам тоже… Володькой меня зовут. Я из детского дома. – и снова дружелюбно, хорошо улыбнулся. – А тебя?
Я назвался. С тех пор мы стали друзьями.
Поход на виноградники был случайным проступком Курбатова. И впоследствии ни он, ни его товарищи не могли объяснить, зачем он решился залезть в чужой сад. Такое не в его характере.
Помню, в зимние, дождливые вечера ребятам не хотелось выходить из теплого общежития и идти по мокрому, грязному поселку в столовую ужинать. Курбатов брал несколько банок, котелков и приносил наши порции. Иной вечер три-четыре раза сходит из общежития в столовую и обратно. Приходит с охапкой горбушек и котелков, наполненных затерухой или вареной свеклой, мокрый, продрогший, но довольный: ребятам добро сделал.
Однажды у новенького ремесленника кто-то на улице снял только что полученные башмаки. Прибежал по грязи босиком, плачет. Володя скинул свои добротные кожаные ботинки и отдал ему:
– Померь, – а сам надел рваные, на деревянной подошве (мы называли их «скороходами»), которые давно валялись у печки, засыпанные углем. Носить «скороходы» ремесленники считали зазорным…
Особенно ярко в памяти сохранилось следующее событие.
Возвращаясь как-то с завода, я и Володя Курбатов увидели на столбе небольшое объявление, написанное крупными буквами на листке серой бумаги. В объявлении говорилось, что в школе поселка открывается вечернее отделение и идет прием в шестые, седьмые и восьмые классы. Сердце защемило. До войны я успел окончить только шесть классов. Но пойти в вечернюю школу по этому объявлению и начать учиться в седьмом классе мне показалось тогда почему-то недосягаемой мечтой. Школа, учителя, классная доска, чернила, тетради, учебники виделись мне в каком-то ином мире, а не в том, где существовали, работали, дежурили по ночам, играли в самодельные карты мы, ремесленники.
Курбатов же деловито сказал:
– Пойдем учиться.
И мы стали ходить в седьмой класс. Многие ребята из РУ тоже пошли учиться. Кто в пятый, кто в шестой или седьмой класс, некоторые даже в девятый.
Прибежишь в школу после работы и занятий в училище, усталый, озябший, порой несытый, сядешь за парту, и в голову с трудом лезут математические формулы, правила грамматики, исторические события и даты. Но преодолеваешь себя, преодолеваешь уже укоренившуюся было привычку пустого, бездумного времяпреповождения.
Помню, тетрадей не было, и писали на старых книгах между строк. Только для выполнения контрольных работ учителя давали по листку настоящей тетрадной бумаги. Она казалась нам ослепительно-белой и очень дорогой. Даже жалко было писать на ней. Иногда в школе не было уроков, и мы возвращались в общежитие. Возвращались внешне радостные. Но в душе становилось тоскливо и тревожно: уходил день, а мы не узнавали нового.
В феврале 1945 года я был направлен на учебу в Ташкентский техникум трудовых резервов. Перед отъездом Курбатов встретил меня в коридоре – я вышел от завуча, – взял мою руку, крепко пожал ее и сказал:
– Завидую тебе… Ну ладно. Всего хорошего! – И ушел. Больше я не видел его, этого доброго, славного парня.
Внезапно, за давностью лет, некоторые имена и детали описываемых событий искажены и неточны. Пусть читатели извинят меня за это. Я пытался показать, как в далеком казахском городе Чимкенте в грозные годы Великой Отечественной войны юные патриоты в обыденной обстановке показывали свою беспредельную любовь к Родине, честность, коммунистическую убежденность. И я верю, что и теперь они, повзрослев на двадцать с лишним лет, также самоотверженно работают, также непримиримы к гнусной подлости, также по-человечески добры и внимательны.