В упомянутых осенне-зимних боях [1942 г.] наш 1217-й сп, как и другие части 367-й сд, понесли серьезные потери [и нас отвели на] пополнение и переформировку в г. Кемь, где в давние времена на гранитных скалах берега студеного Белого моря сиживал Петр I, обдумывая помимо прочего трассу Беломорско-Балтийского судоходного канала. Городок выглядел сурово, но не уныло, хотя жителей в нем было не более трети довоенного. Налеты фашистских стервятников не прекращались, колом в горле им торчал ж.д. мост. Городок бурлил военно-мирными контрастами: танки, пушки… солдаты, рабочие, домохозяйки и… малые дети!
«…Представь себе, я влюбился здесь в одну неописуемо-очаровательную „даму“. Вот тебе яркое опровержение домыслов некоторых шибко мудрых о том, что-де у боевого фронтовика человеческие чувства грубеют, притупляются и даже, видишь ли, совсем исчезают. Брехня! Наоборот, расцветают еще сильнее, шире, глубже, как аппетит к хлебу у перенесшего голод. А „даме“-то моего сердца от роду всего лишь… 3 годика. Захожу как-то в маленький продмаг поинтересоваться положением людей в тылу. Скудно очень. Невесело. Беседуем с зав. магом и вдруг шустро, бойко вскакивает „пичужка от горшка два вершка“. В меховых шапочке и пальтишке, в валеночках. Носик – кнопочкой с двумя дырочками, щечки, как райские яблочки: кругленькие, румяненькие, ротик – вишенка, бровки – стрельчатые, черненькие, глазки большие, светлые, лучистые, строго-пытливые и доверчивые. Протягивает руки, вскидывает крохотные ручонки и смело идет на руки к суровому военному дяде в продымленной, прожженной, замурзанной и пробитой окопной шинели. Ставлю девочку на прилавок и спрашиваю: „Чья, как звать?“
– Лаиса Васильевна Белеева! – как автомат произносит певучий грудной голосок, а ручонки ощупывают пуговицы, ремни начсоставского снаряжения. – Вы на флонте? Фашистов бьете, да?
– А кто у тебя есть дома, Раиса Васильевна?
– Мама!
– А папа?
Как от нашедшего облачка солнечный лучик, девочка сникла, притихла и, ткнувшись носиком мне в шею, тихо прошептала:
– Папу… немцы… уб… били.
В сердце словно кинжал вонзился, и в голову мысль огнем вошла: „Дети, дети! Тебе ли, северная Фиалочка говорить о фронте, об убийстве? Хотя бы и не совсем понимаешь всю глубину постигшей тебя трагедии, но горечь боли уже ранила твое невинное сердечко!..“ Я подумал о нашей Тане… Распростился с девочкой и быстро ушел. Душу жгла ненависть, и в драке с гадами я ее сдерживать не стану! Вот какие у нас здесь, в прифронтовой полосе имеются „дамы“, и горе тем, кто нарушил их покой: они не забудут и никогда не простят тем, кто принес им пожизненное горе!..»
В том же 1942 году мне довелось побывать в рабочем поселке Лесозавода на берегу реки Емца недалеко от разъезда Тимме Архангельской ж.д. Зашел в школу. Не работала: ученики на заготовках и вывозке леса. Постарше – на рубке и разделке, а 7–9-летние шпингалеты – на вывозке. «Возчик» – так один с кнутом малыш представился мне да с такой осанкой некрасовского «мужичка с ноготка». Обошел ясли, детсадик, завод, столовую, зашел в клуб. Лютые морозы, метели, пурга, колючие поземки. Одежонка у многих кое-какая, топка лимитирована, квартиры без ремонта. Питание скудное, даже детям в яслях. У взрослых продолжительный и напряженный труд. Но нигде и ни в чем нет и признаков уныния, обреченности и отчаяния. Все суровы, но не жестоки, деловиты. Боль запрятана, а глубокая вера в победу над врагом налицо!
– За нас, товарищ командир, не беспокойтесь. Мы тут все вытерпим. Все вынесем. Только лупите их, мерзавцев, покрепче!.. – говорили рабочие, работницы, учителя мне как здесь, так и впоследствии в блокированном Ленинграде.
В клубе – кавалькада ребятишек разных возрастов. Игра в самое модное – в войну. Сел на скамейку. Организую «боевые порядки». Мотаются метеорами. Но всех шустрей несусветный вьюнок этак годков пяти. Подзываю, сажаю на колени и задаю обычный вопрос: «Чей, как звать?»
– Косылев Михаил Васильевич!
Рубашечка, штанишки, пиджачок, ботиночки, кепочка – все старенькое, латаное-перелатаное. Личико со шмургающим носиком, бледное, худенькое. Плечики как косточки у воробышка, а сквозь одежонку прощупываются резко выпяченные ребрышки худенького тельца.
Смотрю, кое-какие ребятишки постарше вроде похожи на Михаила Васильевича. Спрашиваю одного: «Чей?» – «Кошелев». Второго: «Чей?» – «Кошелев». Третьего: «Чей?» – «Кошелев»! – «Да сколько же вас всех-то?» – «Много, мы все – братья родные».
– Михаил Васильевич, с кем же вы живете?
– С мамой! Она – уборщица здесь в клубе…
– А папа? На работе? – остерегаюсь тяжкого ответа, но бесполезно. Мальчик тускнеет и горбится, как старичок.
– Папу… фашисты… убили… похолонная плысла… мама плачет…
При виде на эту мужественную, безропотную, уставшую, изможденную, но непокоренную многодетную, простую русскую мать-вдову дух захватило.
«Нет, такой народ, имеющий таких матерей, никогда и никому не победить!»
В начале августа 1943, года готовясь ко вторичному взлому немецко-фашистского, неприступного, по мнению гитлеровского командования, пресловутого «Миус – фронт колоссаль», проходившего по отвесным скалам западного берега реки Миус, я с разведчиками выехал для выбора командного пункта и НП бригады на новом участке ее действия. Проезжая через один хуторок северо-восточнее Матвеева Кургана, мы остановились чинить спустившийся скат. День был погожий, тихий, солнечный. Со двора через открытые, против машины, ворота вышла молодая крестьянка. Попросили вынести воды холодненькой. Хозяйка пошла к хате, а вместо нее вышел спокойный, вразвалку походкой этакий «Тарас Бульба» атлетического телосложения в возрасте годков… 1,5–2,0! Головка кругленькая, волосики черные, колечками, как […]. Босяком, в одних крохотных трусиках-плавочках, с аккуратненьким пупочком. Мордашка строго насуплена, полные губки надуты, а черные прожигающие глазенки жадно-любознательные рассматривают и нас, и машину. Но степенность и невозмутимое достоинство «знай наших» – полное! Постукав пальцем по наполненному кашкой животику, спрашиваю:
– Ты чей будешь, пузырек-забавушка, а?
Без малейшего изменения в выражении на личике – куда уж тут до улыбки! – строго посмотрел на нас «Гетьман» и медленно, не торопясь, назидательно ответил:
– Я не пузылек, а Витя Ба-ла-ник!..
Собрав гостинец – кусочки сахару – подали ему. Также степенно и строго смотря на нас, взял сахар в обе пухленькие, с перевязочками на запястьях, ручонки и, не говоря ни слова, не торопясь, повернулся и медленно пошел во двор, в хату.
– Ты смотри, какой орел неприступный! – удивился кто-то из товарищей, а счастливая мать с улыбающимися глазами ответила:
– Вiн у нас дуже сурьезный козак! Зря не разбалакаеця.
«За счастье таких казаков и жизни отдать не жалко», – промелькнула мысль. Простились с приветливой хозяйкой и двинулись навстречу неизвестному, как на всякий ратный путь, который наперед всегда бывает неизвестным.
Дорогая редакция!
Много лет прошло, много воды утекло, а пережитое остается в памяти неизгладимым, хотя многое не сохранилось четко из-за тяжелой головной травмы. А хочется узнать о живых боевых друзьях, о семьях погибших товарищей и, безусловно, о карапузиках военного лихолетья: Раисе Васильевне Бугреевой, Михаиле Васильевиче Кошелеве и Вите Баранике, которые теперь уже большие, [воз] мужалые, и, может, у кого из них завелись свои карапузики такие, какими были они в те годы…