Мне было шесть лет, когда началась война, и я оказалась отрезанной от родных, в кольце ленинградской блокады. Жили мы до войны в Мурманске, но в то лето там осталась только бабушка, мама с младшей сестренкой выехала в Куйбышевскую область, папу война застала в Германии, в городе Гамбурге, где он был в командировке. Спасло меня то, что я находилась на лечении в замечательном институте имени Турнера (на улице Лахтинской). Я даже не помню голода, там нам, детям, Ленинград в первую очередь отдавал свои запасы. Помнится лишь, что обеды и ужины часто запаздывали и мы подолгу сидели в столовых.

Но никогда не забудутся бомбежки. Как только раздавалась сирена воздушной тревоги, нас с верхних этажей переносили на самый нижний, который назывался «красный уголок». Часто это было особенно страшно. Помнится, как однажды на верхний этаж упала бомба и был пожар, но его потушили.

Среди детей вдруг стали появляться раненые дети. Особенно запомнился мальчик с ранением в голову. Среди всех детей из института запомнилось мне только одно имя и фамилия – Вера Тюкина, но саму девочку я не помню.

Из довоенных дней я помню, как мы ходили на прогулки и совсем недалеко, надо было только перейти дорогу, был небольшой садик, но с прекрасными цветами, большими яркими георгинами, которые мне особенно запомнились. Каждый день мы играли в какие-то игры, рисовали яблоки и груши, на музыкальных занятиях разучивали песни и играли на деревянных ложках. В живом уголке жила у нас белочка, и мы любили смотреть на нее. А еще нас на автобусах вывозили в санаторий, в красивые места…

Теперь же автобусы везли нас по Ладожскому озеру, чтобы затем по железной дороге увезти нас подальше от войны. Это был целый состав, но вагоны были как будто товарные. В пути нас кормили шоколадом. Он был в громадных кусках, рубили его топором, но у все нас болели десны, и мы не могли есть твердую пищу.

На одной из стоянок в память врезались слова: «Сталинград».

Дальше все оказалось как в сказке. Нас разместили на Кавказе по удивительно красивым санаториям – дворцам. Как будто и не было никакой войны. Сверкали мраморные лестницы, ярко светило солнце, пели птицы, цвели деревья и цветы.

Мы начали снова учиться петь, смеяться, но сколько это продолжалось, мне сказать трудно, только однажды нам сказали, что завтра нас повезут в Киргизию.

С вечера раздавали нарядные платьица, мне выпало белое с цветами, но в ту ночь я чем-то заболела, и на утро меня одну отвезли в госпиталь. Помнится, как будто этот город назывался Горячие ключи, но я могу и ошибаться.

Так я отстала от своего института и до сих пор не знаю, какова его дальнейшая судьба, судьба тех сотен детей и сотрудников, вместе с которыми мы переживали первые годы войны.

Я же оказалась в госпитале, переполненном ранеными. Во всех коридорах стояли койки и носилки с пострадавшими, раздавались стоны, и в палате я была одна среди взрослых мужчин с перевязанными головами, руками…

Но самое страшное – снова начались бомбежки, и никто уже никуда не укрывался. Здесь же я услышала, что весь институт погиб во время эвакуации, якобы в теплоход попала бомба и был пожар. Но правда ли это? Может быть, этого и не случилось, и кто-то из сотрудников мог бы продолжить мой рассказ, поведать много волнующего о судьбе этих детей.

Когда я поправилась, то попала в детдом, который тоже часто переезжал с места на место, попадал под бомбежки, часто снаряды рвались буквально в нескольких шагах.

Помню, детдом обосновался в небольшом здании в каком-то тихом местечке, но однажды вдруг пришли немцы. Было очень страшно, когда они вошли к нам в корпус в своей военной форме. Они внимательно осмотрели всех и расположились тут же во дворе со своей кухней. Когда начались бомбежки, они прятались в нашем здании. А однажды они внимательно осмотрели нас и отобрали еврейских детей. Их увезли куда-то. А в памяти остался разговор о том, что им чем-то намазали губы и они погибли.

В один день десятки, а может быть, сотни самолетов пролетели над нашим домом, а на следующий день немцы оставили наш городок.

В дальнейшем несколько детдомов, в том числе и наш, были слиты в один большой на реке Кубань в станице Казанской. Здесь была большая территория, много корпусов. Здесь я окончила первый класс. Где мои родные, я не знала, они тоже не знали, где я, но вели поиски.

Папа, когда вернулся на родину, попал в Краснодар (здесь он должен был получить направление на работу) и решил на всякий случай зайти в картотеку всего Краснодарского края.

У меня сохранилось письмо, в котором он описывал маме эти волнующие минуты, когда он листал карточки: Сазонова Зина, Сазонова Лена, и когда он вдруг увидел, что все данные совпадают с данными его дочери, слезы закапали на документы.

В тот же день он приехал ко мне, и состоялась наша очень радостная встреча. Это была осень 1944 года. Мне уже было десять лет. Около четырех лет мы не виделись, и это для нас был очень большой и тяжелый срок.

Сейчас же, когда я читаю, что люди находят друг друга через двадцать лет, я их так понимаю и со страхом думаю, что и со мной могло случиться такое, что я не нашла бы до сих пор своих родных и тоже вела бы поиски.

На следующий день весь детдом провожал меня, многие плакали, вспоминая своих мам и пап. Большинство детей тоже были потеряны.

Так окончился для меня самый тяжелый период в моей жизни. Вскоре я встретилась с мамой и сестренкой.

С 1944 года мы живем в г. Керчи.