Лукавый житель деревни Терпелово, знакомя приезжего с местными, так сказать, достопримечательностями, непременно кивнёт на одноэтажное, из красного кирпича, здание – благо оно на виду, на краю деревни, – и, для начала стараясь заворожить, обмолвится как бы невзначай, что это – «армянская баня», а потом с гордостью, законной для умелого рассказчика, отметит, что эта заурядная постройка вызывает у слушателя явное изумление. Начитанный приезжий, стыдясь пробелов в своих знаниях, выскажет версии – одна романтичнее другой: или будет вспоминать, в каком же это веке на ярославской земле жили уроженцы Закавказья, и жили столь оседло, что даже и бани свои строили; или будет голову ломать, какие соображения местного сельсовета и руководства колхозного побудили возвести тут, в нечернозёмной полосе, баню в восточном вкусе; или, наконец, будет гадать, оттуда в деревне такое поветрие, будто армянская баня лучше русской, – но на все эти предположения услышит насмешливое «нет». И хитрый терпеловец признается, что он уж так потешно приступил к рассказу, что «армянская баня» – всего лишь ироническое название: хотя здание строилось и в самом деле армянами – на красном фасаде виден затейливый орнамент из силикатного кирпича, строилось и в самом деле как баня – сбоку прилажена кочегарка с трубой, и было это впрямь уж давненько – шиферная крыша в дырах, на стенах ветвистые щели… однако здание это баней никогда не было, а сейчас тут просто-напросто колхозный склад – часть окон забрана кирпичом, часть в решётках.

«Армянская баня» эта, понятно, не от Сотворения мира в Терпелове. Всего-навсего четверть века назад, в то время, когда вдоль здешней дороги ещё стояли мощные древние берёзы, посаженные, как рассказывают, по державному манию Екатерины, изволившей когда-то проехаться этим путём, украсив его посадками; в то памятное время, когда по межам окрестных полей местные школьники охотно ладили на деревьях похожие на гнёзда сторожки, из которых зорко следили, чтоб вороны не раскапывали кукурузу – культуру, как выяснилось, привередливую, о которой даже загадка была в ходу, мол, кто это такой: кукурузу любит – а не ест; в то нетерпеливое время, когда с году на год ждали, что хлеб в магазинах совсем станет бесплатный, а двери на ночь не надо будет запирать, потому-де что воры переведутся; в то радостное время, когда в деревне стали появляться первые высоченные антенны и к ним, конечно, телевизоры, по которым то и дело показывали земляков – «Ярославских ребят», степенных, в рубашках навыпуск, в картузах и с гармонью, тех самых потешно незадачливых ребят, как они пели сами о себе, «захотели молока», но «не попали под корову, а попали под быка»; в то курьёзное время, когда терпеловский чудаковатый мужик Поганка, прозванный так за едкий язык, совсем было попритих, забыл свои несметные сказки-притчи и, надвинув кепку на глаза, бормотал одно и то же: «И надо бы на мельницу – да молоть не хрен…» – словом, в то недалёкое время в Терпелове никакой «армянской бани» ещё и в помине не было.

Тогдашнего председателя колхоза «Великий путь» куда-то перевели, а по слухам – попросту сняли, если, скажем, верить очередной присказке насмешника Поганки, который в те дни вдруг повеселел, сдвинул кепку с глаз на затылок и повысил голос:

– Дело было не в баби́не – охламон сидел в кабине!

Хотя, справедливости ради сказать, бывший председатель правленческий газик вовсе не водил, а имел личного шофёра – парня, кстати, справного и упрёка тоже не заслужившего.

А вот со следующего председателя, по фамилии Минуев, «армянская баня» и стала быть.

Минуев Ким Григорьевич с виду был мужчина лет средних, представительный, солидный, а по речам, крепким и связным, – решительный и, что особенно чувствовалось, целеустремлённый, так что, впервые увидев его на собрании в клубе, колхозники пустили по залу уважительное: «Этот – о-о!..» Минуев сидел на сцене в президиуме загадочно: локти воткнуты в стол, подбородок требовательно вздёрнут, недвижный взгляд нацелен вперёд, словно гвоздил кого-то, не сумевшего спрятаться даже на самом последнем ряду, и фигура его, та её половина, что выше стола, до пояса, была внушительна несказанно, а вот ноги под столом в такое торжественное время были причудливо искривлены, будто сами по себе плясали, выделывая нелепые коленца. Правда, когда Минуев пошёл выступать, то и ноги его, как бы опомнившись, зашагали в лад со всею фигурою – громко, властно. «Этот – у-у!..»

Но всё-таки после собрания к новому грозному председателю осмелился подступиться находчивый Поганка, подсторожил его при выходе на клубном крыльце и, не представившись, как всегда ни к селу ни к городу, протараторил свою бестолковую байку:

– В одной деревне долго не было дожжа. Ну, мужики и позвали попа, штоб он помолился, дожжика-то у Бога попросил. Ладно. Поп молебен отслужил – а дожжа всё нету и нету. Ну, мужики попа и поколотили. Вот те раз! И крикнули попа из соседней деревни. А тот – и прийти боится, и не прийти боится. Ну, пришёл. Стоит в поле, молится, а сам-от всё на небо поглядывает. Вдруг видит – и впрямь тучка. То-то он обрадовался: «У меня небось дожжик пойдёт! Не то что у того долгокосого!»

Выслушав сие, Минуев перво-наперво оглянулся по сторонам: мол, не разыгрывают ли его, не значит ли эта, вне регламента, речь, что его не приветили в новой должности, – но, подумав, пришёл к выводу, что мужик в кепчонке, рядовой колхозник, льнёт к нему, к начальству, что называется, со всею душою, с доверием; но всё-таки Минуев так и не решил окончательно, смеяться ему или нет, и, не растерявшись, деловито полистал записную книжку.

Этот пустяковый случай выявил, однако, что не в характере Минуева, чтоб его за нос водили. И впредь это подтверждалось раз от разу. Когда, скажем, присылали в колхоз рабочих из города, то Минуев всегда лично осматривал заводские автобусы на обратном их пути, и если находил у шустрых горожан авоську с картошкой или с луком, то отбирал беспощадно, несунам выговаривал, а картошку, лук ли – в сердцах выкидывал на обочину.

В бытность его председателем только однажды вышло не по нему. Памятен тот случай особенно, как памятно тогдашнее вселенское бездорожье, несусветная грязь, когда затруднительно было даже в сапогах перебраться через так называемую просёлочную дорогу к соседу, жившему напротив – окна в окна; памятен потому, что в один из тех дождливых окаянных дней забуксовала посреди деревни автомашина с грузом, шедшая, судя по номеру, дальним рейсом, и шофёр спросил у старухи, мол, где же та асфальтированная дорога, что значится у него в атласе автомобильных дорог страны, чем старуху, как и всех жителей деревни, несказанно обрадовал: уж коль на карте нарисован асфальт – так, по всему, он скоро будет и на самом деле!

А вышло так. Раз появился в конторе шабашник. Мол, нельзя ли подзаработать? Минуев задумался: какое бы дело на одни рабочие руки? А тот сам вызвался – очистить ферму от навоза. Что и говорить, у терпеловской фермы навоза были горы под каждым окном, коровы в навозной жиже по брюхо бродили, а прошлой осенью трактор, отгребавший навоз, застрял в нём гибельно, так что теперь лишь кабина виднелась на вершок. Минуев, однако, усомнился: шутит, наверно, шабашник-рвач, разве впору одному сладить, не Геракл же он, в конце концов, а вдруг издевается… Недоумённо покрутил Минуев головой, как и тогда, когда выслушивал пустопорожнюю Поганкину речь, подумал: ах, ты так! – и решил он, в отместку, тоже поиздеваться; говорит шабашнику, мол, добро, берись за ферму, а расчёт – триста рублей. Шабашник же не вонял, видно, шутки – согласился. Что ж, написали договор: я работаю, ты платишь – то есть по всей форме, с печатью. Шабашник выпросил аванс в полторы сотни и ушёл. И вот что получилось. Ферма от просёлочной дороги находилась недалеко, а проезда к ней не было; в липучую грязь, что в кювете, только трактора да коровы совались. Шабашник – на аванс-то – купил в какой-то конторе бракованную бетонную трубу, привёз её в Терпелово, бросил в кювет, а сверху насыпал песчаный переезд. И в пригороде, как потом выяснилось, на воротах дачного кооператива приклеил объявление: «Продаётся навоз там-то. Подъезд обеспечен». Через три дня у фермы не было ни комка навоза. А у шабашника в кармане – круглая сумма: он с машины полсотни брал. На четвёртый день приходит он к Минуеву за расчётом: ферма очищена, и с вас, мол, приходится по договору ещё полтораста рублей. А Минуев этими днями был в отъезде, на каком-то совещании. И шабашнику, конечно, не поверил. Потом удостоверился. Потом возмутился: как, мол, ты смел распоряжаться колхозной собственностью! И подал в суд. Шабашника судили, но разобрались – на то есть юридические тонкости, – и он был оправдан.

Короче говоря, случай был нашумевший, из рядя вон, и терпеловцам известный, конечно, в подробностях, так что потом даже зауважали Поганку и ещё долго спустя всё повторяли его слова, сказанные им принародно Минуеву:

– Барин садится в коляску и говорит ему: «А ну пой!.. Стой, нога попала в колесо!» А ямщик-от лошадь хлестнул и запел во всё горло: «Сто-ой, нога попала в колесо-о!»

Минуев в ответ только плюнул: что с дурака взять!.. Однако с той поры встреч с Поганкой стал избегать.

Таким твёрдым был Минуев по характеру – и таким, соответственно, уязвимым, когда переходили ему дорогу. А какова была у него цель, та самая неотступная цель, которая сквозила в его прилежно-связных речах, в его недвижном устремлённом взгляде, та загадочная цель, которую иногда выдавали непроизвольно плясавшие под столом ноги, – словом, что было у него за душой, с этим как раз и связано появление «армянской бани».

Построили «баню» в то самое лето, когда долгие на раскачку дорожники, многие годы словно от сердца отрывавшие лишний кузов песку, чтоб засыпать уж вовсе нетерпимую выбоину, вдруг всполошились – и споро, в какой-то месяц, положили «саамы» настоящий асфальт через Терпелово и другие деревни – аж от одного райцентра до другого. А взбодрил дорожников слух: собирается-де заглянуть в эти края кто-то из высокого начальства, чуть ли не из столицы самой, – и вдруг сей «кто-то» вздумает проветриться по этой дороге! И так же радостно, как когда-то берёзки бежали следом за золочёной каретой, глядя умилённо, как «вязнут спицы расписные в расхлябанные колеи», – так и теперь, с той же радостью, чёрный пахучий асфальт хлебосольно стелился перед приземистыми «Чайками». Правда, работая в спешке, дорожники ни гравию, ни песку сколько следует не подсыпали – ведь начальство-то как приедет, так и уедет, – поэтому скоро, через две весны, асфальт был разбит вдребезги, оставив о себе – этого не отнять – добрые воспоминания. И автомашины с дальними рейсами – хоть и были у водителей атласы – искали, видно, пути окольные.

Так вот. Наступила весна, прилетели «грачи» – откуда ни возьмись наехали шабашники-армяне. Чёрные, носатые, в чарующих своими размерами кепках, нахлобученных на круглые, в тоске по далёкой родине, глаза, они целую неделю томились на ступеньках конторы – словно грачи на старой екатерининской берёзе. Посидят-посидят, вдруг вскочит один, подымет прямую, топором, ладонь, перекинется на неведомом языке с другими и побежит в контору – с председателем толковать; потом вернётся, ладонь вскинет, собратьям что-то скажет – и опять все сидят. И это сидение, махание руками и беготню терпеловцы, уважительно наблюдавшие со стороны, укладывали в два слова: «Договор пишут!» Потом армяне – люди, как оказалось, трезвые, в работе усердные, пропускавшие даже обеды, – за два месяца, в три мастерка, построили «баню». А потом ещё месяц опять толкались у конторы, махали руками и бегали, а терпеловцы опять говорили о них уважительно: «Денег ждут!»

А Минуеву, с тех пор как была построена «баня», и правда было не до неё. Тем летом он был особенно деятелен и хлопотлив – словно собирался в дорогу.

Неведанное началось в Терпелове! С одного конца деревни, от водонапорной башни, что возле фермы, и до другого конца, до самой новопостроенной «бани», стали копать канаву, каких в округе ещё не бывало, – траншеей называется. Быть ей назначалось кюветом дорожным и палисадниками жителей, на том месте, которое зовётся благозвучным для всякого деревенского словом «обвальчик». На обвальчике – сочно-зелёная и густая, как мох, трава-мурава в солнечно-жёлтых цветах одуванчиков, в пёрышках гусей; здесь до каждой калитки лежат половиками тропинки, стланные подорожником; тут любимое место у детей для игры, а у старушек – для вечерних разговоров по лавочкам. И вот вонзился в обвальчик мощный ковш – будто тяжёлый колокол упал, взрыв землю, с колокольни. Приснится ли: метр в ширину, два в глубину! А рядом, вдоль калиток – гора глины – той ненавистной глины, которую от каблука щепкой не соскребёшь. И ничто не сдержало зубастый ковш. Да и огромные камни-валуны, с которыми нельзя совладать при копании колодца или при закладке фундамента, даже и они, затаившиеся в земле, как заставы супротив нашествия, не устояли. Обвязывались те валуны тугими скрипучими тросами, вытаскивались из своих тысячелетних тёмных устоев на свет белый, которого они никогда не видели, и, пугая жителей тяжестью своею, катились по глине до самых до палисадников. И шла вдоль деревни от невиданного плуга невиданная борозда. Спешно! В траншею укладывались белые пластмассовые трубы, толщиной в трубу самоварную, и тут же захоранивались бульдозером. И оставалась на месте обвальчика жуть. Спешно, спешно!

И вот вся эта сила: метровый ковш, тугой трос, холодный зев траншеи и гора липучей глины, и мясистая кишка трубы, и бульдозер – всё это остановилось в двадцати метрах от цели, от «бани» – напротив дома Поганки. У Поганки в руках были вилы. Сам он сидел на колодце. Это был его колодец. И ковш перед ним ткнулся рылом в землю. Подошли к Поганке трубоукладчики – приезжие рабочие. Поматерились с ним. Дело встало. Прослышав о том, Минуев не сам пришёл – срочно прислал колхозного строителя. И тот поматерился. Дело стояло. Тогда строитель разъяснил Поганке: труба нужна, чтобы пустить воду в колхозную «баню», личных бань в деревне мало – и всем, значит, это на выгоду; в деревне мало и колодцев, и если положить трубу, то можно будет поставить по ней колонок – опять же всем на выгоду; а этот колодец на обвальчике мешает, надо его засыпать, всё равно потом тут будет колонка – то есть и ему, Поганке, это на выгоду; и вывод: не дури и уйди прочь! В ответ Поганка закурил, всё сидя на колодце и держа между коленей вилы. Теперь трубоукладчики и строитель поматерились друг с другом. А дело всё стояло. И вот, визжа гусеницами и как бы в лютой злобе рыча, повернул экскаватор свой ковш в сторону – ближе к дороге. И пошла адская борозда вокруг колодца. Только глиняные комочки докатывались к ногам Поганки, в ту минуту страшно молчавшего.

Однако в три дня готов был водопровод! Спешно, спешно!

А в один из этих дней облетела деревню тожественная весть: Минуев назначен начальником райсельхозуправления.

Всем известно, есть на свете такие люди, у которых, судя по их биографиям, на роду писано: быть им начальниками, а судя по их речам, манерам и осанке, словно и на лбу выведено: только начальниками – и никем более. Смотришь на такого человека, и мурашки у тебя по коже, и чудится тебе, будто и впрямь ты внемлешь всевышний глас: «В нём моё благоволение!»

И было спешное собрание. В президиуме – прежний председатель, новый председатель и товарищ из райкома. Райкомовский, объясняя повышение Минуева, сказал, что за время его руководства всё было как нельзя лучше: по весне – посевная, по осени – уборочная, и хлеба сначала зеленели, а потом колосились, и коров сначала пасли – а потом доили. «А кроме того»: рачительно оберегался от расхищения сельскохозяйственный продукт и был наведён порядок на ферме. «А кроме того»: в пример другим колхозам была построена баня для всеобщего пользования – осталось только воду в неё пустить, был проложен водопровод – осталось лишь колонки установить. Как водится, похлопали Минуеву и в благодарность, и на прощание.

После собрания уехал с райкомовским на одной «Волге». Армян-шабашников, исхудавших, щетинистых, рассчитывал уж председатель новый. А тут и осень, дожди хлынули. И поволокли терпеловцы на глиняное месиво доски и жерди, чтоб по ним добираться к дороге, забегали с лопатами, причережая место, где раньше был обвальчик; запрыгали по кочкам гости, приехавшие на свадьбы, и не только личному счастью невесты завидовали, когда жених нёс её на руках до самого крыльца. Но стойко держалась вера в близкую благодать: будет в деревне общая баня – не напрашивайся к соседям помыться, не припасай к субботе чекушку и не скаль благодарно зубы; будут колонки – не таскайся с вёдрами через дорогу, не экономь воду, не ставь под капель кастрюли и тазы, не нанимай плотников рубить для своего колодца сруб, а потом и шабашников – копать в огороде глубокую яму, не разводи грязь. Вот жизнь-то будет!

Спрос был теперь, однако, с председателя нового. На него легла обязанность довести начатое до конца. Правда, с колонками – стало уже очевидно – до зимы не успеть. Только бы запустить «баню». Ведь городские брались лишь трубу закопать. И доделывали уже силами колхоза. Подсоединили один конец трубы к водонапорной башне, другой конец – к «бане». Еле уговорили в кочегары Поганку – дом его рядом. Тот согласился ради смеху, как он почему-то сказал. Ну и пустили воду. Чудо! – по всей деревне из глины засочились родники, потекли ручьи в огороды, а в иных местах – прямо-таки забили фонтаны, похожие на чужестранные гейзеры, какие показывают по телевизору. И помчался сломя голову догадливый Поганка крутить задвижку на башне – перекрыл воду. Что за притча! Оказалось, трубы, положенные в спешке, неплотно соединялись на стыках или же и вовсе для водопроводной цели были не предназначены. Словом, конец надеждам. Даже и не верится. Заглядывай опять через огород, мол, не топят ли баню соседи…

Приуныли было терпеловцы: неужто все труды пошли прахом – и труды шабашников, и труды техники? И тут случилось так, что одна старушка из соседней деревни чересчур смело, по неведенью, шла вдоль Терпелова, вздумала, по наивности, в калошах перебрести лужину – и окунулась по горло. Смеху-то было! И – странное дело! – этот смех сразу всё объяснил. Понятна стала терпеловцам загадка продвижения минуевского: занимая пост руководящий, делай лишь то и лишь настолько усердно, чтоб на посту этом себя удержать или, при желании, и выше подняться. И вспомнились щетинистые работяги-армяне; на глазах была новенькая, аккуратно сложенная, с игривым орнаментом на стенах, «баня», с готовыми кранами, лавочками и шайками и даже с кочегаркой и кочегаром возле неё, дальновидным насмешником Поганкой, – и сразу нашлось истинное слово: «Армянская баня»! – так в этом названии слышалось не только то, что дело делалось армянами, а ещё и нечто ироническое, но уж очень точное.

Смех даёт людям уверенность. Поэтому кто снисходительно, а кто и прямо осуждающе смотрел на Минуева, приехавшего – теперь уж в качестве районного начальства – на очередное колхозное собрание. И никто не удивился смелости Поганки, тотчас шагнувшего к главе сельхозуправления. Минуев, хлопнув дверцей своего служебного «Москвича», приветливо обернулся к нему. Поганка же, вместо приветствия, широким жестом показал на обезображенную улицу и сказал, дерзко гримасничая:

– Дачники спросили у старухи молока, а та и давай бахвалиться: «Я, мол, старуха-то окуратная: моя корова в ведро с молоком всего кружку напрудила, дак я сверху-то целых две счерпнула!»

И ох как хотелось мстительным терпеловцам начальственного гнева. Да не тут-то было! С умилённой, добродушной улыбкой, чуть склонив голову, посмотрел Минуев на Поганку – и только миролюбиво руками развёл, мол, всё ты, Поганка, такой же…

Сильное, оказалось, противоядие привёз с собой Минуев – непрошибаемое теплосердечие. Хотя и вскакивали в зале бойкие доярки, хотя и прибавляли те выражения, какими они выгоняют кур из огорода, мол, не надо нам было никакой бани, а вот теперь ребятишки всю глину на ногах в дома перетаскают; хоть и ковыляли к трибуне седовласые, почтенные – в орденах и медалях по такому случаю – ветераны, хоть, подымая персты, и рассуждали они, дотошные, что на месте благоустроенного ранее обвальчика на нынешний день по деревне насчитывается ровно девятнадцать камней-валунов, – словом, хоть и кипело всё собрание, а Минуев, теперь недосягаемый, только улыбался. И теперь уж не только ноги его непринуждённо кривились под столом, а и весь он был само глубокое удовлетворение: сплетя на животе руки, привольно, избоченясь, сидел на стуле, с мягкой улыбкой на круглом лице, как бы вспоминая что-то нежное, и при этом плавно покачивал головой из стороны в сторону, будто теперь искал и для неё самое удобное положение.

И после собрания его, невозмутимого, уж не поджидал на крыльце Поганка.

Заканчивая свой рассказ, словоохотливый терпеловец топнет ногой по дороге и огорошит приезжего, сказав, что это – Поганкина улица. Хотя и правда сейчас в Терпелове множество новых домов – и бревенчатых, и брусковых, и панельных, и щитовых и даже кирпичных, – и они образуют уже несколько улиц в сторону от шоссейной дороги, но всё-таки на угловых домах досок с названиями этих улиц нет. И забавный терпеловец признается, что опять, как и в начале беседы, слукавил, что Поганкина улица – название ироническое, как и «армянская баня». И что ж из того, что оно не благозвучно! – ведь никто этого названия терпеловцам не сватал – сами так зовут.

На месте просёлочной дороги сейчас натуральное, говоря без всякой иронии, шоссе – широкое, недавно заново асфальтированное, с бетонными переездами для тракторов, с будкой для ожидания на автобусной остановке; по шоссе мчатся – и даже чересчур быстро мчатся по населённому-то пункту! – самые разные автомашины и часто с нездешними номерами.

Терпелово сегодня – современная центральная колхозная усадьба, с новой конторой и мастерской; есть и большой дом культуры, и детсад, и столовая, и все прочие удобства: например, ко всем домам, что в стороне от шоссе образовали, по сути дела, новое Терпелово, проведена вода, так что и огороды поливаются некоторыми жителями из шлангов – обильно. В огородах у многих домов – бани и баньки, некоторые – ещё строящиеся. В последние годы в деревне пошла мода на свои бани, потому что население растёт и уж немыслимо напрашиваться с веником к соседу.

На обвальчике у дома Поганки – тот самый колодец, ветхий донельзя, без барабана и журавля, но всё-таки с перевёрнутым на крышке ведром, у которого к дужке привязана верёвка, – словом, колодец живой, действующий.

Обвальчик сейчас такой, каким ему и надлежит быть, – зеленотравый и лишь кое-где в глиняных плешинах. На нём – еле заметные пни, вернее, остатки пней, напоминающих о тех исторических берёзах, которые на сегодня уже все, трухлявые, пали под ветрами, свирепыми молниями, а иные, грозившие телефонным проводам, огородам, крышам, да и людям, – под пилой и багром. И о том, что когда-то здесь проследовала императрица, в скором времени уже ничто не будет напоминать. Зато надёжно утвердились по всей деревне те самые валуны, обросшие травой, как на васнецовских былинных картинах, и молоденькая учительница, приезжая девица, выведя класс на экскурсию по «малой родине», как теперь говорят, и возбуждая в школьниках страсть к краеведенью, рассказывает: «Внимание, ребята! Эти огромные камни лежат здесь с ледникового периода – примерно уже сто тысяч лет».