В труде и заботах прошло два года. Теплой и тихой июньской ночью, когда заря сходится с зарею, Марина родила четвертую дочь. Новорожденную окрестили в честь княгини Ольги.

Старшей дочери, Александре, шел одиннадцатый год, Феоктисте – десятый. Они были похожи на мать и унаследовали материн тихий нрав. Последние две – Сусанна и Ольга – пошли в елпановскую породу: крупные, большеносые, с монгольским разрезом глаз, как у бабушки Елены Александровны. Сусанна была подвижной, как юла, и большой проказницей.

После крещения Ольгу привезли домой, положили в зыбку, мать на минутку вышла из комнаты. В это время Сусанна подтащила к зыбке скамейку, взобралась на нее и стала пальчиком трогать новорожденной сестренке глазки. Хорошо, что мать скоро вернулась. Так и ахнула: «Чистое наказанье Господне мне эта девка! Неуж те, старшие, такие же покасти были? Да я с ними никакого горя не знала. А это чадушко, еще и двух годов нет, одной посуды уж сколь перебила, а не увидишь и не услышишь, что она где натворит. Ох уж горе мне эти девки будут, что я с ними делать-то буду при старом отце?!»

В то лето, когда родилась Ольга, Елпанов попросил писаря волостного правления составить прошение в Святейший Синод – испросить разрешения строить на собственные деньги церковь в деревне Прядеиной.

Удивленный писарь сказал:

– Напишу, конечно, Иван Петрович, в лучшем виде напишу! Разрешить-то разрешат, только ведь большие траты будут… Сами понимаете: церковь построить – это не избу скатать. Вон в Харловой на казенный счет церковь строили, так и то всем и работы, и хлопот хватило…

– Ну, я ведь не таку велику церковь строить буду, не о трех престолах – мне и одного хватит! Кирпича у меня своего предостаточно, рабочих тоже, грамотных людей с чертежами хоть из самого Екатеринбурга привезу!

Весть о том, что Елпанов хочет строить церковь в Прядеиной, разлетелась так быстро, что составленное волостным писарем прошение, наверно, еще и до Синода дойти не успело.

Марина Васильевна узнала об этом стороной и за ужином спросила мужа:

– Люди говорят, что ты церковь построить хочешь?

– Не просто хочу, но и построю!

Впервые за двенадцать лет Марина посмела возразить мужу.

– Иван Петрович, одумайся! Что ты делаешь, ведь разоримся мы, а у нас же четверо дочерей!

– Не твоего ума это дело, Марина! Деньги на церковь, кирпич – это все мое! Я всему тут хозяин, и в мои дела ты не вмешивайся! Подумаешь – четверо дочерей! Да разве дочери – это дети? Хоть бы одного сына ты родила, то-то я бы старался для наследника! А так – для кого мне стараться-то? Для будущих зятьев, что ли?!

От обидных слов на глазах Марины выступили слезы, она молча накинула на плечи платок и выбежала за ворота елпановской ограды. Где-то далеко на краю деревни пиликала гармошка, слабым эхом доносились чьи-то голоса. Марина в раздумьях прошла к мельнице, машинально заглянув в караулку, – мельник Елизар спал на широкой лавке. Марина давно стала примечать, что он пьет, но раз муж держит его, значит, он справляется со своей работой. Марина остановилась у плотины и стала смотреть, как вода с шумом низвергается в приподнятый ставень.

Мельник уверял, что в вешняге[126] живет нечистая сила.

– Шел я, братцы, вечером поздно, – рассказывал мужикам-помольщикам Елизар, – ну, значит, к своей избушке. Ночь месячная, тихо. Ни один листик на черемошках не дрогнет. Вдруг явственно слышу, зовет меня кто-то, голос женский и такой-то нежный и жалостливый…

– Дак это не иначе сударушка какая-нибудь, из кирпичниц, к тебе приходила, – сказал, посмеиваясь, один из мужиков.

– Тьфу, погань! Нужны они мне шибко, вертихвостки эти! – рассердился Елизар.

– Да ты не сердись, Елизарушко, дальше-то что было?

– Вижу, братцы, на самом обрыве деву красоты неописанной. Рукой машет, зовет меня, и голос все яснее слышу. Иди, говорит, ко мне, Елизарушко! Вижу, дело-то совсем неладно. Давай я читать с пятого на десятое воскресную молитву. Ладом-то не знаю – забыл. А ведь знал в детстве – мать учила: «Господи, помоги мне!» Сам во весь голос уж кричу: «Воскреснет Бог!» А она, слышь-ко, погань эдакая, в ответ: «У тебя, – говорит, – растреснет лоб!» И бултых в вешняг. У меня ноги подкосились, и упал я, братцы, на землю от страху. Опамятовался. Ох, господи, грехи наши тяжкие, на самом краю обрыва оказался, шаг бы еще – и всё, конец мне. Вот, братцы, что с человеком нечистая сила сделать может!

– Известное дело, все может, окаянная! А ты трезвый был тогда, когда лешачиху-то видел? – спросил опять тот же мужик.

– Вот те крест! И капли во рту не было!

Вскоре заговорила об этом случае вся деревня. В пожарнице только и было теперь разговору, что на елпановской плотине в вешняге живет лешачиха. Потом досужие деревенские сплетники стали утверждать, что и в самой мельнице блазнить стало. И если кому случайно нужно было вечером или ночью проходить мимо плотины, то старались пробежать бегом это место, крестились и плевали в сторону вешняга…

Марина постояла над обрывом, и на какое-то одно мгновение молнией мелькнула мысль – броситься с обрыва в омут. Но она тут же отогнала это намерение, представив себя самоубийцей и четырех своих дочерей малолетними сиротами. «Нет! Нет! Надо жить и терпеть ради дочерей! Господи, спаси и помилуй! Что же это я тут стою?» – и она, отбросив тяжелые думы, побежала домой.

Вскоре нарочный привез из волостного правления казенную бумагу: прядеинцы узнали, что всем жителям деревни предписано помогать в строительстве церкви.

Через три дня в Прядеину приехали волостной старшина и писарь. Созвали сельский сход. На дворе было холодно и ветрено, и деревенский староста Кряжев собрал прядеинцев в пожарнице. Сход открыл волостной старшина.

– Миряне! Святейшим Синодом, губернским и волостным правлением разрешено строить в деревне Прядеиной храм Божий. Вам надлежит обществом выбрать место для строительства. Староста должен учитывать, кто сколько дней отработает. Дело это общественное, и каждый должен поработать и поддержать Ивана Елпанова в благочестивом стремлении к строительству церкви! Земляные работы начинать сейчас же, немедля, пока не застыла земля, кладку стен начнете весной.

– Весной и поважней дела есть! Пахать-сеять кто за нас будет? – крикнули из задних рядов.

– Иван Петрович сам наймет рабочих на стройку. Ваше дело – кирпич подвозить, известь, песок и все прочее. Строить придется несмотря на страду, словом – успевать везде!

Сход зашумел, как потревоженный улей, послышались выкрики.

– Тихо! – шлепнул ладонью по столу волостной старшина. – Слушайте еще, что решено в губернии: земля на заимке, принадлежащей крестьянину Ивану Петровичу Елпанову, перемеру не подлежит ни сейчас, ни в будущем.

Шум на сходе перешел в неистовый гул. Галдели все. Старшина хлопнул изо всей силы по столу ладонью.

– Тише вы, иначе прекратим сход! Что за народ – стадо баранов, да и только!

Расталкивая передние ряды, поближе к столу пробрался Филька Прядеин.

– Вот што я скажу, мужики! Елпановская заимка нам – как кость в горле! Вестимо, еще дед его начал земли по Осиновке распахивать… А сколь припахал его отец Петро Васильевич? Покойничек, не тем будь помянут, любил урвать-то! И чё греха таить, Иван Петрович тоже… не клади палец в зубы… А у нас скоро и покосов совсем не останется. Деревня-то растет, всем надо пахать-сеять! Мы вон за Паластровым озером пашем, в болотах пашем, а на добрую-то землю за тридцать верст ехать надо! Так я говорю, мужики?

– Так, Филипп! Правильно! Верно говоришь! – посыпались со всех сторон выкрики.

– Это насчет земли, теперь насчет покосов тоже… За Осиновкой они вон какие добрые, пошто бы кому-нибудь из нас не дать? Дак нет – там один Иван Петрович косит… Непорядок это, мужики!

Тут встал во весь свой огромный рост Елпанов, кашлянул и глуховатым рокочущим голосом заговорил:

– Зарубите себе на носу: земли на заимке по Осиновке ни пяди никому не отдам и не продам!

Он вытянул вперед огромные ладони.

– Я с малолетства вот этими руками на той земле роблю! Покосы за Осиновкой – сколь уж лет мои. Кто слань намостил и дорогу на заимку сделал? Опять же я!

А тебе, Филипп Иванович, надо бы поговорку вспомнить: на чужой каравай рот не разевай! Землю-то удобрять надо путем, трунду возить на поля, тогда и земля родить будет!

В переднем ряду поднялся черный, как цыган, мужик и насмешливо бросил:

– А ты под один аршин с собой нас не ровняй! Про трунду-то это всяк хозяин знает… А попробуй в одиночку-то, да на одной худой лошаденке – много ты ее навозишь?! У тебя эвон сколь лошадей, да чужие люди на заимке круглый год на тебя робят…

– Чужие люди за так робить не будут, им платить надо! И ты, Евграф, держи работников, никому же не заказано… Лошадей добрых разведи! У тебя, видно, лошадь-то с полузимы овса не видит, солому одну жует… А посевная приспеет – сам же придешь канючить: Иван Петрович, яви божеску милость, дай семян до нового урожая али пуд муки, после я за это в страду у тебя отроблю…

– Если я и занял пуд муки, дак в самое страдное время мы с бабой моей три дня у тебя рожь жали… А што на семена мешок ячменя брал, так в новый урожай полтора отдал!

– Шибко ты, Евграф, расчетливый стал. Боле весной ко мне не ходи и ничего не проси!

По лицу волостного старшины пробежала тень недовольства, он сначала сморщился, как от зубной боли, потом повысил голос:

– Ну-ка, хватит вам содом разводить! На сходе корить друг друга не пристало!

Старшина повернулся к писарю волостного правления:

– Они или не слышали, или не поняли ни черта! Читай снова бумагу, громко читай.

Писарь старательно и громко прочел бумагу из губернии.

– Ну вот, вам теперь всем ясно? О заимке Елпанова никакой речи и быть не может, ни в этот перемер, ни в будущие, а церковь в Прядеиной помогать строить – дело общественное и богоугодное!

Сход на этом закончился. Расходясь из пожарницы, мужики говорили между собой:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Хотели Елпанова маленько на Осиновке потеснить, а теперь здесь, в Прядеиной, на его же робить придется, да еще задарма!

– Ох и хитер Иван Петрович! На похвальбу начальства лезет – церкву, вишь, строить выдумал!

– А по мне, вот дак хоть и сроду ее не будь, ни в Белослудском, ни в Харловой!

– Ну нет, без церкви тоже нельзя, но в Харловой есть – и ладно бы, хватит…

– Кирпича, вишь, у него лишка накопилось – девать некуда. А нам што делать, коли волость приказывает? Супротив власти не попрешь! Вот старики вспоминают, как крестьяне при Пугачеве взбунтовались, а что вышло? Кого розгами отодрали, а кого и на каторгу угнали… Такая, видно, наша доля – подать платить, в солдатах служить да всяческие повинности отбывать!

По первому санному пути Елпанов привез из Екатеринбурга инженера-строителя Абросимова.

Абросимову была приготовлена лучшая комната, та самая горенка с камином, где доживали свои последние деньки дед Василий, затем Петр Васильевич, и наконец – Катя. В горенке было чисто прибрано и по обыкновению жарко натоплено. Абросимов велел внести туда свои чемоданы и сундук с чертежами. Лицо у него было приятное, с высоким чистым лбом, глаза серые, навыкате, и русая клинышком борода. Был близорук, носил золотое пенсне, говорил быстро, отрывисто.

Когда были внесены чемоданы, Абросимов сразу же принялся за дело. Достал чертежи, аккуратно развернул их на столе и жестом пригласил Ивана Петровича ознакомиться с ними.

Вечером, когда Елпанов вышел из комнаты Абросимова, служанка Ненила робко постучалась в дверь горенки. Абросимов, услышав стук, велел ей зайти.

– Не нужно ли чего будет, ваше благородие? – чуть слышно спросила Ненила, робея перед ученым человеком.

– Голубушка, во-первых, я не ваше благородие! Зовите меня просто по имени и отчеству: Михаил Евстафьевич. Потом, не топите в этой комнате так жарко. И, пожалуйста, поставьте самоварчик.

– Што? – Ненила выпучила глаза – У нас нет этого самого самовара…

– Неужели? В таком доме – и нет самовара… А я вот чай люблю, – заметно расстроился Михаил Евстафьевич…

Вскоре для строительства елпановской церкви прибыл подрядчик Юдин Кузьма Платонович. На вид ему было около пятидесяти, с плоским калмыцким лицом и козлиной бородкой. Смеялся он каким-то визгливым, трескучим смехом, при этом его узкие глазки почти совсем закрывались. Но невзирая на внешность, человек он был деловой, энергичный и прост в обращении. Ему тоже предложили комнату, однако он отказался наотрез: «Что вы? Я ведь невелик барин – простой мужик. Не все ли равно где ночевать». В Ирбите у Юдина был свой двухэтажный каменный дом. Жил он богато, имел хороших лошадей. Он и раньше нанимался в подрядчики, строил купечеству дома, магазины, лабазы. Потом, когда у него подросли сыновья, стал ездить по окрестным деревням строить церкви.

На отведенной под церковь площади очистили снег. Абросимов сам наметил место: планировал, целый день ходил с рулеткой, мерял и вбивал колышки. Наконец было все готово для начала работ.

Снег в этом году выпал рано, на талую землю, и был такой глубокий, что она не застыла; копать было легко, и вскоре все земляные работы были сделаны. Стали подвозить к месту стройки кирпич и складывать в штабеля, подвозили и лес, тут же его ошкуривали и тесали. Здесь же сложили песок и известь, чтобы весной начать кладку стен. В мастерской Елпанова работники строгали дверные бруски и оконные рамы.

Работа кипела кругом. Иван Петрович в эту зиму даже не поехал с хлебным обозом, послав с ним оборотистого Катаева.

К Рождеству все работы, которые намечали сделать в этот год, были закончены, и инженер с подрядчиком разъехались до весны по домам.

…Иван Петрович Елпанов знал, что прядеинцы давно хотят отрезать часть его земли на заимке, оставив ему самую малость. Этого он боялся больше всего на свете. Перемер земли бывает в деревне через двенадцать лет, а нынешний год как раз с перемером совпадал. Не послушай он верного и умного управляющего Катаева, не пошли прошение в губернию насчет заимки на Осиновке – не видать бы ему своей земли.

«Ну а теперь – нате-ка, выкусите! В казенной бумаге ясно прописано, что моя земля на Осиновке, по закону моя! И не подкопаться вам под Елпанова – глубоко я корни пустил!»

Так думал Иван Петрович, возвращаясь домой. Он, как бы вымещая досаду на своих однодеревенцев, наотмашь стегнул кнутом и без того ходко бежавшую лошадь и погнал по ухабистой дороге в Прядеину.

– Елпанов с ярмарки вона чё привез – са-мо-вар! – кричали бегающие по деревне ребятишки.

– Слышь, кума! Елпанов-то, говорят, каку-то медну корчагу на ярмарке купил, самоваром, што ли, зовут! Весь ровно золотой блестит!

О невиданном ранее, первом в округе тульском самоваре в деревне судачили чуть ли не месяц. Всем деревенским жителям было интересно увидеть, что же за штука такая – самовар. Народу на подворье Ивана Петровича собралось, как на свадьбу. Люди стояли не только в ограде, но даже в сенях. Те, что вдоволь насмотрелись и вышли на улицу, рассказывали о диковинке по-разному. Некоторые усмехались:

– Да ничё особенного, вода горяча в ем, да и все! По мне, дак лучше после обеда кваску ядреного! Господская это все выдумка, а нашему брату крестьянину чаи распивать недосуг!

Иван Петрович своим домашним и работнице Нениле самолично показывал, как ставить самовар, внушая:

– Смотрите у меня, не поставьте без воды, не то испортите вещь!

Он купил на ярмарке и чаю, и сахару, но велел положить пока запасы в сундук: все в семье, да и сам он, к чаепитию не привыкли, всем по душе был квас после обеда, а в праздники – пиво или травянуха.

– По весне вот инженер приедет, Михаил Евстафьевич, тогда и будем самовар ставить, он чай пить страсть как любит!

Весна была ранней. Дул теплый южный ветер, растопляя снег. Мелкие ручейки, сливаясь в бурные потоки, с шумом устремлялись в Киргу. Лед тронулся и скоро скопился у плотины, образовав затор. Елпанов с работниками день и ночь трудились, шестами и баграми отправляя льдины через плотину вниз по реке. Работали до тех пор, пока не исчезла угроза, что льдины, нагромождаясь одна на другую, разрушат плотину.

«Давно не было такой дружной весны и такой скорой тали, – говорили мужики, – за неделю до Пасхи, пожалуй, пахать выедем нынче».

Среди прочих забот Иван Петрович съездил в Ирбит и привез подрядчика и инженера. Строительство церкви в Прядеиной пошло полным ходом. Двоих каменщиков Елпанов нанял в Ирбите, а подносить кирпич и мешать раствор мог любой из работников. Фундамент был уже готов, начали кладку стен, но в сенокос зарядили дожди. По неделе стояло ненастье: с неба без конца сеялся нудный бусенец-сеногной.

В каждый погожий день и час Елпанов снимал людей со строительства и отправлял на покос. Во время жнитва погода тоже то и дело портилась, хлеб начал прорастать сперва в суслонах, а потом и на корню. Иван Петрович потерял сон и аппетит, гонял то и дело на заимку, нервничал: проросший хлеб при продаже пойдет вторым, а то и третьим сортом.

Мужики в пожарнице говорили:

– Ну, нынче доброго хлеба поись не придется… Бабы стряпают, дак над квашней ревмя ревут! Всю ночь-то она, бедолага, как кошка с салом, бегает туда-сюда: то на печь квашню поставит, то на шесток… И нигде она не киснет, да и шабаш! Иные бабы по два дня одну-то квашню квасят…

– Ха, зато на пиво зерно и проращивать не надо!

– Дак ведь пиво-то, дурья твоя голова, только на Покров да Рождество и попьешь!

– Нелишка нынче хлеба-то… А молотить – чистое горе! Уж овин сушишь-сушишь, а все никак не молотится, все зерно в солому идет…

– Ничё не поделаешь, год на год не приходится… Перебьемся как-нибудь!

– Ясное дело, перебьемся, да такой хлеб весной на семена негоден будет, а старый-то хлеб не у каждого сохранится… Эх, опять Елпанову в ноги падать придется! Никак нельзя с им ссориться, все же он хоть как-то, да выручает… Погорячились мы тогда на сходе из-за заимки-то!

– Вестимо: с сильным не тянись, с богатым не судись… А Елпанову не то што уезд али волость – сама губерния ему мирволит! Наследника вот только у него нет, все одни дочери, да жена-то молодая – глядишь, и наследника родит.

– Жена-то молодая, да сам он старый…

– Ну, он еще всех нас крепче! Говорят, сроду ничем не хворал… Отец-от его, Петро Васильич, кажись, до сотни всего года четыре не дожил, а этот покрепче отца-то будет!