С каждым годом Елпановы становилось богаче. Так было и в 1812‑м. Война и неурожай повысили цены на хлеб до невиданных высот. Демидовские заводы день и ночь отливали пушки, готовили оружие. Людей, занятых в производстве, необходимо было кормить.

В урожайные годы, как правило, Елпановы не продавали хлеб, у них были хорошие добротные склады, большие амбары и завозни на заимке и дома, где хлеб мог храниться много лет, там он скапливался годами – ждал неурожайных лет. Но этот военный год сулил огромные барыши. После Ирбитской ярмарки Елпановы, не теряя времени, засобирались в дорогу с хлебом в Алапаиху.

Был конец марта, стояли морозные утренники, но днем подтаивало, дороги-зимники быстро осели, потемнели, и колеи стали наполняться вешней водой.

Нагруженные хлебом возы уже стояли посреди елпановского двора. Накануне Петр Васильевич говорил за ужином Ивану:

– Не ездил бы ты нонче в дорогу-то… Вдруг еще сильнее оттепель грянет, да к ней еще и снег? На речушках наледь выдавит, зерно подмочите, не дай бог, а подмоченное-то, известно, по дешевке пойдет!

Иван запустил здоровенную пятерню в черную бороду, взъерошил ее, подумал и весело ответил:

– А-а-а, где наша не пропадала! Ничё, батюшка, до Алапаихи далеко ли? Бог даст, скоро обернемся, до крутой-то тали успеем и домой приехать!

– Ну нито тебе виднее: коли сильней оттепели не будет – успеть можно…

Когда запрягали лошадей, на дворе ощутимо потеплело, чуть подувал южный ветерок и круглая полная луна сияла в небе. Какой-то голос вроде бы внушал Ивану, что ехать не нужно, но расчетливый и жадный ум так и толкал его в дорогу.

Обоз на этот раз был небольшой – всего из семи возов; поехали Иван Петрович, Анфиноген да двое работников. Впереди ехал сам хозяин, за ним работники, и на последнем возу – Анфиноген. Петр Васильевич закрыл за ними ворота и, крестясь, пошел в дом.

Назавтра к полудню солнце грело чуть ли не по-летнему. На дорогах образовались большие нырки, полные грязи и навозной жижи. Петр Васильевич с тревогой думал: «Не надо было ездить – куда же в дальнюю-то дорогу да по последнему пути?! На Бобровке того и гляди наледь выдавит. Ну на Реже – там по мосту можно пробраться… Ох, господи, хоть бы зимником-то не ездили!»

Щемило, сжималось сердце – чуяло беду… А тут еще, как на притчу, небо к вечеру затянуло по-осеннему низкими тучами, хлопьями повалил снег, ветер стал северным и такая метель поднялась – казалось, не весна на дворе, а вьюжный февраль.

Всю ночь не уснул Петр Васильевич, и всю ночь-ноченскую горела лампадка с деревянным маслом перед ликом иконы Николая Чудотворца.

Под утро метель начала стихать. Ветер, набесновавшись за ночь, как бы начал уставать, стал понемногу стихать и, наконец, на рассвете затих совсем. Из-за горизонта выкатилось огромное огненное светило и розовым светом озарило сугробы. В каждом дворе лопатами очищали снег. Снегу было столько, что у некоторых ворот намело большие сугробы, и мужики на лошадях вывозили за ограду большие короба со снегом.

Прядеинские старики, сидя в пожарнице, кто во что горазд обсуждали неожиданно нагрянувшие отзимки[114]. У каждого своя примета была: если метель начиналась вскоре после Ирбитской ярмарки, то говорили: «Пьяные черти с ярмарки едут». Если около Евдокии – «Евдокия свои шубы выбивает». Если же отзимок приходился на время сева около Георгия – «Егорий Победоносец на белом коне змия копьем пронзает». Ну а если на подтаявший прошлогодний снег плавно опускался новый – «Внук за дедом едет».

Старый Елпанов помог бабам управить скотину и, преодолевая одышку, вышел с деревянной лопатой за ворота – убрать наметенный мокрый снег и посмотреть, не идет ли обоз. И как раз вовремя: обоз уже миновал мост и приближался к елпановскому подворью.

«Господи, да где ж у них седьмая-то лошадь?! Куда же они Карюху-то дели? И Фенка что-то не видно…»

– Здорово, Иван! Ну, как съездили? А Финоген с Карюхой где?

– Финоген вон в возу лежит, занемог он… Беда с нами приключилася, батюшка… утопили мы Карюху-то вместе с возом… в Реже утопили!

– Господи, твоя воля! Да как же это вас угораздило?

– Сам знаешь, в дороге всякое бывает… Аккурат прав ты был намедни: зря мы поехали-то!

Работники спешно выпрягали усталых, взмокших лошадей. Анфиногену помогли встать и повели в дом. Он был настолько слаб, что не мог самостоятельно идти и висел на руках сопровождающих. В доме его раздели и положили в постель под теплое одеяло.

– Речку Бобровку мы, батюшка, переехали удачно, – начал рассказывать за ужином Иван, – и дальше решили зимником ехать. До Режа доехали, смотрим – наледь большая на реке-то. Ну, слез я с возу, пошел передом… Иду, пробую кнутовищем наледь, а она глубоковата! Ну, думаю, да неужто не проедем? Воронуха моя прошла; проехал я – хоть бы что, остальные за мной. А шесть лошадей лед-то подрастоптали, и Финоген решил, видно, стороной проехать, а там то ли прорубь зимой рыбаки выдолбили, то ли весенняя промоина была, да снегом ее припорошило… Фенко вместе с возом и с Карюхой в воду огруз; лошадь бьется в полынье-то, копытами скребет, чтоб выскочить, да где там… Фенко вожжи бросил, на край полыньи выкарабкался, а Карюха с возом на дно пошла… Одели мы Финогена в сухое, что нашлось, но продрог он шибко. Отъехали от Режа с полверсты, наломали сушняку, благо кресало и трут с собой, костер разожгли.

Уж за полночь приехали в Ялунинское, ночевать попросились. Насилу Фенко на печь залез, ночью жар у него поднялся, а утром видим – вовсе худо дело-то… Оставили мы его в Ялунинском, а сами дальше в Алапаиху поехали, думали, отлежится, пока мы ездим. Наказали хозяйке лечить его, денег дали. Фенко и сам говорил: поезжайте, мол, а я полежу дня два-три, на печи прогреюсь, авось и полегчает. Хлеб в Алапаихе продали, загрузились и поехали в обратный путь. В Ялунинском видим – Финоген не то что не поправился, а вроде еще больше расхворался… Одели мы на него тулуп, другим сверху накрыли, так лежа он и ехал всю дорогу. Ну да что уж теперь, дома-то скоро пойдет на поправу. Утре надо баню истопить, после бани-то сразу полегчает, да и нам с дороги помыться надо…

Наутро жарко топили баню и парили Анфиногена, но и после бани тому не полегчало. На пятый день после приезда Анфиноген Елпанов умер.

Горе семьи было неописуемым. Умер единственный наследник и надежда семьи. Как будто неведомый рок навис над семьей. Надломилось, надорвалось в душе у Ивана Петровича. Не было у него больше детей кроме двух внучек – Анфиногеновых дочерей…

«Ну что с них толку? – думал Иван Петрович. – Хоть бы один внук был… Года через два Катюшка взамуж выйдет. Подавай приданое! А толку что? Нам-то от этого не легче! Одни хлопоты да издержки… Все пойдет прахом. А сколько хлопот! Невыносимых, тяжких усилий! Мучились, превозмогали себя на работе и в дорогах! Боже мой! Да знать бы… Ну к чему мы в распутицу потряслись? Жив бы был Анфиноген…»

Но как вновь поднимается нива, кажется, уж совсем вбитая в землю градом, так и человек помаленьку отходит. Среди повседневных забот забывается и большое горе.

Прошло сорок дней после смерти Анфиногена. Весна была хотя и поздней, но теплой. Подошло время сева, и Иван Петрович Елпанов с работниками выехал пахать поле.