Постепенно хутор разросся. У Куликовых появились новые соседи. Народ присматривался к ним, и за глаза говорили всякое. Пришлось Куликовым приспосабливаться к нежеланному соседству, и они вынуждены были трудиться, как и все, чтобы не навлечь подозрений.

Куликовы часто бывали в разъездах по воровским и торговым делам. В ярмарку приводили для продажи породистых киргизских иноходцев, которых богатое купечество разбирало нарасхват для конных состязаний и для купеческих выездных троек.

В слободе устраивали, признанные лучшими во всей губернии, бега и скачки. Татары-лошадники, цыгане, богатые слобожане любили поучаствовать в состязаниях племенных лошадей, а уж от зевак, любителей посмотреть на это увлекательнейшее зрелище не было никакого отбоя. Работал тотализатор: на понравившихся лошадей делали ставки, и в случае крупного выигрыша о счастливчике разносилась молва по всей слободе.

Недалеко от ипподрома на обширном «веселом» лугу проходили состязания по борьбе, как русской, так и татарской, устраивались всевозможные игрища, турниры и татарские сабантуи, где русское и татарское население слободы принимало активное участие.

В самом начале, когда слобода только начинала строиться, татары старались жить отдельно, как бы своей слободкой. Но с годами стали строиться где кому любо. Хотя и молились разному богу, но жили рядом с русскими в добром соседстве и согласии, соблюдая при этом свои обычаи и нравы. За годы совместной жизни в слободе русского и татарского населения случалось всякое. Иногда любительские кулачные бои, когда шли стенка на стенку русские с татарами, заканчивались жестокими драками, мордобоем, увечьями и даже убийством. Но потом все опять налаживалось на мирный лад.

Посаженный, по приказу богатого купечества, работными людьми сад на берегу речонки Ирбитки теперь разросся, в нем поднялись стройные сосенки, а над самой рекой наклонились ивы. Слободской сад стал излюбленным местом отдыха и увеселительных забав богатых слобожан и купечества. На деревянном настиле помещалась будочка для музыкантов, из которой раздавалась веселая музыка, а молодежь – потная, с раскрасневшимися лицами – дробно выкаблучивала барыню, сербиянку или трепака. Уставшие до изнеможения танцоры обмахивались платочками и один за другим сходили с круга. Музыка на время смолкала – гармонист просил отдыха, но, не дав отдохнуть музыканту и пару минут, опьяненная пляской молодежь орала, стараясь перекричать друг друга: «Митька! Хлещи восьмеру! Эй! Оглох ты, что ли! Нанялся на весь вечер, дак играй, а то скоро зазвонят к всенощной». В темных углах парни тискали своих партнерш, а те взвизгивали, хохотали и отвешивали им звонкие пощечины.

В глубине сада стоял павильончик с горячительными напитками, там продавалась водка, вино, пиво, горячие рыбные пироги и всевозможная закуска, за столиками всегда толпился народ. У входа стоял мордастый детина, и если в павильончик заходил человек простого звания, то «швейцар» вскоре его выпроваживал: «Иди! Иди! Друг любезный, выпил – и иди себе своей дорогой, не видишь, что ли, сегодня тут купечество гуляет». В павильоне бойко шла торговля, вспотевшая прислуга бегала бегом, подавая на столики закуски и вина…

Но вот, слава богу, заблаговестили к всенощной на церкви Святого Спаса, потом на церкви Святого Пантелеймона, и пошел в вечернем небе малиновый перезвон колоколов. Солнце уж давно опустилось за дальним Мельниковским курганом. Стали зажигаться первые звезды.

Подвыпивший мужик, прислушиваясь к колокольному звону, осенил себя крестом и со слезой в голосе сказал:

– Ох, и чудно же звонит на церкви Спаса дед Игнатий, век бы слушал его звон. А ведь из каторжан!

– Ну и что? – возразил кто-то ему из толпы. – Каторжане тоже люди, да еще получше господ-то. Другой раз вовсе ни за что идут на каторгу-то.

– Смелый он дюже! Да и чудной какой-то! Сказывают, архиерея встречал, дак на колоколах «Камаринскую» стал наигрывать!

– Да ну, неужто?

– Правду говорят!

– Ну и что ему было?

– Епитимью на его архиерей наложил – сорок поклонов.

– Ну, это еще ладно! Видно, архиерей-то добрый попался.

Дед Панкрат, сторож слободского сада, стал разгонять молодежь:

– Эй! Вы! Хватит околачиваться здесь! Отблаговестили уж к вечерне! Идите теперь в церковь.

– Успеем, дедко, в церковь-то! Мы еще не много нагрешили! – выкрикнул из толпы чубастый парень в белой вышитой рубахе.

– Поватлай[86] мне тут еще, охальник! Вдругорядь совсем вас пускать не буду, поганцы, – грозя пальцем, ворчал Панкрат.

– Ладно, дедо, не ругайся, мы сейчас прямо в церкву бегом! Успеем еще, вечерня долго не начнется.

– Да видно по твоей роже, как ты туда торопишься!

– Всё! Дедко, не ругайся! Уходим…

Над слободой опустилась ночь, по-летнему душная, где-то далеко из-за горизонта ползет лохматая туча, погремливает гром. Сторож Панкрат, кряхтя, затворяет ворота, тихо приговаривая: «Слава те господи, прошел праздник Петров день. Сейчас Ильина ждать надо. Ох, и надоедают же мне эти пьяные купчишки, паскудят, поганцы, много, ломают, цветы рвут, а чё им скажешь? Простому бы человеку сказал, а им что, они богатые»…

…Соломии пошел сорок шестой год. Давно вышла замуж и родила двоих детей дочь Дарья, а Соломия все еще была красива, хотя красота заметно стала увядать, около глаз появились мелкие морщинки, когда-то прекрасные черные волосы поседели и поредели. Она уже больше не выставляла их напоказ, как прежде, а затягивала в тугой узел на затылке и покрывала цветным или белым платочком.

Приветливую и разговорчивую красавицу Соломию хуторяне не любили и называли колдуньей. Одна соседка даже божилась, что как-то зашла к Соломии попросить накваски для ржаной квашни и увидела, что Соломия со свечой сидит в голбце. Когда соседка окликнула ее, Соломия, бледная, как смерть, выскочила из голбца, наскоро захлопнув западню.

Словоохотливая соседка в тот же день побежала к своей куме поделиться новостями и еще с порога начала тараторить:

– Кума Степанида! Чё я видела! По всему видать, Соломия с нечистой силой связана! Я зашла к ним в дом-то, а Соломия со свечкой в голбце сидит! Как меня увидала, так вся от страху затряслась! В лице-то ни кровинки. Только шары коровьи на меня уставила и глядит. Не иначе змия огненного она в голбце-то кормила али с нечистой силой совет имела. Вон бабка Тимиха говорила намедни, я слышала. Вышла я, говорит, ночью на улицу до ветру, и летит по небу-то прематерый огненной змий, дак я так напугалась – и скорее в избу. И летел он в их сторону, как есть к Куликам. Да и куда же ему лететь дальше-то, в поле, что ли, али в лес? Вестимо, к Куликам.

– Ну, змий-от широко летает. По всем деревням, хуторам, да и в слободу, пожалуй, слетает, чё ему двадцать-то верст, такой погани. – В подтверждение своих слов Степанида уверенным жестом показала на небо. – Все это от нас самих зависит, от хозяек, на ночь двери не бласловясь[87] закрываем. Всё торопимся… Все горшки, кринки со сметаной, маслом и молоком надо закрывать с молитвой. А деньги али одежду – тем более. Где все добром да бласловясь закрыто, огненному змию и делать нечего, он тот дом далеко стороной облетит.

До поздней ночи сидели две кумушки и толковали, что к Куликовым непременно таскает богатство огненный змий. До хрипоты спорили, кто же его выпарил? Одна кума настойчиво уверяла, что, кто выпарит огненного змия из петушьего яйца, того скособочит на всю жизнь, так до смерти он и будет ходить кособоким.

– А у них вить кособоких-то никого нету, – хлопая руками по коленям, приговаривала Степанида.

– А бабка-то, мать их, самая что ни на есть колдунья была, говорят, целую неделю умирала и все не могла умереть, пока над ней потолочину не вынули. Ох, говорят, умирала страшно! Не приведи бог никому видеть! Долго лежала недвижима, а как умирать стала, так забегала по избе. Всю Пашину-то семью перепугала. Вон, Ефросинья-то у их, говорят, колдовством была взята за Пашу и всю жизнь живет мучится. Бьет он ее пьяный-то, нарожала вон сколь, мученица, одним словом; теперь и сынки такие же, как отец. Известное дело, сын в отца, отец во пса…