Весна была ранняя, сильно пригрело солнце и вовсю закапало с крыш. В Прядеиной началось самое веселое время перед Великим постом – масленичная неделя. Деревня отдыхала: люди катались на лошадях, ездили в гости к знакомым в соседние деревни, принимали гостей у себя.

На пруду, возле карусели и ледяных катушек допоздна веселилась молодежь, слышался девичий смех и визг, крики парней.

Старики по вечерам шли в пожарницу – посидеть, потолковать, встретить кума, с которым не виделись всю зиму, рассказать свои и послушать чужие новости.

Кум Василия Елпанова, Афанасий, тоже приходил в пожарницу, опираясь на палку. Он последние годы сильно постарел и согнулся. Сам Василий ходил в пожарницу редко, только в праздники или в воскресенье. Теперь, после свадьбы, когда схлынули на время домашние дела, он тоже решил сходить потолковать о том о сем с мужиками. Коноводом бесед в пожарнице был дедко Трофим: он мог говорить без умолку, про что бы ни завели разговор.

Все знали, что Трофим мастак приврать, но ведь не зря сказано: не любо – не слушай, а врать не мешай. И Трофима слушали, почесывая затылки, но никто его не перебивал. Иногда у кого-нибудь из сидевших в пожарнице за пазухой находилась бутылка кумышки, и тогда Трофиму стопку подносили первому – для разговора, а потом уж наливали всем остальным.

Иногда Трофимовы побасенки прерывались на самом интересном месте: у пожарницы останавливалась толпа гуляющих девок и парней с гармошкой или балалайкой и часть ватаги вваливалась внутрь, якобы для того, чтобы гармонист или балалаечник отогрел замерзшие руки.

Гармонисту всегда был особый почет, девки наперебой ухаживали за ним, каждая старалась посадить его рядом с собой, приглашали на лавку и с нетерпением ждали, когда он начнет играть. Гармонист дул на озябшие пальцы, тогда девки подбегали с двух сторон и начинали отогревать ему руки в своих мягких теплых ладошках, гармонист был доволен, с трудом пряча счастливую улыбку. А другие парни кидали на него недружелюбные взгляды и высмеивали. И гармонист, сделав серьезное лицо, растягивал меха и начинал плясовую.

В самый разгар танца какой-нибудь шутник незаметно высыпал под ноги танцующим щепотку толченого перца, и все начинали беспрерывно чихать…

Афанасий, больше всех не любивший в пожарнице такой беспорядок, вскакивал с места, хватал свою палку и размахивал над головами парней и девок:

– Кыш отсюдова, окаянные! Чё вам, другого места, кроме пожарницы, нет?! Нигде никакого покою от вас!

Парни и девки ловко увёртывались от его палки и продолжали своё.

Дедко Трофим примирительно говорил:

– Ладно, мужики, уж в другой раз дорасскажу, пусть молодые повеселятся – мы ране-то таки же были!

Афанасий не унимался и петухом ударялся в спор:

– Да неуж мы таки же были?! Мне вот в молодости даже на игрища ходить некогда было! А им нынче больно воли много дадено, вот они безобразия всякие и наводят да фулюганят….

Дедко Трофим усмехался:

– Ой ты, Афоня! И у нас всякое было, и доброе, и худое! Тоже в праздники, бывало, колья с огородов повыдергиваем и ну понужать, особенно самые драчливые! А на этих-то ребят с чего ты взъерепенился? Они ведь не фулюганят, а просто зашли повеселиться…

– Потатчик ты, дедко Трофим! Это у вас тут так было, а у нас на Новгородчине народ добрый и никаких каторжан отродясь не водилось!

…Про каторжан в Прядеиной помаленьку стали забывать. Люди в деревне все перемешались, особенно после пожара. Женихи-зареченцы часто брали невест из Каторжанской слободки. За два с половиной десятка лет и название-то это забываться стало. Прядеинцы строились теперь кому где любо и где позволяло место.

Новых поселенцев-каторжан в Прядеину больше не пригоняли, а отвели им место за четыре версты от деревни, там они рубили лес и строились, и теперь на дороге в Харлово образовалась целая деревня – Галишева, а потом и другие – Крестовка, Ваганова, Сосновка.

Уже большинство населения округи стало местным: люди родились и выросли в Зауралье. Только иной раз по праздникам захмелевшие старики затянут заунывную каторжанскую песню… Или – опять же под пьяную лавочку – какой-нибудь девяностолетний дед распетушится и, размахивая костлявыми руками и шамкая ртом, пустится в рассказы о былых разбоях на большой дороге.

Василий раньше в своей деревне никогда не видел таких людей, которые вот так просто и открыто говорили о своих неблаговидных делах и хвастали один перед другим. Кто в каких тюрьмах сидел, где отбывал каторгу. Под пьяную руку старики могли рассказать, кто сколько раз бежал с каторги. Но спроси назавтра этих же стариков трезвых – ничего не расскажут, будут отмалчиваться, хоть убей, или скажут одно: «Не помню, чё я вчера болтал, што с пьяного, што с глупого – немного возьмешь».

В пожарнице, когда Афанасий и дедко Трофим принимались спорить, все старались примирить спорщиков и усовестить занозистого Афанасия. Мир вскоре водворялся, и все сидели по лавкам, смотрели и слушали, как веселится и поет молодежь.

Если мужики тайком приносили кумышки, то и сами начинали петь; парни и девки из уважения к старшим кончали пляски и тоже пели песни, получался стройный хор. Трофим сразу слышал, если кто пел не в лад, и такому советовал лучше помалкивать и слушать других.

– Слыхали, как ладно мы спели – ничуть не хуже церковного хора!

Кто-то спросил со смешком:

– А чё бы ты, дедко, в церкве-то запел? «Солнце всходит и заходит»? Али «Бежал бродяга с Сахалина»? Непременно бы тебя регентом[57] поставили…

– Говоришь ты, паря, неладно – регент не поет, он только руками машет!

– Дак он ведь не занапрасно машет, а как правильно петь показывает!

– Вот когда в Прядеиной церкву построят, там и будем петь, – мечтательно сказал Афанасий.

– Так ты чё, кум, в церкву-то прямо с бутылкой пойдешь? Ведь без нее ты и петь не станешь! – пошутил Трофим.

Тут Афанасий не выдержал, схватил свою шапку и выбежал из пожарницы, хлопнув дверью.

…Самый веселый день Масленицы – последнее воскресенье – Прощеный день. В этот день всяк успевает напиться, наесться, навеселиться – и стар и млад. Еще с утра или накануне делают огромное соломенное чучело в виде толстой бабы с размалёванной рожей, шьют ей из тряпья сарафан и кофту.

Делают чучело масленицы у кого-нибудь во дворе или в пригоне. К празднику стряпают много блинов: в этот день блины – первейшая закуска.

На берег Кирги привозят сушняк и дрова. Уже с обеда все на реке. Разводят несколько костров, каждый – на две-три семьи. Тому, кто первым разожжет костер, назначается приз.

И вот, когда все костры на реке уже горят, из ворот чьего-нибудь двора вывозят чучело, а то и два-три соломенных чучела масленицы. Вывозят на санях с лыковой или мочальной упряжью. За санями идут люди, поддерживающие чучело палками, чтобы оно не свалилось с саней.

На берегу чучело поджигают, причем это делает тот, кто прежде других сумел разложить свой костер. Пока соломенная баба горит, все пляшут вокруг и веселятся кто во что горазд. Сжигают масленицу, провожая студеную зиму, в русских деревнях испокон веков.

На каждом костре пекутся и шипят масленые блины под крепчайший первач, кумышку и пиво разных сортов. Веселье продолжается до глубокой ночи.

В этот день должны были все помириться, если кто-то с кем-то когда-то был в ссоре, простить прошлые обиды. Для этого и собиралась вся деревня вместе. Таков был закон предков. Иногда и крупные ссоры прекращались и улаживались в этот день, а иной раз это была просто видимость.

Что греха таить, какой-нибудь любвеобильный «кум» в укромном местечке так рьяно «прощал» приглянувшуюся «кумушку», целуя крепко и много раз. В Прощеный день это было можно, и никто бы не отнесся к этому предосудительно.

Молодожены Елпановы по случаю Масленицы тоже веселились и отдыхали. Съездили в гости в Ирбитскую слободу, Елена повидала всех своих бывших подруг и знакомых.

Когда гостили у Овсянниковых, Еленина мачеха стала просить у нее взаймы денег, но теперь всеми деньгами распоряжался Петр. Он взаймы дать отказался, сделав при этом такой вид, что Овсянниковы сразу поняли: на помощь зятя рассчитывать нечего не только сейчас, но и впредь.

На обратном пути заехали в Киргу, к зятю Платону. Они с Настасьей жили теперь только с хозяйства, торговля захирела совсем; никакого ремесла Платон не знал. Погостив недолго в Кирге, переночевали и рано утром поехали домой: дома много работы было – приготовить к севу сохи и бороны, починить всю сбрую; немало дел накопилось в мастерской, в кузнице и на заимке.

…Мало-помалу Елена стала привыкать к новому дому, к новому домашнему укладу. В доме свекра никто ни минуты не сидел без дела. Петр часто с утра уезжал на заимку и возвращался затемно. Он все никак не мог привыкнуть к мысли, что теперь он – женатый человек, глава семьи, хотя пока и небольшой.

Женским чутьем Елена чувствовала, что надо подождать какое-то время, чтобы он привык к семейной жизни. Ведь богатый и завидный жених пошел под венец поздновато – почти тридцати лет.

Когда Петра долго не было, Елена то и дело выбегала на улицу – не едет ли муж. Когда наконец слышался топот копыт и фырканье Буяна, а следом Петр въезжал во двор, она радостно выбегала на крыльцо, помогала мужу распрягать рысака и без умолку говорила, что она беспокоилась о нем и представляла, что с ним что-то случилось.

– Да не трещи ты, как сорока! – сухо обрывал ее Петр. – Иди, ужин скорей готовь – я голодный, как волк!

Отец с матерью, любившие сноху, не раз укоряли сына, наперед зная, что не любит тот оправдываться и всегда все делает по-своему.

– Ну, сперва жена, а потом и вы ко мне пристали! Знаете ведь: везде хозяйский глаз нужен, а за работниками как лишний раз не проследить? Вот сев скоро, дак и ночевать на заимке придется!

Елена понимала, что Петр человек дела, что он, сухой и порой грубый, теперь ее муж и ему надо много прощать и мириться с его характером, приноравливаться к нему. Иногда в глубину души Елены закрадывалось сожаление, что теперь всю жизнь придется в глухой деревне работать, как простой работнице. Но она не теряла надежды, что со временем они сами будут нанимать работницу для дома, только удивлялась, как же с такой уймой работы справлялась одна свекровь, которой уже шел шестой десяток.

Старики Елпановы жили между собой очень дружно; смолоду полюбив друг друга, они сохранили любовь и взаимное уважение. Елена увидела сразу, что свекор, смиренный, с мягким покладистым характером, полностью подчинился сыну. И теперь хозяин всему и стержень всей семьи – это Петр.

Свекор много помогал женщинам по хозяйству, ухаживал за скотом, а если не было работы в кузне, подметал во дворе и даже не гнушался чисто женской работы – ходить к колодцу по воду.