В то время по рекам еще летали «Ракеты» и «Метеоры», оставляя за собой радужное сияние.

Но я, так получилось, шагал вдоль реки пешком. Нужно было ждать дня два-три, когда «Ракета» пойдет в Улому, а редактор просил поторопиться. И я пошел.

Я шагал и радовался этому обстоятельству. Поскольку был молод и полон сил, погода стояла отличная, через речки, преграждавшие мне путь, я переправлялся или на паромах, или лодках, успевая в ожидании перевоза и рыбку поудить, и даже сварить на берегу ушицу…

Мне нужно было попасть в рыболовецкий колхоз «Волна». Это от районного поселка километров сорок довольно трудных для транспорта разбитых дорог. А пешеходу колеи не страшны. Любая тропка – дорожка. И гостиницы не нужны. Каждый кустик ночевать пустит.

Надо сказать, до заполнения водохранилища это был обыкновенный колхоз с коровами, телятами, хлебными и льняными полями. В конце пятидесятых на реке построили плотину, шлюз и гидростанцию, и началось затопление. Особенно урона сельскому хозяйству новое водохранилище не принесло, но вот «Волна», чьи владения располагались в устье реки Уломы, откуда начинались разливы, вынуждено было внести поправки в свой хозяйственный уклад. Отныне этот колхоз стал рыболовецким, однако, сохранившим фермы и пашни. В районе на хозпартактивах ругались: «От этой “Волны” ни рыбы, ни мяса…»

Вот и отправил редактор меня в эту глухомань: «Разобраться, что там происходит. Почему не выполняет колхоз планы по сдаче рыбы, мяса и молока?»

И еще редактор подал мне письмецо с редакционным бланком и резолюцией:

«Выехать и разобраться…»

Это была жалоба из Уломы. Я пробежал глазами первые строки письма: «Дорогая редакция. Пишет вам письмо доярка колхоза “Волна” Алевтина Барабанова…»

Я положил письмо в желтый портфель болгарского производства, бывший тогда в большой моде, сунул в него справочник по сельскому хозяйству и был таков…

Это была, можно сказать, первая моя командировка. Мне было тогда восемнадцать лет.

К полудню я был уже на середине пути. Тут дорога прерывалась разливом. В ожидании перевоза я поймал с причала десятка два толстых ельцов и собрался было сварить уху, но не успел. Пришёл обшарпанный паром, на котором перевозили колхозные грузовики, скот и пешеходов, и повез меня в компании со старым мерином, запряженным в телегу, на которой сидел в соломе седобородый мужичок пенсионного возраста.

Мужичок внимательно посмотрел на меня, видимо пытаясь узнать, но, не узнав, спросил участливо:

– Откель бредешь, паренёк?

– С Николы, – отвечал без особого желания. Не хотелось раскрывать карты первому встречному. – На Улому иду.

– О! На Улому? – оживился старик. – У меня там старшенькой сынок Борька работает на пилораме. Хорошо живет. Женат, внуки уж… Может, отнесешь им пирожка. Матка напекла из утра.

– А чего не отнести, – согласился я. – Не велик труд.

– Ну, так садись на телегу. Подвезу километров пять. Ноги, поди, не казенные.

Я забрался в телегу, поставил в солому котелок с ельцами.

– Да, парень, – сказал мой попутчик разочарованно. – Это ли рыба для здешних краев? Вот, помню, у нас на Красном камне таких белуг ловили, что на телеге везут, а хвост по каменухе тащится. О, как! А ты ельцов наудил и носишься с ними, как с писаной торбой… Как звать-то тебя? – спросил он наконец. – Толькя, значит. – А меня дедком Васей кличут. А прозвище мое на деревне – Эрятов. Это еще батьку моего так стали звать. Видишь ли, попу в школе чем-то не угодила наша фамилья – так то мы Щербаковы. Так поп тот и в ведомость батьку моего записал как Эрятова. А на самом-то деле мы Андреевы.

Я не стал распутывать загадки дедовой фамилии, побоявшись запутаться еще более. Андреев так Андреев, Эрятов так Эрятов. Мне-то что…

– А не рассказывал ли вам сын про колхозные дела? Ругают их в районе за показатели…

– Правильно и ругают, – согласился дед Василий. – Как не ругать? Вот уборка пришла, а они мух мотовилами по полям гоняют. Урожая-то нет…

– А почему нет? – спросил я.

– А я вот тебе стишок прочитаю, – загорелся дед Вася. – Мужик, с Мегры – это туда, к Белому озеру, село было, нынче затопило его. Так тот мужик, Викулов его фамилья, и написал. Слушай, коли:

Вот так, мил, человек! – выдохнул дед. – Ответственности нет!

– Викулова я знаю, – сказал я, подивившись начитанности дедка Андреева-Щербакова.

– Да я, парень, как на пенсию вышел, всю библиотеку в деревне перешерстил, – заговорил старик в такт ухабам. – И попалась мне книжка «Очерки земледелия». Какой-то ученый человек по фамилии Скорняков написал. Открыл я эту книжонку и обомлел: был такой древний народ – шумеры. Писать они не умели, бумаги не было, так они на глиняных табличках клинописью записывали отчеты… Так вот их расшифровали ученые-то и остолбенели. Оказывается, те шумеры собирали урожаи сам-двести и сам-триста! Это на нынешние перевести, урожаи должны бы в четыреста – шестьсот центнеров получаться… А наши-то вон в «Волне» 12 снимут и радуются… Это ж тысячелетия прошли! Техника вон куда шагнула, наука, химия…

Дедко Вася так разошелся, жестикулируя руками, что зацепил мой котелок, который с веселым звоном выкатился на дорогу, а улов мой оказался в заполненной водой колее.

Я спрыгнул с телеги и подобрал котелок. Ельцы метались в колее так, что вода ходила буруном.

– Ты не журись… – успокаивал меня дед Василий – Такую ли рыбу станешь ловить? Ведь в Улому идешь… Там щуки сами в лодки прыгают. Разгонится иная за как-небутной плотвицей и – раз в лодку. Ко мне сколько раз залетали… Оставь этих ельцов. Пусть их плавают. А мы вот чего сделаем, – оживился старик. – Видишь, мужик с удочкой идёт. Это из нашей деревни. Отпускник городской. Бездельем мается. Вот мы и предложим ему порыбачить на дороге.

Дед слез с телеги и церемонно поклонился отпускнику.

– Петр Иванович! Доброго здоровьица! Никак рыбку удить?

– Да вот на Круглое озеро решил сходить, – отвечал рыбак.

– Экую-то даль! – удивился Эрятов-Андреев. – Да теперь рыба в каждой луже плодится.

– Ну! – возразил отпускник. – Мне, кажется, не стало у нас рыбы и в реке.

– Ловить надо умеючи! – уверенно перебил его старик. – Да я тебе вот тут на дороге поймаю! Гляди!

Дед опустился на колени и ловко выхватил из колеи толстого ельца.

– Понял? Становись тут вот на колини и лови, тут их много, а нам недосуг. Рыбка да рябки – потеряй деньки.

Рыбак нерешительно опустился на колени, но тоже поймал ельца, потом второго, третьего. Он так увлекся, что перестал воспринимать реальность.

Тут подошла из деревни старушка с кошелкой, видимо, правила в магазин. Остановилась.

– Чего же ты тут, батюшка, Петр Иванович, делаешь на колинях-то? – спросила она испуганно отпускника.

– Чего-чего, рыбу ловлю, – отмахнулся тот, вытаскивая очередного ельца.

– На дороге? – Бабка перекрестилась и торопливо посеменила дальше.

Эрятов-Щербаков взмахнул вицей, и мерин послушно тронул повозку. Рыбак все стоял на коленях, таская из колеи моих ельцов.

– А я тебя, парень, вычислил, – сказал дед Василий на подъезде к деревне. – По портфелю. Ты, верно, как-небутный палнамоченный, командированный, стало быть. А коль так, так давай чай заходи пить. С пирогами… У меня Груня большая мастерица на пироги.

…Дом Эрятова стоял на краю деревни, почти к самым огородам подступала река. На берегу ютилась ветхая прокопченая баня. А у причала в две доски качалась на волнах смолёная весельная лодка с мотором на корме.

– Скоро уж за брусничей поедем, – сказал Эрятов. – Я знаю на той стороне болото, так там хоть лопатой греби этой брусницы. Я как-то по один год с внуком три мешка за день нагреб, еле вытащили, – похвастал старик. – Так мы за сезон натаскали столько ее, что хватило крышу перекрыть да еще и «Ветерок» купили к лодке.

А на этой стороне – грузденье, – показал дед в сторону темного ельника, подступавшего к полям. – Как зимой достанешь из-под пола кадочку, а они, этакие колеса, словно в студне плавают в рассоле. Ты его вилкой наживишь – да на зуб, а он, ядреный корень, хрустит, как снег на морозе… Да с картошечкой его, а картошечка с маслицем да с лучком… Вот приезжай к нам в конце-то месяца, так и пойдем по грузденье…

Мерин повернул во двор и остановился напротив крыльца.

– Груня! – закричал старик. – Загревай самовар. Гостя привез.

– Нет-нет, – уперся я. – Не могу, нет времени, к вечернему парому на Уломе успеваю.

Надо заметить, что в свои восемнадцать я был довольно стеснительным парнем. Деревенское воспитание.

У нас, например, если ты пришел в избу к кому-нибудь, а семья садится за стол, то тебя обязательно пригласят отобедать вместе. Но нужно знать при этом нормы приличия. И если ты тут же сядешь за стол, то это будет неприличным. Если тебя вторично зовут за стол, то и тут ты должен отказаться:

– Спасибо, только что дома из-за стола…

И если в третий раз звучит приглашение, то это уже серьезно тебя хотят видеть за семейным столом.

После третьего приглашения можно соглашаться:

– Ну, ежели ложечку-другую отведать вашего варева…

Дедко Эрятов во второй раз позвал отобедать, но я опять отказался, хотя есть хотелось изрядно. Откуда мне было знать, что в этой деревне, стоявшей на древнем водном пути – пролетарские порядки, а деревенские традиции во многом утрачены. И второй мой отказ дедко воспринял всерьез.

– Груня! – снова крикнул старик. – Недосуг, слышишь, парню. Неси корзину с пирогами. Он ее Борьке отнесет на Ковжу.

…В одной руке у меня была корзина с пирогами, завернутыми в холстину, в другой – желтый портфель с сельскохозяйственным справочником и привязанным к ручке пустым котелком. День клонился к вечеру. Я шагал сырым ельником, из которого несло грибной прелью и зреющей болотной ягодой.

До переправы было еще километров восемь, а я уже отчаянно хотел есть. И как назло из корзины исходил такой густой манящий запах пирогов, что я боялся не устоять, усесться на первый же пенек и положить конец этим запахам.

Но я устоял и не тронул посылку с пирогами. Несколько горстей доспевающей брусники и переспевшей голубики уняли голод и прибавили сил. Я зашагал дальше.

Солнце уже касалось вершин далеких елей, когда я вышел к полноводной, казалось о чем-то задумавшейся реке. Река играла закатными красками, а на ее глади густо плавились круги от жировавшей на зорьке крупной рыбы.

– Вот она, сказочная Улома! – подумал я. – Спряталась от чужих глаз, скрылась от дымной цивилизации и благоденствует в этом лесном краю, полном не только груздями и рыжиками, клюквой и брусникой, но и красным зверем, замшелыми елками и соснами в два обхвата…

Я стал вглядываться в очертания противоположного берега. Ничего, похожего на паром, там не было. На моем берегу дорога кончалась, загадочно уходя в воду, и не было здесь никаких признаков причала. Даже столбика, на котором бы могла висеть бумажка с расписанием переправы.

Похоже, Улома никого к себе не ждала и не приглашала.

Я помаялся на берегу с полчаса, дневной свет быстро таял, от леса побежали густые черные тени, но паром ни выше по течению, ни ниже не появлялся.

Положение было отчаянное.

И я, подавив стеснение, стал кричать, сначала тихо, но потом уж во всю глотку:

– Перевезите! Кто-нибудь! Перевезите!

Никто не реагировал на противоположном берегу. Мой призывный клич не нашел там ни малейшего отзвука.

Так я прокричал еще с полчаса, и уже начал подумывать, как мне организовать здесь ночлег, но тут шедший сверху катер «Прогресс» под «Вихрем», развернулся и подкатил ко мне. В катере сидели два мужика в расправленных бродовых сапогах.

– Садись, что ли, перекинем, – сказал один.

– Корреспондент? – сказал второй, кивнув на мой портфель.

Я с радостью забрался в пропахший рыбой катер. В носовом отсеке его гулко бились большие рыбины.

– А паром ушел на ночную стоянку, – сказал первый рыбак. – Чего ему ждать, ежели к нам одна-две машины в день приходят, да и то по звонку.

Он дернул шнур стартера, и через три минуты я уже выбирался на колхозный берег.

Катер ушел. Я огляделся в уходящем вечернем свете.

На меня хмуро глядели посадки крестьянских домов, ни в котором из них света не было. Предыдущая удача ничем не улучшила моего положения.

Но вот я заметил, что на угоре загорелись ярко огни в окнах большого дома, двери которого были полы и выплескивали в мир радостное сияние.

О! Это был деревенский клуб. Я тоже вырос в таком же типовом деревянном клубе, который, наверное, класса с шестого перешел в наше распоряжение. С радиолой, заезженными пластинками, разбитым бильярдом.

И я поспешил на огонь.

В клубе меня встретили настороженно. Чужаков в наших деревнях в те времена не баловали. Могли и по щам надавать ни за что ни про что. Но я не боялся. У меня была охранная грамота районной газеты, которую я мог предъявить в случае конфликта. Уж на газету вряд ли кто бы осмелился наехать.

Но опасаться было нечего, в клубе был пяток девчонок да с десяток парней школьного возраста.

Парни строили из себя взрослых, лениво гоняли бильярд и выходили время от времени на улицу, должно быть, курить втихаря за клубом.

Из магнитофона пела София Ротару, входящая тогда в пик популярности. Пела «Червону руту», песню про любовь и девичьи чары, которую она с успехом поет и по сей день.

– Ребята, – громко обратился я. – Скажите, где Борис с пилорамы живет?

– Это в другой деревне, – отвечали парни, бросив игру. – Километра два ниже. А вы чего, родственник?

– Да нет, просили корзинку с пирогами передать…

– Так вон сын его будет, – показали они.

Выступил засмущавшийся паренек.

– Чего? От баушки, что ли?

Я передал ему корзинку с пирогами.

Он вытащил из нее холстину и положил на бильярдный стол. Тут же ее развернули и к пирогам потянулись руки.

Момент – и от пирогов не осталось и крошки.

– Хорошие пироги у тебя бабка печет, – похвалили ребята и гурьбой потянулись к выходу. – Айда на Березово прошвырнемся, – кричали они.

Девчонки тоже потянулись вслед за ними. Я еще посидел в пустом клубе и пошел на улицу. Надо было искать ночлег.

Идти к председателю сельсовета или колхоза, чтобы устроиться на постой, в такую пору было неприлично. Деревня быстро отходила ко сну.

Еще слышны были отдаленные голоса парней, идущих в соседнюю деревню, да приглушенный смех девчонок. Кое-где еще сонно побрехивали собаки.

Часа на два-три ночная деревня переходила во власть молодежи. Пока взрослые спят, пока дрыхнет все остальное деревенское население: и собаки в теплой дорожной пыли, и лошади в ночных лугах, и куры вместе с петухами на насестах, и коровы на фермах, и птицы в гнездах, весь этот деревенский мир с наливающимися яблоками в садах, вспухающими от урожая картофельными боровками, окрестностями, погруженными в туманные разливы, – все переходит в их владения. И под этим звездным августовским небом будут зарождаться в них первые, странные чувства, с непонятными томлениями в груди, жаждой полетов и героических свершений…

– Эх, молодость! – подумал я. – Пролетела в один миг и не заметил.

Я вышел за деревню в подступающее ячменное поле. Оно было сжато. Рядом с дорогой темнела большая копна соломы.

– Вот и ночлег, – радостно подумал я. – Что может быть лучше этой ароматной постели под темным августовским небом!

У меня была в карманах пара яблок, сорванных в деревне с выступавших за забор веток.

– А вот и ужин!

Краем уха я слышал, как возвращается из Киргод молодежь. Скоро стих лай собак, и я, зарывшись в солому, уснул сном праведника.

Густая роса, выпавшая ночью, проникла и в мою соломенную нору. Я проснулся, не сразу сообразив, где я и зачем.

Кто-то разговаривал на воле рядом с копной.

– Председатель-то наш совсем с глузда съехал. Сенокос оставил, только и ездит теперь на рыбалку. Щук ловит, – говорила невидимая женщина высоким напористым голосом.

– Уж не знаю, до чего мы и доживем, – отвечала вторая. – Лето красное на дворе, а надои падают. Подкоски и то привезти некому. Мужики в такое время на стакане сидят.

– Это потому, что никакого управления нет, – заговорила авторитетно третья. – Поглядите-ка на него, на рыжего, в каждой деревне оставил свою отметину. В школе скоро одни рыжие учиться станут. Все, как по одной колодке.

– Всех доярок на соломе перекатал, – возмущалась первая.

– И телятниц тоже, – добавила вторая.

– Так ладно бы для пользы дела, а то один урон.

– Мы уж говорили евонной жене. Не корми ты его, рыжего, яйцами.

– А она чего?

– А она говорит, как не кормить, курицы несутся хорошо. Он и спрашивать не станет.

– Так головы поотрубала, сказывает, курицам-то. Так он теперь щук ловит. Ловит да есть. Тоже, говорят, способствует щучья икра…

– Алевтина-то, слышь-ко, ходит уж месяц сама не своя, – говорила напористо первая женщина. – На ферму придет, так из рук все валится.

– Чего уж так-то? – отвечала ей вторая.

– Чего-чего? Любовь несчастная. Любит его, окаянного, басурмана. А он, вишь, что делает…

– Так, говорит, жалобу написала в газету. Корреспондент скоро приедет. Уж он-то разберется, даст отряховки!

– Вона как! Сказывали, будто бы этим «Метеором» прилетит.

Бабы на воле плотоядно захохотали.

Меня бросило в жар. Мне стало дурно. Ведь это они про меня. Я корреспондент… Я должен дать «отряховки».

Что же я сразу не дочитал письмо до конца? Как же я стану проверять эти факты?

Наверное, мой боевой редактор, увешанный орденами по пояс, кавалер, сочинявший трогательные песни о любви и чести, не дочитал его до конца, раз послал меня, ни разу не целовавшего женщин, разбирать этот деревенский роман…

Я зашевелился в соломе, не в силах больше сохранять спокойствие.

Бабы у копны взвизгнули и бросились на убег. Вскоре топот их ног затих в деревне.

Я вылез из копны в полном смятении, раскрыл портфель и вытащил это злосчастное письмо, заложенное в справочник журналиста.