Карпатские горы, сплошь укрытые лесными массивами, кишащие зверьем, и впрямь были раем для охотников. Одна гора сменяла другую. Будто волнами они расходились от замка господаря Петра Мушаты. Словно многими крепостными стенами обступали его неприступное каменное логово на горе. И так и хотелось идти все дальше, переходить по горам и низинам, от одной деревни к другой, где тебя за серебряную монету поили молоком и кормили сырами, и, конечно, щедро угощали домашними винами. Полтора года княжич Василий Дмитриевич и его небольшая свита развлекались, как и все аристократы – били зверя. А сколько оленьих рогов они развесили по стенам замка! Амира била оленя точно в глаз и скоро прослыла лучшей охотницей Молдавского княжества.
Афанасий Данилович Кречет, как довел подопечных, попраздновал, так вскоре и ушел со своими людьми в очередное странствие – одной из его задач было добраться до Москвы и рассказать великому князю Дмитрию Ивановичу, как отменно прошел побег из Орды, как удачно они добрались до Молдавии, как тепло их принял Петр Первый Мушат. А еще испросить: что княжичу делать дальше? От Дмитрия он получил ответ: ждать и молиться Господу. Василий – наследник престола – в безопасности, это главное. Пусть пока отдохнет на молдавских вольных просторах среди друзей. Отвыкнет оглядываться и просыпаться по ночам в холодном поту на каждый шорох – не ворвались ли удавить его проклятые татары.
Подросла у Василия и своя охотничья свора. С диким лаем молодые псы неслись за своим господином и его друзьями – Добрыней, Митькой и Амирой, которая на скаку, потехи ради, сражала куропатку или зайца. А сколько волков извели они за это время! Несть им числа. Коли гора на пути была крутой, то приходилось спешиваться, оставлять лошадей на слуг, а самим, под присмотром господаревых егерей, идти пешими вверх. Петр Мушат и сам старался не пропускать ни одной охоты со своими гостями. Сдружились они, срослись душами за это время.
Побольше гости узнали и о самом господаре. Как оказалось, Петр Мушат унаследовал Молдавию не по мужской – по женской линии. Его мать Маргарита была дочерью Богдана Первого, правителя Молдавского княжества, а Богдан был правнуком того самого княжича Драгоша, чья собака Молда бросилась за гигантским зубром в безымянную речку и кто основал само княжество Молдавия. Петр Мушат очень гордился своим легендарным предком-основателем и говаривал: «Придет день и час, и я тоже встречу своего зубра с кровавыми глазами, и встану против него один на один». Но пока что этими зубрами выступали венгры да поляки, турки да ордынцы, и опаснее они были любого дикого лесного зверя.
Стояло жаркое лето 1387‑го. Уже полтора года гостил княжич Дмитрий у Петра Мушата, и одевался теперь, как и его друзья, по-молдавски. Поменял кафтан, подпоясывался широченным кушаком, носил высокую шапку и сапоги с отворотами. После очередной охоты они спускались пешими с горы к лесной дороге, где их ждали слуги. Лошади паслись рядом. Позади егеря и прислуга тащили туши подбитых животных, которых в замке ждали вертела, горшки и противни. На дороге, помимо слуг, топтались еще двое – свои люди, из замка. Гонцы. Стало быть, что-то случилось. В этот день господарь Петр Мушат остался дома, от него, видать, и приехали. Увидели охотников и сразу оживились.
Василий ощутил, как бойко забилось его сердце. Несомненно, важную новость привезли с собой гонцы. Неужели весточку из дома, из Москвы? Неужто вновь Кречет приехал, от батюшки доставил слово княжеское? Да только какое? А вдруг что-то дурное?! Не дай-то Бог!..
Они спустились к дороге. Один из гонцов низко поклонился княжичу:
– Господарь наш Петр послал сообщить тебе, что в замок митрополит Киприан пожаловал. В Киев он едет, а потом и в Московию. Сказал: хочу княжича юного повидать.
Василий просиял. Эта весть была доброй. Много плохого случилось между его отцом Дмитрием Ивановичем и митрополитом Киприаном, но Василий помнил священника с десяти лет. Дмитрий Иванович поначалу враждовал с Киприаном, хотел посадить своего митрополита, Митяя, а Киприана даже не допустил до Москвы. Говорят, круто с ним обошелся своенравный великий князь. Не хотел греческих наставников. Потом все переменилось – и Дмитрий сам позвал митрополита управлять русской церковью. Именно тогда их и познакомили – первосвященника и юного Василия. Гордый верой своей, важный церковным саном, скромный в общении с простым людом, таким запомнился Киприан десятилетнему княжичу. И с ним, Василием, совсем еще мальчишкой, митрополит всегда был очень добр. Смотрел на него, и как на родного сына, и как-то по-особенному, словно видел в нем то, чего другие до срока не видели. Однажды погладил по голове и сказал: «Будешь ты однажды великим князем, вижу я – обязательно будешь. Есть в тебе воля княжеская. В глазах твоих вижу силу эту, юный княжич Василий. Вождем своего народа станешь: так хочет Бог». Видел он или не видел в десятилетнем юнце неведомую силу, просто ли внушал мальчишке веру в себя, это разговор особый. Поди сейчас разбери. Но Василию очень пришлись по душе слова мудрого священника, запали в самое сердце. «Буду великим князем, – сказал он тогда самому себе. – Если на то воля Господа. Только дай Бог батюшке подольше пожить».
До страшного сожжения Тохтамышем Москвы оставался один год, и все те потери, которые претерпит русская земля, не могли присниться ни в одном страшном сне ни князю, ни боярину, ни простому воину или земледельцу.
– Едем в замок! – приказал Василий своим, прыгнул в седло, пришпорил коня. – Но!
Митька и Амира, его телохранители, немедленно последовали за ним. Добрыня махнул им вслед рукой:
– Успею еще. За такими разве угонишься? Ветер!
Перелетев через несколько горных склонов, получасом позже княжич Василий въехал в ворота замка, спешился во дворе, вошел в грозные каменные чертоги Мушатов. И скоро увидел Киприана – в центре гостиной залы, в черной монашеской рясе, в клобуке; митрополит как будто дожидался его.
– Ну, здравствуй, княжич, здравствуй, взрослый муж, – с мудрой улыбкой молвил митрополит. – Ожидал я увидеть тебя взрослого, но такого красавца-витязя – и мечтать не мог. Хорош, хорош!
– Здравствуй, отче!
Василий встал перед митрополитом на одно колено, приложился горячими губами к его руке – тонкой, холодной, сильной. Киприан перекрестил его, скоро прочитал молитву и сказал:
– Поднимись, княжич. В глаза твои хочу посмотреть.
Василий исполнил. Сам заглянул в глаза митрополита. В глаза такого человека посмотришь – и сил прибавится.
– Каким же взрослым ты стал, наследник Москвы, – вновь покачал головой Киприан. – И прежде видел я, что Господь отмерил тебе долгую и мудрую жизнь, и теперь вижу то же самое. Только еще более ясно, княжич Василий.
– У меня столько вопросов, отче!
– Верю. А теперь расскажи, как ты жил в Орде, как живешь тут, в православной Молдавии, о чем думаешь, чего желаешь. И тогда я смогу ответить на многие твои вопросы.
И разговор их начался…
Они говорили в зале, затем вышли на один из балконов замковой башни, откуда была видна вся округа, и мир представлялся заточенным в кольце зеленых гор, затем спустились вниз, вышли из ворот и двинулись по дороге мимо кедровой рощи. Иногда Киприан вступал в разговор и что-то важное сообщал о себе, о том, что он, умудренный опытом муж, думает, и ждал ответа юноши, может быть, ждал даже совета от него. Почему так было? Потому что митрополит Киприан знал: наступит день, когда этому юноше, дай Бог ему здоровья и сил, с мечом в руках придется оборонять свое государство от врагов – католиков с одной стороны и татарвы с другой. Киприан был ревностным православным священником и одинаково ненавидел как хитрых папистов, так и диких ордынцев.
Наконец, стоя в тени старого кедра, митрополит сказал юноше:
– Княжич Василий, я не ошибся в тебе. Да и не мог ошибиться. Ты стал опытным воином, худа без добра не бывает: проклятая Орда научила тебя им быть; ты был взят и выдернут с корешком из родной земли и пересажен в чужую, и сумел прижиться в ней, взять все самое полезное даже из ядовитой почвы; ты стал мужчиной: ты любил и потерял, а значит, твое сердце набралось важного опыта взрослого человека. Я ни в коем случае не осуждаю тебя за твое прелюбодеяние – у князей своя судьба, молодой князь должен быть опытен во всех отношениях, ведь от его потомства зависит будущее целых народов. Ты простил своего отца, отдавшего тебя неверным, ты научился ждать урочного часа, как терпеливо ждет охотник свою добычу, а на это способен далеко не каждый. Наконец, ты победил в первой битве – та схватка на дороге, о которой ты мне рассказал, ночью, с вашими преследователями, и впрямь была твоей первой битвой. Ты стал взрослым мужчиной, и тебе пора подумать о возвращении домой.
Как же упоительно прозвучали эти слова! Домой! В дорогую сердцу Москву, которая только грезилась ему по ночам и с каждым годом становилась все дальше, недостижимее, зыбче…
– Но батюшка пока не дал знать.
– Этот день не за горами, княжич.
– А как же хан Тохтамыш? Не будет он преследовать меня за мое бегство? Это же от него меня спрятали в этих горах? Не навлеку ли я грозу на свой родной край, явившись домой?
– Насколько я знаю, хан всецело поглощен битвами с Железным Хромцом, азиатским эмиром Тимуром. Конца и края не видно этой схватке. Пока я был в Константинополе, много наслушался об эмире Тимуре. Он с легкостью поглощает целые государства, а тех, кто бунтует против него, наказывает страшными карами. Отрубает десяткам тысяч мирных жителей головы, мешает их с глиной и строит из них башни прямо в тех же городах. Дабы устрашить и предупредить будущие восстания.
– Да как же такое изуверство возможно, отче?
– Все возможно со времен Каина и Авеля. Одно убийство повлекло за собой другое – и так через все времена. Слей всю кровь убиенных с начала времен, получилось бы великое и страшное море крови, без дна и берегов. – Он вздохнул. – Ну да что мы о печальном говорим? Ты – наследник Москвы, во всех отношениях муж взрослый, и тебе пора невесту искать. Чтобы и родом и честью тебе подходила, и хороша была – глазу для и потомства ради, – улыбнулся Киприан.
– Ну да, в этой молдавской глуши невесты, княжны да королевны так толпами и ходят за мной, – тоже усмехнулся Василий. – Может, в соседней деревеньке вторую половинку себе присмотреть? Андреу, Климентию или Ангелину, к примеру? Милые девы! Привезу в Москву, скажу батюшке: принимай, Дмитрий Иванович, невестку!
– Шутишь – уже хорошо, – оптимистично кивнул Киприан. – Говорит о бодрости духа, и о мужеской сметливости тоже говорит.
– А что, я во время охоты на привалах с разными девами познакомился. Милы они, эти молдаванки. И русские князья им нравятся.
– Князья всем девам нравятся, – кивнул митрополит. – Русские и нерусские. Но ты чересчур не увлекайся, сын мой. О невесте мы еще поговорим с тобой, и очень скоро, верь мне.
И они говорили, но только не с Василием. После знатного ужина, который был дан в честь митрополита, Киприан говорил с господарем молдавским Петром Мушатом. Они остались одни в кабинете господаря и говорили с глазу на глаз, тема была крайне важной и судьбоносной для многих народов.
– Ягайло совершил великое предательство по отношению к истиной вере и к своим народам, вверенным ему в попечение, – стоя у слюдяного окна и глядя в ночь, говорил Киприан. – Он завладел большей частью святой Киевской Руси, которая поднялась к Богу благодаря вере православной, данной еще святым Владимиром от константинопольских императоров и патриархов. И он совершил преступление перед своей безбожной литвой, которая молится у капищ сонму дьявольских идолов, лишив их даже выбора: какую церковь им выбрать – восточную или западную. Паписты уже хлынули целой армией в Литовское княжество и насильно крестят всех подряд.
Петр Мушат, сидя в резном кресле с высокой спинкой, внимательно слушал митрополита и время от времени пригубливал вино.
– Знаю, дальше будет только хуже, – продолжал Киприан, – скоро они возьмутся за православных, будут увещевать, настаивать, потом прибегать к силе. И кто послабее, кто не захочет ссориться с сильными мира сего, пойдет за папистами. Не ровен час, и к тебе придут, господарь, – изрек митрополит Киприан и обернулся. – Переберутся через горы и придут.
– Я им приду, – ответил Мушат и допил одним глотком остатки вина. – Как придут, так и уйдут паписты, – и громко поставил кубок на стол.
– В тебе я не сомневаюсь, – кивнул Киприан, подошел к столу, взялся сухими сильными руками за спинку еще одного резного кресла, сжал ее. – Но вот что получается: Дмитрий Иванович хотел объединить Русь Московскую и Русь Литовскую воедино, в одной вере; Русь Северная, Новгородская – так или иначе православная и дала слово слушаться Москву. Увы, великий православный мир, о котором мечтал князь Дмитрий Иванович и Ульяна Александровна Тверская, мать Ягайло, не состоялся. И кругом оказались католики, куда ни кинь взгляд. Поляки – католики, венгры – католики, тевтонцы и ливонцы, объединившиеся в один орден, тоже католики, литовцы будут ими рано или поздно, если дело пойдет так.
– Да, мы в кругу врагов, – согласился Мушат. – А на юге у меня агаряне – турки и ордынцы. Господь испытывает нас на прочность. Воистину говорю, Он о нас очень высокого мнения!
– Как о любом истинном христианине. Но и на мудрость Он тоже испытывает нас.
– О чем ты, отче? – нахмурился Петр Мушат.
– О том, что, очень возможно, православный мир, о котором мечтали ревностные радетели его, я в том числе, который уже трещит по швам, можно будет сшить заново. А вернее, не дать разойтись ему по швам, как того хотят польские и литовские князья.
– Да как же так? Неужто ты думаешь отменить именем константинопольского патриарха Кревскую унию?
– И рад бы сделать так, да не смогу. Куда мне тягаться с Ягайло и всей его армией? Я о другом. О том, о чем сейчас в Московском кремле, я в этом уверен, думает и Дмитрий Иванович Донской. В Литве две силы – Ягайло и Витовт. Кузены и враги до гроба.
– Точно, – прихлопнул ладонью по столу Мушат. – Вот их никак вместе не сошьешь. Сам Господь, прости меня Господи, не помирит двух этих волков. Что отрадно для нас.
– Именно так, но…
Киприан не договорил – подогретый вином Петр Мушат горячо продолжал:
– Слышал я, а такие слухи разносятся быстро, отче, что тевтонцы опасаются союза Польши и Литвы, что сильными они будут вместе, и оттого не признали «Кревскую унию» и не признали крещения Ягайло, а Витовта рыцари держат при себе. Про запас. Он живет в одном из их замков и лелеет планы по возвращению себе и вотчины, Трокского княжества, и всей Литвы, если получится.
– Именно так, господарь, именно так. Но тут вот какое дело. У Витовта, как мне рассказали, подрастает дочка…
– Есть такое дело, – кивнул Мушат. – Единственная дочка. Зовут ее София. Всегда при нем. Его сокровище. – Усмехнулся: – Надышаться на нее не может Витовт Кейстутович.
– Доброе имя – христианское, – хитро улыбнулся Киприан. – И сколько годков этой Софьюшке?
– Пятнадцать, а то и все шестнадцать уже, – прикинув, ответил Мушат. – Кто к ней только не сватался. А Ягайло вроде как сказал: я сам, как король, должен одобрить жениха. Да вот пока никого не одобрил. Ему такой зять для Софьи нужен, который ему, Ягайло, в помощь будет, а не во вред. И Витовт не торопится отдавать дочку за первого встречного короля. Особого ищет. Верно, такого зятя, который смог бы помочь ему, а уж точно не того, кого Ягайло присоветует. Так бедная девочка и в старые девы записаться может.
– Как всегда: дети королей – разменная монета в политической игре.
– Увы, так было и так будет, – наливая себе вина из кувшина, кивнул Петр Мушат.
– Ну так что, смекаешь, господарь? О чем это я?
– Да нет вроде…
– А ты подумай, Петр, подумай… Кто у нас в завидных женихах ходит, таких завидных, что и слова нет, ну? Да еще ровесник ее, Софьи? И сердце которого пока свободно, что узнал я из личной с ним беседы. А это тоже важно, потому что юноша с норовом. Отцовским норовом.
Глаза господаря Молдавии вдруг округлились, он даже привстал со своего резного кресла:
– Василий! Княжич наш! Василий Дмитриевич!
– Верно, – провещевательно кивнул митрополит Киприан. – Он самый. Вот кого свести нам надобно: Василия и Софью. Два юных сердца потянутся друг к другу – только бы им не мешали.
Мушат расплылся в улыбке:
– А Софья, говорят, красавица…
– Тем более, господарь, тем более. И Василий жаждет любви, и Софья, как я разумею, тоже. О чем еще думать юной деве? Остается сделать лишь так, чтобы они посмотрели друг на друга. Пока Василий не одичал в твоих лесах, гоняясь за медведями, а Софье не нашли европейского жениха. Еще одного католика. Свести их надо, Василия Дмитриевича и Софью Витовтовну, и поскорее. Если такой союз случится, если Дмитрий Иванович пообещает Витовту военную поддержку против подлого и вероломного Ягайло, и если все получится, как надо, Витовт враз отменит «Кревскую унию». И все вернется на круги своя. Мы выгоним папистов из Литвы обратно в Польшу, и даже Орден, может быть, не станет нам мешать.
– Великие планы у тебя, – покачал бородатой и вислоусой головой Петр Мушат. – Далеко наперед смотришь, отче. – Он выпил вина. – За облака глядишь!
– Если мы далеко наперед не посмотрим, то посмотрит кто-нибудь другой, и этот другой может оказаться нашим врагом. Так что лучше мы сами будем смотреть. Теперь только Василия на разговор вывести надобно.
– И послать нарочных в Москву, к Дмитрию Ивановичу. Без его ведома я княжича никуда не отпущу. Головой за него ручался, – очень серьезно добавил Мушат. – Надеюсь, понимаешь это, отче?
– Понимаю, – кивнул Киприан. – Так и сделаем. Но Дмитрий Иванович согласится, я почти что уверен в этом. А грамоту я сегодня же ночью и составлю, чтобы завтра твои гонцы уже летели в сторону Москвы.
– Они до Киева долетят, а оттуда в Москву-то полетят другие орлики – Афанасия Даниловича Кречета, главного следопыта и странника московского князя.
– Тебе виднее, господарь.
– Это он, Кречет, и письма ко мне от Дмитрия Ивановича доставлял, и Василия из Орды выкрал и привез сюда.
– Добрый, видать, человек. Наш человек.
– Именно так. Золотое кольцо в длинной цепи, без которого эта цепь, еще неизвестно, была бы цела или нет.
– Так вот, юное сердце княжича бередить прежде срока не будем. Пусть великий князь Московский вначале ответит: надобен ему такой союз или нет. Если не надобен, то и забудем сразу, о чем говорили. А если надобен, тогда и откроем наши планы княжичу Василию. Чем быстрее все сделаем, тем лучше будет, потому что время против нас.
– Да будет так, святой отец, – кивнул Петр Мушат. – Сегодня же снаряжаю гонцов в Киев. На рассвете уедут.
Через две недели в замок Петра Мушата прибыл сам Афанасий Данилович Кречет. И Василий, и Митька с Амирой, и Добрыня были очень рады увидеть своего спасителя и проводника. Если бы не он, вездесущий Кречет, еще неизвестно, как бы сложилась судьба беглецов. Смогли бы они сами решиться на такой шаг – выпрыгнуть из татарского капкана? Вряд ли. Так бы и ждали у моря погоды.
– Какими судьбами, Кречет? – горячо и взволнованно спросил Василий.
– Да в Киеве-граде я временно обретался, тут меня ваши люди и застали. Те, что в Москву торопились. А я вместо них своих людишек послал. У моих опыта больше по враждующим княжествам пробираться. Тут особая смекалка нужна.
– Какая, например?
– Правду хочешь знать?
– Да.
– А смекалка такая: одень на себя рясу чернеца. Монаха, что с Афона домой идет пешком. Тебя и новгородский князь пропустит, и рязанский, и даже тверской. Потому что ты – человек мира, человек Бога, и тронуть тебя – грех великий.
– Мудро. А не святотатство ли это? Мирянина в рясу наряжать?
– Во-первых, княжич, кто тебе сказал, что мне одни только миряне в помощь? Среди них и служители церкви есть. Кто умом покрепче остальных и в келье бить поклоны с утра до вечера не хочет. Потому что одно дело молитвой помогать – это занятие доброе, не спорю, а другое – делом, которое кроме тебя никто не осилит. А во-вторых, Василий Дмитриевич, бывают случаи, когда благая цель оправдывает средства. А наша цель не просто благая – небесной волей она продиктована.
– На все у тебя есть ответы, Кречет, – покачал головой Василий.
– А не было бы, твой батюшка другого бы гонца подыскал. Но в своем деле я хорош, знаю это.
– И я знаю, что хорош, – согласил с ним княжич.
Василий получил письма от отца и матери, где самыми главными были строки: «Скоро увидимся, сынок». Когда читал письмо от Евдокии Дмитриевны, слез уже сдержать не мог. Обжигали они ему сердце и щеки. И знал, что так будет, оттого и сбежал ото всех подалее. Заперся у себя и плакал, давился слезами великой радости.
Теперь уже становилось ясно – путь на Москву открывался княжичу. Путь в родной дом.
Интересно было познакомиться и Киприану с путешественником Кречетом. После вечерней трапезы с дороги они имели короткий разговор втроем – господарь Петр Мушат, митрополит Киприан и Афанасий Данилович, и когда вышли, все трое были похожи на отпетых заговорщиков.
– Такие важные и скрытные, – хитро заметил Василий. – Будто договаривались, как проклятых ордынцев в море Каспийское или Черное сбросить.
Обратился он к митрополиту Киприану в надежде, что от святого отца что-нибудь да узнает.
– До этого еще дожить надобно, княжич, – ответил священник высокого сана. – А когда придет срок, то воины Христовы и сбросят их – или в Черное море, или в черный овраг, где им самое место. Не до Страшного же суда агарянам землю православную топтать, сам подумай.
Василий усмехнулся шутке Киприана. Но понял, что прежде срока из него ничего не выманишь. Из Петра Мушата и Кречета тоже. Ни одного лишнего слова. Когда надо будет – сами позовут и расскажут.
Так и случилось. Утром, после трапезы, Киприан обратился к Василию:
– У нас разговор к тебе есть, княжич, – поднимаясь, сказал Киприан. – Пройдем в кабинет господаря.
– Хорошо, – кивнул юноша. – Я с радостью.
Переглянувшись с митрополитом, встал и Петр Мушат. Поднялся из-за стола и Афанасий Данилович.
«Вот он, долгожданный разговор!» – шествуя за тремя достойными мужами, думал княжич. И пойдет этот разговор о важном. Ну так и он, Василий Дмитриевич, был не простым боярским сыном, а наследником Московского княжества, потому и беседы с ним велись непростые. Все больше о судьбе народов. Такая уж доля хозяев мира.
Вчетвером они вошли в кабинет Петра Мушата.
– Ты садись, Василий, садись, – кивнул на резное кресло Киприан. – Разговор долгим и важным будет.
Они вчетвером сели за длинный дубовый стол, натертый до блеска. Только одна книга на нем и лежала – Библия.
– Письмо от отца прочитал? – спросил Киприан.
– И не один раз. Каждую строчку сердцем прочел, – честно признался Василий. – И от матушки тоже…
Только не сказал про ком в горле и как слезы удержать не смог. Как рыдал на постели и как измочил от переполнявших чувств подушку.
– Что пишет Дмитрий Иванович?
– Говорит: увидимся мы скоро. И матушка о том же пишет.
– Правильно родичи твои пишут: засиделся ты вдали от родного края.
– Дрожь берет, когда о возвращении думаю, – Василий даже руку на грудь положил. – Сердце из груди выпрыгивает.
– Отвык ты от Москвы, понимаю это, – начал Киприан. – Привык скитаться по чужим землям, находить дом то тут, то там. Но сердце твое неспокойно от этих вот странствий. И по ночам, во снах, вместе с облаками ты летишь к отчему дому. А просыпаясь, не веришь, что можешь долететь. Правильно я мыслю?
– Все так, – опустил глаза Василий.
Зачем его мучает митрополит этими разговорами, думал он. И без того горько на душе. И без того сердце болит. Что им надо?
– Скажи нам, хочешь добра своему княжеству?
Василий даже голову вскинул:
– Конечно хочу! Что за вопрос, отче?
– Добрый ответ. И знаю: честный. По совести. А что для этого нужно, княжич, знаешь?
– Войско, чтобы всем отпор дать.
Киприан взглянул на Мушата.
– Войско всегда нужно, – подтвердил господарь Молдавии. – А еще нужно укрепить семью.
Митрополит Киприан был согласен.
– Сколько лет было Дмитрию Ивановичу, когда он промыслом Божьим женился на Евдокии Дмитриевне Суздальской, твоей матушке, княжич?
Василий нахмурился – куда они вели, эти взрослые мужи? Недаром же они о чем-то совещались за дубовыми дверями? Даже стражу выставили у дверей. И долго совещались. Что надумали?
– Отцу, кажись, пятнадцать было, а матушке тринадцать.
– Пятнадцать и тринадцать, – со знанием дела кивнул Киприан и многозначительно посмотрел на Петра Мушата и Кречета.
И тот и другой едва заметно кивнули. Василий не смел задавать наводящих вопросов – выжидал. Теперь уже все сами скажут, эти хитрецы, только дождаться надобно. Особо хитро поглядывал на него Кречет. Этот – заговорщик из заговорщиков, у него из тайн малых и великих вся жизнь состоит. Но дурного они ему, великородному беглецу, точно не посоветуют.
– А сколько у Дмитрия Ивановича, отца твоего, детей ныне? – спросил Киприан.
– Много детей, – Василий задумался. – Теперича одиннадцать. Андрей и Петр родились, когда я уже в плену был. Стало быть, четверо сыновей и семь дочерей. Был передо мной еще первенец, Даниил, он должен был великое княжество унаследовать, да умер в младенчестве.
– Кто и что должен унаследовать, один Бог ведает, – мудро заметил Киприан.
И Петр Мушат и Кречет согласно закивали: мол, так оно и есть, на том и мир стоит.
– Бог всему голова, – подтвердил господарь Молдавии, – и воля Его нам неведома.
– Стало быть, батюшка твой, великий князь, в пятнадцать лет женой обзавелся, и живет с ней уже в согласии добрые двадцать один год, – заключил Киприан. – И лучшей пары на всей Руси не сыскать.
– Это так, – согласился Василий. – Я тому свидетель. Во всем у них любовь и согласие. И на богомолье вместе ходят, и трапезничают вместе, если батюшка дома, конечно. Было так, при мне, – со вздохом добавил он.
– И сейчас все так, – подтвердил митрополит. – Божья пара. Христианская. Православная. Но тебе, Василий, пора не только о возвращении подумать, но, как и твоему отцу, пора по сторонам оглядеться и невесту себе найти.
– Да мы говорили о том, отче. Где и когда найти ее?
– Точно не в Московии – там тебе равных нет. По другим княжествам странствовать придется. И не по вассальным Москве малым княжествам, а по большим. Да только большие все больше во врагах у Дмитрия Ивановича ходят. А поскольку ты и сам странником стал, и много чего повидал и много чего испытал уже, и слава Богу, и привык сам распоряжаться жизнию своей, думаю, одной только воли отца в делах сердечных тебе мало будет. Сам захочешь и в глаза невесте посмотреть, и за ручку ее подержать.
– Вон вы куда, мудрые мужи, – усмехнулся княжич. – Теперь все ясно. Это по какой же кривой дорожке вы ко мне подъехали? Ну, коли так, сознавайтесь, кого для меня приметили?
– Не мы приметили, – заметил Киприан и взглянул на двух других заговорщиков, и те энергично замотали головами, мол: не мы, не мы, иная на то воля! – Отец твой приметил, Дмитрий Иванович. Но настаивать не стал, потому что отец той великой княжны ничего о замыслах его не знает, пока что, как и она сама. Ее руки ищут многие европейские государи, но отец боится отдавать единственную дочь, и властный дядя опасается, что новый родственник врагом ему будет, и сама невеста пока ни о чем ни слухом ни духом.
– Да о ком вы говорите? Что за отец? Что за дядя? Что за невеста? Кого мне мой батюшка приглядел, пока я тут за кабанами и волками охочусь и сам шкурой волчьей обрастаю? – он даже вспыхнул. – Что вы меня за нос, как мальчишку, водите?
– Вот он, великокняжий характер, – с удовольствием и гордостью за молодого друга заметил Петр Мушат. – Молодец! Так и надобно: сейчас, мол, всем хвосты накручу, – сказал и громко засмеялся.
Рассмеялся Кречет реплике господаря молдавского, улыбнулся и митрополит Киприан. Затем выдохнул перед важным разговором. Тут они ушат холодной воды на голову великого княжича и вылили, посчитали – пришло время.
– Отца невесты зовут Витовт Кейстутович из рода Гедимина, он великий князь литовский, – сказал Киприан. – Дядя ее, враг смертельный Витовта и его двоюродный брат – Ягайло, ныне – король польский и литовский – Владислав Первый Ягелло, а саму юную деву Софьей зовут. Ровесница она твоя – шестнадцать лет ей от роду.
– Дева, чудесная дочка Витовта, единственный цветок его жизни, – быстро подтвердил слова Киприана господарь Молдавии. – Кто видел ее, тот и млел. И он, Витовт, о добром зяте мечтает, уж поверь мне.
Сердце Василия непроизвольно сжалось, томительно, будто в предчувствии чего-то особенного в жизни его, судьбоносного, нежного и страстного. Но трезвый рассудок быстро вернул княжича в грозную и непостижимую реальность.
– О добром зяте он мечтает?! Да проклятый Ольгерд трижды землю русскую разорял, сколько я о нем от отца, его воевод и богатырей наслушался! И батюшка мой всякий раз гнал его, литовца проклятого, вон. И Витовт на Русь с ними ходил. Знаю и об этом. А Ягайло едва на помощь к Мамаю не поспел. Да того более, они же, литовцы, Русь своей землей считают. И язычники они к тому же. Это как же я в глаза ей буду смотреть и за ручку ее держать, коли такое меж отцами нашими было?
Взрослые мужи задумались. Была своя правда в устах княжича Василия. Но тут заговорил мудрый путешественник Афанасий Данилович Кречет, до того молчавший и слушавший высокопоставленных персон.
– Мало ли, Василий Дмитриевич, что между отцами-князьями бывает, – мудро заметил он: – Сегодня – враги, завтра – друзья. Все решает политика. Твой дед по матери, Дмитрий Константинович, великий князь Суздальский, сколько он за престольный град Владимир с твоим дедом по отцу Иваном Красным воевал, а? Сколько они крови пролили с обеих сторон? А затем и с молодым Дмитрием Ивановичем, отцом твоим, в борьбу вступил. Даже в Орду Дмитрий Константинович ездил и ярлык получил. Да не срослось у него с владимирцами. И что их помирило, княжич? Дети их помирили. Отдал Иван Красный своего сына Дмитрия за дочь Дмитрия Константиновича – Евдокию, матушку твою. И стали вместе воевать два великих князя – и волжских булгар, и мордву, и ордынцев. А детки их своих деток рожать стали на радость и той и другой стороне. Ты один из них. Ныне – первый, лучший, надежда батюшки своего. Вот оно, Божье доказательство высшей правоты. Так-то, княжич.
– Мудро, – кивнул Кречету опытный политик и государь Петр Мушат. – И похвально.
– Очень мудро, – подхватил митрополит Киприан. – Лучшего примера и не найти. Война – дело взрослых мужей, кто на троне сидит. Они воевали и будут воевать. А детям их главное – полюбить друг друга. И деток рожать, будущих наследников престола, без которых миру не устоять.
– На все у вас ответы есть, – заметил Василий, на которого, тем не менее, довод про его дедов подействовал убедительно.
– Долго живем – много знаем, княжич, – за всех ответил Кречет.
– А кто матушка этой Софьи? – спросил Василий. – Тоже, небось, княжна литовская? Да кем же ей быть еще?
– А вот и нет, – ответил тот же Кречет. – Мать ее – Анна Святославовна, дочь великого князя Смоленского – Святослава Ивановича. А он – потомок Владимира Мономаха. Рюриковна она по матери. Русская. Так что вы с ней дальние родственники, княжич. В вас одна великая кровь течет.
При этом известии у Василия на сердце полегчало. Но тут вновь вступил с речью Афанасий Данилович Кречет, который знал о возникших обстоятельствах больше других:
– Брак с дочерью Витовта Москве очень выгоден, Василий. Ягайло всю Литву языческую безбожную решил в католичество окрестить, и крестит уже вовсю, а Русь литовскую православную, стало быть, перекрестить в латинство. Обратить от Константинополя к Риму. А это значит, война между Русью и Литвой будет страшная. Но если Дмитрий Иванович и Витовт договорятся, а Москва поможет Витовту встать во главе Литвы, этого не случится. Избежим великой крови.
– И от церкви православной целым народам отступиться не дадим, – добавил митрополит Киприан. – Великое дело для Господа сделаем.
– Стало быть, опять я заложником обстоятельств становлюсь, так? – обреченно спросил Василий. – То в Орде, то в бегах, то в Литве?
– Не так, – покачал головой Кречет. – Отец тебя неволить не будет – Дмитрий Иванович сам мне об этом поведал. Он мне так сказал, Василий, напрямую сказал: мой сын столько натерпелся, в том числе и по моей вине, с детства натерпелся, что я ничего более заставлять его делать силком не стану. Пусть сам решает. Он и погорельцем был, и заложником у врага лютого, и беглецом, и скитальцем. И все еще этим скитальцем остается, – у Василия от этих слов непроизвольно дрогнули подбородок и губы. – Пусть сам решает свою судьбу. За одним исключением, – тон странника Афанасия Даниловича изменился, стал грозным, брови сдвинулись, – чтобы агарянку в жены не брал. Ни ордынку, ни турчанку. Тогда в Москву его не пущу, слово даю великокняжеское!
Все трое взрослых мужей засмеялись, даже митрополит Киприан не выдержал, позволил себе, хоть и сан его тому препятствовал; засмеялся через подступившие слезы вместе с ними и Василий. Умел ведь Кречет слово ввернуть, да такое, что любые напасти казались малыми неприятностями, и даже те отступали восвояси.
– А ты сам видел ее, Кречет? – обратился Василий к своему давнему спасителю. – Софью-то?
– А то, княжич, – со знанием дела улыбнулся Афанасий Данилович. – Еще как видел. Я же везде бываю. То я купец, а то и странствующий князь безземельный, изгнанный злым отцом из вотчины своей. Это когда при дворе каком-либо оказаться надо. Господарь Петр прав: кто видит, тот млеет. Софья – краса-дева. Белокурая и белокожая, как все литовки, стройна, голубоглазая к тому же. Улыбка ясная. Глаза так и светятся. Да печаль в них – жениха пока нет. Такой я ее запомнил. И коли мы хотим застать Софью именно таковой, с девичьей печалью в глазах, нам поторопиться следует.
– И когда же поедем? – спросил Василий.
– Завтра утром отбываем, – как ни в чем не бывало, ответил Кречет, словно речь шла об очередной охоте. – Прямо на рассвете. Удивлен? Тебе ли удивляться, княжич, ты из Орды сбежал! Соколом должен летать, да ты и умеешь так. Готовься, собирай самое ценное. Нам не только дорога предстоит, нам еще нужно отцу ее Витовту понравиться. Без его слова ничего не случится. И чтобы немцы нас в темницу не посадили, как тайных соглядатаев, тоже постараться придется.
Петр Мушат громко встал из-за стола, подошел к буфету, распахнул створки. Достал кубки и кувшин вина.
– Молодое, но крепкое, – сказал он. – Урожай прошлого года. Сам за бочками следил. – Поставил кубки, наполнил их красным терпким вином: – Охрану тебе дам такую, княжич Василий, чтобы никто и приблизиться не посмел. Выпьем за удачное сватовство!
Но этим вечером им еще пришлось выпить и на быстро устроенной свадьбе. Киприан был неприятно удивлен, когда узнал, что Дмитрий и Амира не женаты, что живут, как язычники, в блуде.
– Нехорошо это, богопротивно, раб божий Димитрий, – с укором сказал он Митьке. – Но поправимо. Скажи, твоя суженая готова принять Господа нашего Иисуса Христа в сердце свое?
– Давно готова, – ответил Митька. – У нее мать русской была, православной. И «Отче Наш» Амира знает, и «Богородицу».
– Добрый ответ.
Киприан лично крестил Амиру под именем Мария, а потом сам повенчал двух лучших друзей княжича Василия. Наследник Москвы, ставший и крестным отцом, и свидетелем, и поручителем, с затаенной завистью смотрел на друга и его несравненную жену – так они любили друг друга. Такая вот любовь и уносит людей к облакам, в самую вечность.
На рассвете следующего дня кавалькада покидала гостеприимный замок Петра Мушата. Княжич со свитой и охрана в полсотни воинов, обещанная господарем, митрополит Киприан со своими священниками, вел их сам Мушат. Прошли через ущелье, у моста через речку Молдову гости-беглецы стали прощаться с хозяином карпатского государства.
Спешились, расцеловались троекратно. Петр Первый Мушат прослезился, обнимая Василия.
– Дай Бог еще свидимся, княжич, – по-богатырски всхлипнув, сказал он. – Дай Бог.
Растроганный, не сдержал слез и Василий.
– Спасибо тебе, господарь, за приют сердечный. Буду мимо церквей православных проезжать, за тебя свечи поставлю в каждой. И батюшке расскажу, какой прием ты мне оказал. Век тебя не забуду.
– Верю, верю, – кивнул тот.
– И зубра своего найди волшебного. С глазами огненными. Такого, как на твоем гербе. Срази его и силу его прими. Хотя сил тебе не занимать.
– Доброе пожелание, – усмехнулся Петр Мушат. А потом обратился и к митрополиту: – Все эти дни слушал тебя, святейший, и понимал: сам Господь говорит твоими устами. – Он сжал пудовый кулак: – Сделай все, как мы решили, отче. Вези княжича к Витовту. Влюбится Софья в нашего светлоглазого охотника, ей-богу влюбится!
Василий, уже в седле, покраснел и потупил взор. Посмеивались Добрыня, Митька и Амира, которым он все рассказал еще вечером. Это же подумать только – такое любовное приключение ему напророчили три политика и мудреца.
– Священный союз создадим против латинян, Петр, – на прощание сказал Киприан господарю Молдавии. Он даже перст указательный вверх остро вознес: – Бог тому свидетель!