Письмо Наташи

Из записок рядового политработника

Кто бы мог подумать, что установившаяся во время Великой Отечественной войны замечательная традиция – посылка фронтовикам народных подарков – могла вызвать в полку незабываемые события, прогремевшие затем на всю армию. А это было действительно так! И об этом я и хочу рассказать сейчас.

Ранним утром под Новый год в наш полк пришли подарки от трудящихся города Куйбышева. Стояли мы тогда под Оршей. Среди подарков особенно выделялся розовый, красиво вышитый мешочек, в котором вместе со скромным домашним печеньем было письмо.

«Дорогой боец! – так начиналось это письмо Наташи Кузнецовой. – Мой папа был летчик, воевал с начала войны, сбил много фашистских самолетов и получил звание Героя. Папа очень любил меня. И вот мы узнали, что нет больше его в живых. Как я буду теперь без него жить? Мама и бабушка все время плачут. Я тоже. Очень прошу Вас: бейте фашистов как можно сильнее… Мстите за моего папу и за все горе, что принесли они на нашу землю.

Наташа».

Эти неровные строчки, написанные дрожащей детской рукой на небольшом листе из школьной тетрадки, до сих пор стоят у меня перед глазами. Это был самый памятный для меня день войны. Маленькая, еще совсем не видевшая жизни девочка-школьница просила нас отомстить за ее погибшего в боях отца.

И этот крик детского, измученного горем сердца воскресил в памяти сотен людей дорогие образы их родных и близких, верящих в то, что никогда не допустят они, эти простые, суровые русские люди того, чтобы враг не ответил за все свои злодеяния, за гибель и мучения миллионов наших людей, за слезы и горе этой девочки-волжанки, которая писала нам о том, что не знает, как же теперь будет жить без горячо любимого отца, который так часто ласкал ее и так много заботился о ней.

Я, как сейчас, вижу искаженные болью суровые солдатские лица, склоненные над этим листком, слышу их гневные слова и клятвы.

…В ту пору несколько дней бушевала пурга. По солдатским землянкам разгуливал со стоном ветер, заваливал проходы, с завыванием врывался в печные трубы, забирался под шинели. Мелкие овражки, лесные и степные солдатские тропы – все замело.

Лес ревел и дрожал. Зимние лесные птицы с жалобными криками неслись над лесом, словно тоже знали о Наташином горе и чем-то хотели помочь ей.

…Письмо Наташи быстролетной птицей облетело все подразделение полка. Первыми прочитали его снайперы, затем остальные солдаты. Передавая его снайперу Рогожину, я сказал:

– В детскую жизнь Наташи вошло непоправимое горе, и ей теперь не хватает душевной теплоты. Ответь ей так, чтобы твое письмо согрело ее сердце. Порадуй Наташу, что отомстишь фашистам. И смотри, какая она умница. Просит мстить не только за отца, но и за весь народ. Обязательно напиши ей.

– Мы коллективно напишем, – утирая платком вдруг повлажневшие глаза, сказал снайпер Васякин.

В этот же день письмо Наташи и ответ снайперов нашего полка появились в экстренном листке, выпущенном дивизионной газетой. Как пламя пожара, перекинулась эта весть в части дивизий и охватила всю нашу армию. Боевой подъем, вызванный письмом, превзошел всякие ожидания.

Это, конечно, было великое дело, но надо сказать, что до этого времени, пока полк стоял в обороне, активно сражались с врагом в основном снайперы, а этого было еще крайне мало. И вот теперь есть более свежий повод направить еще выше благородную ярость на беспощадное истребление фашистов.

Таких форм в обороне было немало, но они стали привычными, и потому следовало придумать что-то новое и действенное, чтобы в каждом, самом малом местном бою гибли на нашей земле не единицы и не десятки, а сотни фашистов. И, как говорили солдаты, чтоб торжествовала русская правда: «За чем придешь – то и найдешь…»

…Не прошло и двух часов после получения письма Наташи, как ко мне в землянку зашли парторг третьего батальона Голубев, комсорг этого же батальона Фокин и командир взвода девятой роты младший лейтенант Семенов. С минуту они молчали, словно не зная, кому же первому начать, но тут неожиданно выступил вперед Голубев.

– Товарищ подполковник, все в батальоне прочитали письмо Наташи. Многие просили начать наступление, а пулеметчик-волжанин Гриднев, предложил на самом высоком месте переднего края поставить черный гроб и написать на нем: «Гроб Гитлеру».

Фашисты, конечно, разъярятся, полезут, а мы их тут…

Все решили, что предложение хорошее, а гроб надо сделать необыкновенных размеров и поставить его на самом видном фашистам и хорошо простреливаемом месте – на западном склоне Безымянной высоты на четырех столбах (это была почти нейтральная зона), а на восточную сторону выставить боевое охранение, лучших стрелков или снайперов.

– Это верно, – поддержал комсорг Фокин, – фашисты полезут: не потерпят, что мы их кумира заранее хороним, но это не все. Если один гроб поставим, они его в два счета разнесут, а вот если над ним еще и портрет Гитлера повесить, уж они стрелять не станут, конечно, будут стараться похитить портрет и гроб разрушить. Подходы к этому «зрелищу» заминировать. Вот и начнется…

Командир полка майор Садковский был так обрадован, что даже воскликнул:

– Замечательно. Молодцы! Тут мы уложим немало фашистов.

И тут же было решено эту идею немедленно претворить в жизнь.

Особенно высокий подъем вызвало письмо Наташи среди снайперов, как будто безутешное горе девочки стало их собственной сердечной болью и тревогой. Никогда еще они не делали таких успехов как в эти новогодние дни, в дни напряженного труда и воинской доблести.

И даже на охоту на фашистов выходили теперь не по одиночке, как раньше, а сразу занимали свыше пятидесяти хорошо подготовленных позиций по всему участку обороны полка.

Провожая снайперов на задание, я не paз наблюдал за оживленным лицом лучшего из них, Рогожина, и думал, как нелегко этому безусому юноше, пришедшему в полк добровольцем после десятилетки и школы механизаторов и начавшему свой жизненный путь не за штурвалом комбайна, а на фронте, со снайперской винтовкой в руках, где на каждом шагу его подстерегали опасности и тяжелые лишения.

Рогожин пришел на фронт по зову сердца, а героическая смерть его однополчанина и друга Солдатова вызвала в нем большую душевную боль и властно требовала беспощадно мстить фашистам.

…Рогожин и его напарник лежали, всматриваясь в передний край немцев. Каждое дерево небольшой рощицы, стоявшее впереди, было под наблюдением. Малейшее движение на передовой и в глубине вражеской обороны настораживало их.

– Все вокруг словно вымерло, – с огорчением промолвил Рогожин. – Вот будет позор, если возвратимся с одним новогодним приветом. Скажут: «Наобещали Наташе, а сами…»

– В случае чего на приманку возьмем немцев, – ответил Орехов, стараясь успокоить друга.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Это, брат, как задастся. Следи зорче, а то и сам куропаткой станешь, – отозвался Рогожин.

С запада дул сырой ветер, и горизонт заволакивало редкой поземкой. Орехов внимательно осмотрел восточную окраину видневшейся впереди деревни и недовольно сощурился: видимость ухудшалась, а наблюдение вести надо, сегодня они должны пополнить лицевые счета по истреблению фашистов, и рапортовать Наташе.

В связи с опубликованием письма Наташи в полк и на имя командования дивизии стали поступать письма от солдат других частей и даже соединений армии с заверением выполнить любое боевое задание, лишь бы облегчить Наташино горе. Писем этих было очень много, и все они выражали одно чувство – огромную любовь советских людей к родной земле и одну мысль, одно желание: все перенести, все перетерпеть, но только победить. И все эти письма подкреплялись большими делами… И среди них были скромные, но замечательные подвиги снайперов Рогожина, Васякина и многих, многих других.

Вернемся к нашему рассказу.

Итак, сооружение с гробом и карикатурным портретом Гитлера было установлено. Делалось все это молниеносно в день получения письма от Наташи. Немцы увидели. Мы ждали артиллерийского налета на высоту, на всякий случай оборудовали, кроме окопов, хорошо замаскированные щели, но обстрела не последовало. В чем дело, думали мы с командиром полка.

– Затея эта хорошая, и противник равнодушным не останется к ней, не потерпит такого позора над новоявленным Наполеоном и что-то предпримет, – сказал я.

– Что тут гадать, фашисты ни с чем не посчитаются, чтобы снять этот позор. Приманка наша фашистам дорого обойдется. Надо укрепить высоту, подтянуть на прямую противотанковые пушки. Чем черт не шутит, бывает, и кочерга стреляет, они еще задумают отбить у нас высоту, которая нелегко нам досталась, – ответил мне командир полка.

Усиленное боевое охранение во главе с пулеметчиками, а также и солдаты, оборонявшие высоту, чутко прислушивались к каждому шороху и зорко следили за каждым шагом врага.

Только мы с командиром полка покинули наблюдательный пункт и не успели дойти до командного пункта, наблюдатели нам доложили – противник повел наступление на западный склон высоты в направлении прямо на гроб Гитлеру. Оказывается, это наступали мелкие группы сапер, вооружившись миноискателями, под прикрытием автоматчиков, пытались разминировать подходы к этому «сооружению», но только нащупали мины, наше охранение открыло огонь. Началась перестрелка. Немцы били только с фланга, боясь задеть свою «святыню», и после короткой стычки фашисты отступили, оставив несколько человек убитых, не говоря уже о раненых.

Спустя некоторое время, ну не прошло двух-трех часов, противник снова пустил до взвода своих солдат, но безуспешно. Несмотря на неоднократные попытки снять портрет Гитлера, разрушить гроб фашистам так и не удалось, но количество их трупов на этом месте с каждым разом все росло и росло.

Однако на этом немцы не остановились.

Не успело солнце спуститься за горизонт, как несколько снарядов ударили по макушке высоты, потом они начали рваться по всей высоте. Осколки мин и снарядов, остро, под косу срезали землю с брустверов и обдавали солдат взрывной волной, на этом клочке земли стояла густая пороховая гарь. От опушки леса, где укрепился противник, мы заметили несколько танков. Шли они к высоте с пехотой численностью до роты и стреляли на ходу. Когда танки вышли на открытое поле, пытаясь отрезать «сооружение», затем выйти на высоту, заработала наша противотанковая артиллерия.

– Истребители, вперед! Танки на высоту не пропускать! Уничтожать на подступах! – слышался знакомый голос командира 1-й роты Суворова.

Небо над высотой меняло свою окраску, голубой купол заволакивало плотной багровой тучей, и казалось, что там стоит зарево пожара.

Настало время вступить в бой и орудиям на прямой наводке.

– Огонь по впереди идущим танкам, – скомандовал командир батареи Юрченко и припал к стереотрубе. – Ага… есть, горят два танка! Танки идут… – Он снова подал команду: – Шесть снарядов по танкам справа, огонь…

Еще три танка вспыхнули. Где же пехота? Вижу, залегла, это уже хорошо, напишем об этом Наташе, порадуем ее.

Вдруг разорвался снаряд совсем недалеко от орудия Антонова, полетели комки мерзлой земли, звякнул где-то осколок, у подносчика снарядов на левом виске показалась кровь и узкой лентой стекала на плечо шинели.

– Что, ранен? – спросил Антонов.

– Нет… – ответил подносчик.

– Как это нет, ну-ка подойди сюда. – Командир орудия посмотрел на рану. – Ерунда, царапнуло. До свадьбы все заживет!

Перевязал его и тихо подтолкнул – давай, действуй в том же духе.

Еще один снаряд, перелетев огневую, долбанул землю и разорвался недалеко от них.

– Разобьют орудий, – с сожалением сказал Антонов, и я представил себе облик этого артиллериста. Глаза широко раскрылись, насупились лохматые брови, мускулы лица стали одеревенелыми, резко очерченными.

– А ну, ребята, не жалей снарядов, бей эту поганую нечисть на радость Наташе.

– Ура, – кричал расчет Антонова, – танки горят! Горят танки! – И тут случилось что-то непоправимое, прямым попаданием убит наводчик, тяжело в бедро ранен Антонов.

– Товарищ командир, – в панике закричал связной, – разбило пушку, убит наводчик Сулейман Шарифов, ранен Антонов, скорее, товарищ командир, танки близко!

– Без паники, – прикрикнул на связного Юрченко и побежал на огневую. Высокий, широкоплечий, со слегка обросшим молодым лицом.

Но пушка жила. Тем временем Антонов, стоя на коленях, продолжал сам стрелять по танкам. Под ним была лужа крови. Он напрягал свои последние силы, изнемогая от боли и усталости, но держался. Юрченко приказал перевязать Антонова и отправить на медпункт.

– Шарифова похороним потом, снесите его в блиндаж, – спокойно сказал он и сам припал к панораме. Выпустил еще с десяток снарядов. Начало бить второе запасное орудие, Юрченко не хотел его обнаруживать, но обстоятельства заставили и это орудие ввести в бой. На поле боя, огромными астрами горели танки. Ярко брызнул огненный свет прямо перед орудием и накрыл его, Юрченко отбросило в сторону, заряжающий и подносчик были убиты. Придя в себя через короткое время, он увидел разбитое орудие и трупы двух солдат, но бой на поле продолжался, высота стояла насмерть.

Недолго храбрились и маневрировали немецкие танки, их обломки распластывались, валялись на поле боя, а пехота, оставшаяся в живых и лишившись поддержки танков, была бессильна что-нибудь сделать и удержать успех в бою, беспорядочно отходила в лес на свои исходные позиции, оставив десятки убитых солдат.

Но что стало с «сооружением»? Ничего, оно стояло также невредимым, как бы посмеиваясь над фашистами.

В этом бою был взят пленный немец – старший сержант, хорошо разговаривавший по-русски. Он рассказал, что в этом бою наступали их рота пехоты и до взвода танков – в их задачу входило: разрушить гроб Гитлеру, захватить его портрет и овладеть высотой. Командир роты Штрекер беснуется, боясь, как бы о больших потерях не узнал командир полка.

Но, оказывается, как выяснилось позже, этот фашистский командир узнал правду, и, видимо, несладко пришлось Штрекеру.

Мы узнали также, что тому, кто снимет невредимым портрет и разрушит гроб, была обещана большая награда, а всем участвующим в этой операции – очередное звание и отпуск.

У нас в полку были девушки-снайперы. Они пришли к нам за несколько дней до письма Наташи.

Встретили девушек солдаты вначале не особенно приветливо: снайперов-женщин было тогда еще очень мало, и доказать их способность быть меткими стрелками можно было только на отдельных личностях, вроде Людмилы Павличенко, хотя состав снайперских команд непрерывно и пополнялся за счет женщин.

Многие девушки-снайперы работали у нас самостоятельно. Все они хорошо потрудились еще до прихода к нам. Командование армии отметило их боевые дела орденами и медалями, Теперь они, прочитав письмо Наташи, горячо взялись охотиться на фашистов у нас. Картина этого боевого дня была бы неполной, если бы я не описал боевые дела некоторых снайперов-девушек, а таких было немало. Возьму для примера пару девушек – Надю Вострецову и Катю Голубеву.

…В этот знаменательный день с рассвета до вечера, плотно прижавшись к острому насту, лежали девушки, высматривая врага. Не один фашист уже был обнаружен и уничтожен ими, и за ними прочно укрепилась слава мужественных и зорких бойцов. В этот день они лежали, как всегда, боясь малейшим движением выдать себя. День был как по заказу: ясный, безветренный, сквозь вершины деревьев проглядывало зимнее нежно-голубое небо, могучие сосны и ели стояли, опушенные снегом, и словно дремали. И если бы не доносившиеся время от времени звуки перестрелки, можно было подумать, что нет никакой войны и что ничто не грозит этим двум девушкам в это такое хорошее, светлое утро. Но это было не так. Война продолжалась. Она была рядом. Вот Надя заметила, что на густой высокой сосне что-то пошевелилось. Наблюдатель или корректировщик, решила девушка. Катя тоже увидела врага. В глазах ее мельтешились с огромными отводами сосны, но ветки были неправдоподобно велики и походили на крылья огромной и чудовищной птицы, Надя дала ориентиры. Прошло несколько секунд. Наступила такая тишина, что можно было услышать падение с веток темно-зеленых иголок и серебристого инея. Но подруги не стали стрелять (этот не уйдет!), зная, что фашисты по одному не бывают в засаде. Тщательное наблюдение привело девушек к восточной окраине опушки. Вот и еще один, в башлыке и халате неопределенного цвета. Радостно проинформировала подругу Надя.

– Давай брать на прицел. Бьем за Наташиного отца и за то, чтобы ей жилось хорошо.

– Бьем, – ответила Катя. – Будь она проклята, эта война! Сколько еще сирот будет, не перечесть.

…С полудня девушки перешли на новую позицию. Старую засекли, и они вынуждены были ее покинуть. Снайперов судьба не балует: они, словно цыгане, часто кочуют с одного места на другое. Дважды памятен был этот день для девушек. Передний край нашей обороны проходил над оврагом. В этом месте копошились солдаты, строившие землянки, углублявшие окопы и ходы сообщения. Противник, очевидно, предположил, что здесь происходят скопление и перегруппировка солдат. На работающих налетел истребитель, обстрелял и исчез. Вскоре из темного облака вынырнул бомбардировщик и начал бомбить овраг и наш передний край. Девушки не растерялись и стали бить по самолету бронебойными и зажигательными пулями. Бомбардировщик, охваченный пламенем, рухнул. Летчики выбросились на парашютах, но и они не миновали горькой участи. Двоих поймали наши разведчики, а третьего, планировавшего приземлиться на своей территории, подстрелили.

Это была очередная месть за Наташиного отца.

Ночью в первый день Нового, 1944 года в солдатских землянках допоздна горели коптилки. Это снайперы, артиллеристы, пулеметчики и просто стрелки-солдаты писали ответ Наташе. Они сообщали, что в день получения ее письма огнем снайперов, артиллеристов и пулеметчиков уничтожены пятьдесят фашистских солдат и офицеров, подбито и сожжено семь танков, один танк захвачен в исправности и передан нашим танкистам, и заверили ее, что они и впредь будут беспощадно уничтожать фашистскую гадину.

Девушки-снайперы отдельно поведали Наташе о своих боевых делах в этот же день.

Вот что они писали:

Дорогая Наташа!

Мы, девушки-снайперы, комсомолки, с большим волнением прочитали твое письмо. Оно затронуло до боли наши сердца. Потерять любимого отца в такие годы очень тяжело. Мы понимаем тебя, милая Наташенька, что без папы жить тебе будет нелегко и трудно. Некоторые девушки среди нас тоже пережили такое горе, как твое, но не пали духом, с винтовками в руках пошли защищать любимую Родину. Когда мы читали письмо со следами на нем твоих слез, мы все стояли в безмолвии – смирно, крепко сжимая винтовки, поклялись облегчить твое горе. Сейчас уже двенадцать часов ночи, но солдаты не спят, одни зорко следят за врагом, другие пишут тебе письма. И мы рады сообщить, что клятву сдержали. В первый день истребили более десяти фашистов, сбили два самолета-стервятника, а летчиков захватили в плен. Будь здорова, Наташа, учись на «отлично» и помни – ты не одна, о тебе позаботятся партия Ленина, советское правительство и народ.

По поручению снайперов-девушек

старшина Маша Сорокина.

…Трудно представить, как маленький, сшитый детской рукой мешочек, присланный на фронт лучшему бойцу, вместил в себе за один-единственный день все эти большие события, оказался такой огромной вдохновляющей силой.

Как среди суровой зимы в тяжелых оборонительных боях простые, бесхитростные слова детского письма поднимали людей и вели на подвиг.

Фомин И.А.

г. Куйбышев.

1 июня 1961 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 77. Л. 163–182.