Образ незабываемый

В жизни каждого воина, испытавшего и горесть первых неудач и радость Победы, в самые тяжелые испытания его сил и воли бывают такие события, эпизоды, иногда очень скоротечные, минутные и на первый взгляд кажущиеся малозначимыми, но они врезаются в память навечно. Время от времени они всплывают в сознании и, как луч солнца средь мглистого неба, сияют и радуют, восхищают и глубоко-глубоко волнуют. Один из таких эпизодов-событий в моей памяти связан с зеркалом! Да, да, с маленьким, 9 × 12, зеркалом на деревянной дощечке!

Поздно вечером я только что пришел из госпиталя в резерв Политуправления фронта, оформился, как положено, получил койку и лег спать. Вдруг голос дежурного называет мою фамилию: «Сейчас же к начальнику Политуправления».

В обширном кабинете с плотно замаскированными окнами абажуром приглушена лампа на столе. В сумраке было трудно разглядеть лицо бригадного комиссара тов. Окорокова. До сих пор помнится только суровое с крупным чертами спокойное лицо, с прямым и ясным взглядом на вошедшего, на собеседника.

– Как чувствуете себя? – обращается он к старшему батальонному комиссару в летной форме. Он, видимо, был не осведомлен с категорией вызванных и начал с этого вопроса.

– Чувствую себя слабо, – послышался дрожащим голосом ответ из противоположного мне угла кабинета. Он начал было объяснять причины слабости, но бригадный, не повышая тона, сказал:

– Можете быть свободным! – Это было сказано так понятно, слабых в предполагаемом деле не нужно. А старший батальонный не выходит, он не знает, как и… Да и удобно ли было признаваться в своей слабости в такое время?

Я чувствовал себя слабо после тяжелой контузии со вмятинами в ребрах и всей груди, хотя не поправленными, но сказать так, как старший батальонный, не мог. Ведь я попал на фронт в первые дни войны добровольно, по особому набору Центрального Комитета партии партактива. На дальних подступах к городу Ленина потерял много крови. Хотя в госпитале мне и вливали кровь, но все еще не устоялось. За свою пролитую кровь и поврежденное навек здоровье на поле боя отплатил недешево: сжег два танка горючей жидкостью, три пробуравил бронебойными, и они сгорели, и более трех десятков фашистов, солдат и офицеров, пригвоздил навечно к ленинградской земле. Пока лежал в госпитале, враг прорвался к стенам города Октября. В такие тяжелые для Родины дни не мог я лежать в госпитале еще столько времени, на которое обрекли врачи. Добился досрочной выписки, и вовремя!

– Решается судьба Ленинграда, а значит, и всей Родины! – излагает бригадный суть дела, на которое нас вызвали. – Враг рвется в город во что бы то ни стало. Здесь хранятся ключи от Берлина. Разве можем мы сдать город, где на весь мир засияла заря Октября! Создаются, точнее, уже сформированы заградительные батальоны. Вы, побывавшие в жарких схватках с врагом, получаете командировку – пойдете комиссарами этих батальонов до выполнения задачи. Задача: остановить врага, останавливая и возвращая в бой бегущих из наших частей, а такие нечего греха таить, есть!

Весь разговор у бригадного комиссара продолжался минут пятнадцать. Обстановка не позволяла на большее.

Во дворе штаба фронта меня ожидал батальон в автомашинах, вооруженный. Этот батальон – охрана фронтового штаба и снят в «командировку». В темноте предосенней ленинградской ночи я не запомнил лица командного состава, не говоря о рядовых, и даже фамилию командира батальона запамятовал.

У Кировского завода в каком-то бомбоубежище разыскал штаб части, уточнили передний край, и выступили под Урицк – правый фланг города. Автомашины развернулись, ссадили нас во тьме кромешной и ушли обратно, а мы с ходу укрепили участок фронта свежими силами.

Трое суток длилась «командировка» наша. Трое суток маковой росинки во рту не было, хотя и НЗ был у каждого. Времени на это не выкраивали. Трое суток сражались, питаясь пороховым дымом и гарью полыхавших вражеских танков и фонтанов земли, взвивавшихся от бомб и снарядов. Копотью и землею забиты были уши и нос, лица что у углекопов. Трое суток прошли без передышки, словно в геенне огненной и бушевавшем океане металла. В раннем детстве дедушка мой рисовал мне ад страшным. Но в дни и ночи «командировки» тот ад выглядел бледным!

На исходе третьих суток гитлеровцы начали спешно окапываться, получив по зубам. Между их частями короткими бросками стали вырываться из окружения наши части. Вот перед нами на землю повалились исхудавшие и обросшие люди.

– Хлеба! Дайте поесть что-нибудь! Водички! – запросили они.

Наши заградники дают им из своего нетронутого НЗ продуктов и фляжки с водой и вдруг застыли в необычной для фронта позе – восхищенно-взволнованной. Среди перешедших стоит стройная, на вид хрупкая, среднего роста девушка. Она спокойно кладет пистолет в кобуру, расправляет складки зеленой гимнастерки под широким ремнем. Расстегивает верхние пуговицы гимнастерки и из груди вынимает дощечку. Всем нам показалось, что она рассматривает фотографию 9 x 12, а на самом деле – это зеркало. Она все так же спокойно, то правой, то левой рукой заправляет под пилотку выбившиеся пряди русых волос, слегка опаленные и закопченные в военном буране, словно одна в своей комнате повертывает зеркало вправо и влево, как бы примеряя военную форму.

Смотрение закончено. Девушка снова прячет зеркало в груди, застегивает пуговицы и, выпрямившись, гордо смотрит на всех, поводит голубыми некрашеными глазами, как бы ожидая ответ на свой вопрос: кому же докладывать о выполнении боевого задания группа вышла из окружения? Выяснилось, что девушка-связистка в трудную минуту возглавила группу, хорошо зная местность, вывела ее из окружения.

– Вот это да-а-а! – враз вырвалось восхищение у наших бойцов. – Вот это молодец, истинно русский характер!..

В ее гордой осанке, не сломленной силе воли, юном, но повзрослевшем и похудевшем стройном стане и смеющемся ясным взглядом лице я почему-то увидел, вернее, представил Родину свою – ровесницу девушки-воина – и сказал бойцам батальона:

– Разве может враг победить такую сильную, несгибаемую, не поддающуюся тяжелейшим испытаниям Родину-мать! Смотрите, вышла она из тяжелейшего сражения посуровевшая, закалившаяся и начнет теперь силы набирать. Враг окапывается, как загнанный зверь щелкает зубами у стен Ленинграда. Он силен, с ним придется еще повоевать, но начало положено хорошее. Первый урок выдержан. Дело пойдет теперь к победе.

Все это происходило недолго. Кончалась ночь. Наш батальон получил телефонограмму: «Задание выполнено. Возвращайтесь».

Розовая полоска на горизонте от залива Балтики до Пулкова и Пушкина разгоралась все сильнее, из ее краев поднималась багряное, как осенние листы, солнце, освещая верхушки уцелевших, но исковерканных деревьев.

Наступило утро того дня, когда началась героическая оборона Ленинграда. Утром того дня, на восходе солнца, там, где взошло солнце русской поэзии, образ девушки-бойца так засиял перед нами ослепительно, что, уходя, несколько раз останавливались мы, чтобы еще и еще раз взглянуть на него, на образ этот, олицетворяющий собою Родину-мать.

Неумолимо мчащееся вперед время все больше отдаляет нас от исторических дней Великой Отечественной войны, но образ девушки той встает передо мной во всей красе своей часто-часто и не меркнет, и не забудется вовек – образ незабываемый!

Рябов В.

г. Павлово-на-Оке.

1 апреля 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 65. Л. 97–99.