Наш Чижик

Июль 1943 г. Кровопролитное сражение на Курской дуге. Наша дивизия, как и многие другие, форсированным маршем спешила к месту сражения, 60–70—80 километров в сутки, днем и ночью, под палящим солнцем и ночной прохладой, все ближе к цели. Не выдерживали лошади, они падали в судорогах, испуская вздох. Боеприпасы с повозок перекладывались на людей. А люди упорно шли и шли…

Ее звали Надей (фамилии не помню), называли ласково Чижиком за веселый нрав, приветливую улыбку и душевную теплоту. Родом она с Кубани. Было ей немногим более 17 лет. В кирзовых сапогах, в брюках, гимнастерке, в пилотке. Подстриженная под «мальчика», сзади она напоминала мальчика-подростка. Выдавали ее высокий бюст и девичья талия, туго перетянутая солдатским ремнем. Лицо обычное, с веснушками, курносым носом, смуглое от загара. Глаза ее всегда искрились веселым, задорным огоньком. С санитарной сумкой на боку, с флягой и пистолетом, пристегнутым к поясу, она всегда появлялась там, где была нужна.

«Ну что ты, мальчик, скоро село, оркестр нас встретит, мы еще с тобой станцуем, ну идем, идем», – с веселой улыбкой обращалась она к молодому солдату, не поднявшемуся после привала. Она тут же шутя перекладывала его вещи на товарищей и, взяв за руку, вела солдата.

А тот то ли оттого, что освободился от своей тяжелой ноши, то ли оттого, что при входе в село заиграл оркестр, то ли оттого, что энергия этой неутомимой девушки влилась в него через ее руку, вскоре выпрямился, поднял выше голову и бодро зашагал по дороге, в смущении освободившись от ее руки.

«Что, отец, ноги потер? А ну давай-ка мне их в руки, все сейчас будет в порядке», – с шуткой подходила она к пожилому солдату, сидящему у обочины дороги с разутой ногой.

«Ну вот, теперь так подкован, что до самого Белгорода можно идти без остановки», – смеясь, говорит она, окончив работу.

А солдат: «Девочка ты моя, да с тобой мы и до Берлина вскоре доберемся!» И, поднявшись, догонял своих товарищей, унося тепло ее рук и души. И, наверное, в этот момент он думал о своей дочке, которую тоже звали Надей, которая тоже, может быть, была сестричкой, или связисткой, или зенитчицей.

Сколько их – молодых девушек, женщин – делили тяжелую ношу войны вместе с мужчинами.

А Надя уже сосредоточено хлопотала около солдата, лежащего на земле, в тени плащ-палатки, поддерживаемой товарищами, энергично брызгая водой изо рта ему в лицо и смазывая виски нашатырным спиртом. «Ну вот, голубчик, теперь все будет хорошо, сейчас мы найдем где-нибудь для тебя место на повозке», – говорит она парню, открывшему глаза. Сосредоточенность на ее лице сменяет хорошая, добрая улыбка, которая, как светом, озаряет лицо солдата, и тот, держа ее за руку, говорит: «Не беспокойся, Чижик, я сейчас пойду, мне уже лучше».

Во время остановок на отдых она порхала от одной группы людей к другой, оказывая помощь, ободряя ласковым словом, заражая веселым смехом. Отдыхать она ложилась последней. Она никогда не жаловалась на усталость.

Казалось, что не 80 км пути осталось у нее позади за эти сутки, а легкая прогулка по лесу, где вот теперь она, расстелив плащ-палатку на зеленой лужайке, подложив сумку под голову, протянув босые ноги, застыла, зачарованная далекими звездами ночного неба.

В такие минуты она вспоминала свое детство, рассказывала о подругах, о приключениях и проделках, о своей заветной мечте: стать врачом, чтобы «из своих рук выдавать людям здоровье и радость жизни».

«Наша Надя», «наша сестричка», «наш Чижик», говорили солдаты, вкладывая в слово «наша» столько теплоты, словно она принадлежала каждому из них.

Она находила слова для каждого, умела шутить, понимала шутку, умела так ответить не в меру зарвавшемуся новичку, что тот надолго оставался предметом ехидных шуток товарищей.

К ней тянулись, как растения тянутся к свету, она отвечала тем же, с игривостью девочки 17 лет, но никогда никому не позволяла перейти ту грань в отношениях, которая бы ее отделила от всех.

Мы вступили в бой. То был страшный бой. Немногие остались в строю через сутки.

Пред атакой она подошла ко мне. Какая-то вдруг поникшая, с грустными глазами.

«Товарищ лейтенант, возьмите, пожалуйста, мой комсомольский билет, документы. Там есть адрес и письмо, отошлете их маме, сегодня мой последний день», – сказала она, глядя на меня в упор.

Что было ответить?

«Ты трусишь, Чижик?» – спросил я.

«Нет, я стрелянная уже, но я чувствую».

Надя была в боевых порядках, в самом огне. Она перевязывала, вытаскивала, укрывала раненых. Она бесстрашно бросалась во весь рост, отзываясь на стоны и крики раненых о помощи.

К концу дня Нади не стало.

Она упала на моих глазах, подкошенная взорвавшимся около нее снарядом, в метрах в 5 от раненого, к которому бежала. Ее поза – протянутая с бинтом правая рука, подтянутая левая нога, вниз лицом – выражала движение вперед.

Мы похоронили ее под высоким дубом в 100 м от поля боя.

«Прощай наш Чижик, прощай наш славный, боевой товарищ. Будь проклята война».

Суровые лица солдат, слезы, мужские слезы, слезы боли и ненависти. Она была хорошей дочерью, могла быть матерью и хорошей женой, но…

Сколько жизней было отдано, чтобы сегодня другие росли, учились, трудились – жили!

Пусть память о них – рядовых нашей трудной Победы – будет вечно жить в наших сердцах и помогать нам идти верным путем.

Михайленко В.П.

м. Полесское, Киевская обл.

19 февраля 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 50. Л. 3–6.