840 самолето-вылетов Меклин (Кравцовой)

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

КРАТКОЕ, КОНКРЕТНОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ЛИЧНОГО БОЕВОГО ПОДВИГА ИЛИ ЗАСЛУГ

Гвардии лейтенант Меклин за период боевых действий по борьбе с немецкими захватчиками произвела 840 боевых самолето-вылетов на самолете ПО-2 с боевым налетом 1120 часов. Имеет общий налет 1450 часов. Ночной налет 1200 часов. Сбросила по уничтожению мотомехчастей и живой силы противника 132 тонны бомбового груза В результате точных бомбовых ударов в стане врага было вызвано 178 сильных взрывов, 162 очага пожара. Уничтожено и повреждено 3 переправы противника, 2 артбатареи, 1 прожектор, 3 пулеметные точки, свыше батальона пехоты. Разбросано войскам противника 800 тысяч листовок.

Результат действия показан далеко по неполным данным; только то, что подлежало учету.

Товарищ Меклин является самым активным участником обороны Северного Кавказа, разгрома немцев на Кубани, Тамани, Крымском полуострове и в Белоруссии. Не щадя своих сил и самой жизни, товарищ Меклин принимает самое активное участие по разгрому немецких захватчиков в Польше. Является смелым, бесстрашным летчиком. Ее не страшат ни огонь зенитной артиллерии, ни прожектора противника в достижении поставленной цели. Все свои силы, все свое боевое мастерство отдает отличному выполнению боевых заданий командования.

В напряженные дни боевой работы товарищ Меклин производит по 9—10 боевых самолето-вылетов. Эффективность бомбометания высокая. Вся ее боевая работа служит образцом для всего личного состава. Наиболее эффективные ночи были:

в ночь на 5 ноября 1942 года бомбила скопление войск противника в пункте Дигора. В результате точных бомбовых ударов был вызван сильный очаг пожара, что подтверждает последующий экипаж гвардии старшего лейтенанта Чечневой и экипаж гвардии старшего лейтенанта Поповой.

В ночь на 10 февраля 1943 года бомбила по движущимся силам противника от пункта Поповичская. Ночным бомбометанием было вызвано 2 сильных взрыва. Последующие экипажи гвардии старшего лейтенанта Панферовой и гвардии майора Никулиной подтверждают, что была взорвана машина с боеприпасами.

В ночь на 10 марта 1943 года уничтожала технику и войска противника на станции Крымская. В результате точного бомбового удара наблюдался сильный очаг пожара, который продолжал гореть в течение полутора часов. Данные подтверждают гвардии младший лейтенант Клюева, гвардии старший лейтенант Попова.

В ночь на 22 января 1944 года бомбила по укреплениям и живой силе противника в пункте Керчь. Произвела 7 боевых вылетов. Несмотря на сильный зенитный огонь и прожектора противника, товарищ Меклин умелым маневром достигла цели, произвела бомбометание, в результате чего был вызван сильный очаг пожара, что подтверждают последующие экипажи гвардии лейтенанта Клопковой и гвардии младшего лейтенанта Павловой.

В ночь на 9 февраля 1944 года производила бомбометание по скоплению мотомехчастей и живой силы противника в пункте Туркмень. Точным боевым ударом было вызвано 2 сильных взрыва с очагами пожара, что подтверждается экипажами гвардии лейтенанта Ароновой и гвардии старшего лейтенанта Гельман.

В ночь на 11 мая 1944 года уничтожала отступающие войска противника в пункте Камышеватой. Несмотря на сильный заградительный огонь противника, товарищ Меклин, умело маневрируя, обходя зенитные точки и прожектора, достигла заданной цели, произвела бомбометание, в результате чего было вызвано 2 сильных взрыва, последующие экипажи гвардии лейтенанта Тропаревской и гвардии старшего лейтенанта Парфеновой подтверждают, что взрывались боеприпасы.

В ночь на 22 июня 1944 года бомбила по скоплению войск противника в пункте Перелоги. В результате бомбовых ударов было вызвано 3 сильных взрыва, последующие экипажи гвардии майора Никулиной и гвардии старшего лейтенанта Поповой подтверждают, что взрывались машины с боеприпасами.

В ночь на 7 октября 1944 года бомбила скопление войск противника в пунктах Ляс и Макув. В результате бомбовых ударов было вызвано 2 сильных очага пожара, последующие экипажи гвардии лейтенанта Себровой и гвардии старшего лейтенанта Серебряковой подтверждают, что горели машины с горючим.

В ночь на 13 октября 1944 года уничтожала войска противника в пункте Макув и по дороге от пункта. За ночь произвела 9 боевых вылетов. В результате бомбометания вызвала 2 сильных взрыва с густым черным дымом и с пламенем. Результат действия подтверждают экипажи гвардии лейтенанта Тропаревой и гвардии лейтенанта Жигуленко.

Зa образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками, лично произведенные 840 боевых самолето-вылетов на самолете ПО-2 с высокой эффективностью, проявленные при этом мужество, отвагу и геройство гвардии лейтенант Меклин достойна присвоения звания Герой Советского Союза.

Командир 46-го Гвардейского НБАКТП,

гвардии майор (Бершанская)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ КОМАНДИРА ДИВИЗИИ

Достойна высшей правительственной награды – присвоения звания Герой Советского Союза.

Командир 325-й ночной бомбардировочной

авиационной Осовецкой Краснознаменной дивизии

полковник (Покоевой).

25 декабря 1944 года.

Ф. М-7. Оп. 2. Д. 833. Л. 1–4.

СТЕНОГРАММА

ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА – НАТАЛЬЯ ФЕДОРОВНА МЕКЛИН (Кравцова)

Родилась в 1922 году на Украине, в Полтавской области, г. Лубны. Отец и мать мои тогда учились, мама бросила учиться из-за меня – ушла с 4-го курса медицинского института. Папа тогда учился в театральном училище, и ему тоже не удалось его закончить. Первое время мы жили в Смело, потом переехали в Харьков, а после этого переехали в Киев. Вот здесь-то и началось мое сознательное детство. В Киеве я училась с 4-го по 10-й класс.

В 1938 году вступила в комсомол. В школе было много увлечений, но постоянного увлечения не было. Одно время увлекалась гимнастикой, одно время держала 2-е место по гимнастике в Киеве. Это было, когда я переходила в 9-й класс. В школу же я поступила в 1930 г. Начиная с 5-го класса и до 8-го каждое лето уезжала в пионерский лагерь, так что кругом меня было много друзей. Пионервожатые были очень хорошие, каждое задание их старались выполнить вовремя. Играли часто в военные игры. Различные местечки при играх называли своими именами, например, «Иркина тропинка», «Галочкин мост» и др. Интересно, что спустя несколько лет эти названия так и остались в нашей памяти.

В школе, как я уже сказала, увлекалась физкультурой, потом начала увлекаться стрельбой. При доме Красной Армии у нас была команда, был при ней тренер (сейчас он имеет мировые рекорды по пистолету). Научилась хорошо стрелять, получила Ворошиловский значок. У меня, помню, было много различных значков, жетончиков за разные соревнования.

В последние годы учебы в школе меня затащили как-то раз ребята на планерную площадку (из школьных друзей у меня были: Галя Афонина, Валя Алексеева – сейчас в Москве).

В школе был преподаватель физкультуры – Федор Иванович.

Он, можно сказать, повлиял на мою жизнь, заставил полюбить физкультуру, что, конечно, помогло мне в войне.

Планерная школа была при Дворце пионеров. Прошла теорию, а потом начала летать. Летала на маленькой высоте под Киевом. После этого пошла в аэроклуб. Это было, когда я уже училась в 10-м классе средней школы. Сначала думала, что меня не примут – я была маленькая, щупленькая, но меня приняли; летать мне удавалось хорошо. Из девушек меня допустили первую к полетам (девушек было всего несколько человек).

В школе я очень любила литературу, географию. Так как последние годы я увлекалась авиацией, то и решила по окончании десятилетки поступать в МАИ. Школу закончить пришлось с большими трудностями, так как приходилось учиться одновременно и в аэроклубе. Мама меня ругала. Я не знала, но она, оказывается, ездила в аэроклуб и просила, чтобы меня освободили от полетов, а когда я узнала, то поссорилась из-за этого с мамой.

В Москву (я) приехала в 1940 году и поступила в МАИ на факультет самолетостроения (прежде я послала документы и была зачислена как отличница). До этого я в Москве уже была – с экскурсией – в 1937 или 1938 году.

Первый курс проучилась неважно, не знаю, то ли я не привыкла житъ одна, то ли еще что повлияло. Школу я закончила на отлично. А в институте нет. Здесь я тоже состояла в стрелковом кружке. Потом началась война, и сразу же нас мобилизовали на оборонные работы. Там я встретила впервые Галю Докутович, Джунковскую Галю, Ступову, были также многие девушки из истребительного полка, например, Фролова.

Первый день войны. Помню, я как раз стирала белье (когда услышала выступление тов. Молотова). Состояние у меня было жуткое – все родные жили в Киеве, а его немцы бомбили. Побежала на телеграф и дала телеграмму, чтобы родные мне сообщили о себе. Из ответной телеграммы я узнала, что у них все в порядке. Через несколько дней поехали рыть окопы в Брянскую область, были в районе Жуковка, Столбцы. Помню, копали целый день, и так руки устали, что невозможно было даже натянуть на себя одеяло. Я там была больше всего из девушек с Ниной Урановой. Мы с ней спали на чердаке, каждую ночь летали самолеты на Москву. Как только летит самолет, Нина сразу же меня будит.

В последние дни пребывания на окопах мы видели, как горит Брянск. В Москву вернулись 1 августа. Как только сошли с вокзала, помню, сразу же набросились на мороженое. Прохожие на нас оборачивались, и по взглядам можно было догадаться, что нас принимали за каких-нибудь беженцев. Затем начался учебный год. Я, конечно, училась, но ходила по разным пунктам, все собиралась на фронт. Затем началась эвакуация. Институт переезжал в Алма-Ату. Я твердо решила, что не поеду. Решили быть дружинницами. Ходили в походы. Последний поход запомнился – это был последний поход, как уйти в армию. Это было как раз перед выходным и в выходной день. Проходили через брод, леса, луга в направлении Загорска. Ходили с компасом. В этот день в институте началась суматоха. Я, как уже сказала, решила не уезжать. Хотела идти в военкомат. В проходной института встретила Галю Докутович, она впопыхах, с набега сказала мне, что Раскова организует часть, посоветовала идти обратно в институт, брать рекомендацию и не медлить. Я так и сделала. Пошла в ЦК комсомола. Это было днем, как раз на следующий день нашего «знаменитого» похода, кажется, это было 12 октября. Нас (не помню точно) принял Розанов. Были девушки из университета, из МАИ. Здесь я познакомилась с Галей Джунковской, правда, еще раньше, на трудовом фронте мы видели друг друга. Потом нас Раскова собрала в Академии им. Жуковского, и там мы пробыли неделю и 17-го числа погрузились в эшелон и поехали в Энгельс, Сразу же был введен строгий военный режим. Одели нас в какую-то невозможную форму (может быть, это так казалось в то время – первые дни): сапоги, которые были здорово велики, большая шапка, фляга сбоку, пустая кобура – все это висит на нас. Помню, были большие очереди в столовую. Затем прошли мандатную комиссию, медицинскую. Всем очень хотелось летать. Галя Джунковская боялась, что ее не примут в летное отделение, так как она на одно ухо не слышала. Так она сделала так: прошла всех врачей, а к ушному подослала другую девушку и таким образом была принята. Мы хотели быть летчиками, но нас пока взяли в штурманы.

На приеме у Расковой она меня расспросила о семье, а у меня как раз в то время и отец и мать были на фронте, наша семья, таким образом, вся была на фронте. Зачислили меня штурманом. Раскова на меня произвела очень хорошее впечатление: очень симпатичная и умная женщина и хорошо говорила. Она спрашивала, кто что умеет делать. В школе, как уже говорила, была ворошиловским стрелком, но тут я не сказала об этом, боялась, что запишут в штурманы, а всем нам хотелось быть летчиками. Здесь я yжe знала Докутович Галю, Джунковскую, Фролову, потом знала еще несколько человек, но они были в других полках – у Расковой, в истребительном.

Расскажу, как мы пошли на вокзал. Помню, был мороз и очень скользко. Мы шли в больших сапогах и не по нас пошитых шинелях. Шли колонкой по четыре человека. На улице народа почти нет. Останавливаются старушки и причитают, крестя нас, называя голубчиками. На вокзале нас разместили по разным вагонам: вагон летчиков, вагон штурманов, вооруженцев.

Штурманский вагон был очень веселый. К нам приходили из других вагонов послушать наши «концерты». Ехали 9 дней, и каждый вечер устраивался конверт самодеятельности, пели, рассказывали, читали стихи. Галочка Джунковская пела, у нее хороший голос, Галя Докутович читала стихи, а также и Ракобольская; Женя Руднева рассказывала сказки. Голос у Жени тихий, приятный. Рассказывала медленно и плавно. В вагон к нам приходила Раскова поговорить, а также наша «мамочка» часто к нам приходила. Первое о ней впечатление – заботливая: везде она должна все сама сделать, всех называла дочками. В Энгельс мы приехали в самую дождливую погоду, самую грязь. И вот по этой грязи топали в общежитие. Здесь у нас сразу же начинается наша учеба. Занимались мы очень много – по 10 и более часов, и, кроме того, самоподготовка и др. Вставали рано, выбегали делать на снег зарядку. Занятиями мы очень увлекались, потому что сознавали, что это основа нашего всего будущего. Мы, штурманы, изучали, кроме всех прочих предметов, азбуку Морзе. Тренировались мы даже в столовой, выстукивали ложками по столам, так как времени свободного совершенно не было. Единственное свободное время у нас было, когда мы стояли в очередь в столовую. В это время мы готовились, повторяли и подготовлялись к занятиям. Потом, начиная с зимы, стали проводиться первые тренировочные полеты, летали мы не только на У-2, но и на ТБЗ, Р-5. Зима в тот год была очень суровая. Нам часто приходилось мерзнуть. Добежать от общежития до столовой – значит отморозить щеку. Часто были большие бураны. Стояли недалеко от нас истребители – Яки, и вот, как только буран, мы шли и держали их. Однажды был такой сильный буран, что ветер буквально сбивал с ног, когда нас Раскова вела по компасу к этим самолетам. Часто были боевые тревоги. (Видимость в это время была полной войны.) В конце этого периода (там мы были 7 месяцев), весной у нас проводилась такая игра (учебно-летная игра), полное впечатление фронта, все были на ногах; подвешивали бомбы, летели на цель и т. д.

Весной аэродром был залит водой. Приходилось на руках самим вытаскивать машины – самолеты, бензозаправщики – на более сухое место, иначе они вязли в грязи. Мы все это делали с припевом «Эй ухнем!» Аронова Рая и Полина Гельман сочинили много песен о жизни в Энгельсе. Одна песня на мотив «Жили два друга в нашем полку» начиналась словами «Были две эскадрильи в полку». Зимой всю нашу авиачасть разделили на 3 полка: У-2, истребительный и бомбардировочный – ПЕ-4. Мы раньше всех улетели на фронт. Это было в мае месяце, до того, как улететь на фронт, мы прошли всю учебно-тренировочную программу. К нам приезжали, проверяли нас, мы давно все прошли, но нас все не отсылали на фронт. Давали дополнительную программу, и мы снова принимались за учебу. Был в полку такой случай, когда разбились 3 экипажа, погибли 4 человека. Интересно то, что самолеты двух первых экипажей не разбились совсем, а летчики и штурманы погибли. Третий же самолет разбился в щепки, а экипаж остался невредимы. Так повезло Руфе Гашевой. После этого случая нам опять прибавили программу. Но наконец все кончилось, мы научились ходить в прожекторах, по маршруту, бомбить по цели. Раскова привезла приказ, что в мае месяце мы улетаем. Первый наш пункт – станица Морозовская.

Еще в Энгельсе мы праздновали 7 ноября. Этот день незабываем, потому что в этот день мы принимали военную присягу. Обстановка при этом была торжественная, мы действительно чувствовали, что клянемся. Каждый выходил и перед строем читал присягу.

Несмотря на большую занятость в Энгельсе, мы все-таки устраивали самодеятельность. Каждый из нас с чем-нибудь выступал. Мы с Галей Джунковской танцевали (лявониху, гопак); а кроме того, мы были физкультурницами – делали различные пирамиды.

Был у нас в полку единственный мужчина – собака Бобик. Он от нас никогда не отставал. Куда мы, туда и он – ходил с нами на аэродром и даже несколько раз летал. Его кто-то подстрелил, а наши девушки его вылечили, кормили.

В Энгельсе в эскадрилье я была штурманом самолета и начальником связи эскадрильи. Первый год на фронте я была в той же должности.

В конце мая 1943 года мы попали на фронт.

Первый боевой вылет? Он как раз и не запоминается. Мало еще, что понимаешь. Сначала мы расположились в поселке Труд Горняка (недалеко от Краснодона, под Каменском). Здесь к нам стало приезжать начальство. Сначала дали проверочные полеты: в прожекторах, ходили по маршруту. И, наконец, дали нам первое боевое задание. Я тогда летала с Машей Смирновой (потом мы с ней рассорились, и я от нее ушла).

Перед тем как лететь в первое боевое задание, мы 8 раз выходили на аэродром и 8 раз уходили обратно – была очень неблагоприятная погода. Наконец в 9-й раз погода нам благоприятствовала.

Цель находилась на реке Миус (в Донбассе) – это севернее Таганрога (и южнее гор. Сталина). В первый самостоятельный боевой полет мы очень боялись, каждый волновался, а вдруг не найдем цель и т. д. Но полет был тихим, и все было так, как нужно, бомбили по цели, никто не мешал. И даже были разочарованы, что никто нас не обстрелял, возможно, и с целью нам дали первые боевые задания бомбить неукрепленные цели.

Потом нам стали давать все более и более укрепленные цели. Но вообще летали в этом районе мало.

Помню, на 2-м или 3-м вылете нас обстреляли из пулемета. Снаряды прошли рядом, но самолета не задели. Я сказала летчику, чтобы она взяла направление в сторону, и таким образом мы благополучно вернулись домой. Были очень счастливы, что нас не подстрелили. Здесь мы видели, как стреляет наша «катюша».

Потом началось отступление. Во время этого отступления мы все время работали. Днем перелетали на другой аэродром, а ночью летали на боевые. Отступали мы на Дон, потом – к Ростову. Редкая ночь, чтобы мы не летали. На Дону бомбили по немецким переправам. Затем отступали в Сальские степи. Отсюда летали на Конзаводы. Иногда среди боевой работы вдруг приказ улетать из только что освоенного нами пункта, потому что немцы уже в нескольких километрах. Так было и на Кубани. Наспех смотрели дальнейший свой курс и летели. Однажды даже пришлось один неисправный самолет сжечь, так как уже немцы были в 3 км от аэродрома.

Затем – перед нами предгорья Кавказа. Начались первые горы за рекой Кума. Сидели на гope «Арарат», так мы прозвали одну высоту.

И вот в одном из пунктов (Ворошиловская область, теперь Ставропольский край) нам зачитали приказ товарища Сталина № 227, в котором говорилось, что наши войска покрыли позором свои знамена. Мы получили приказ не отступать. Мы, помню, стояли и плакали. Затем направление было к Тереку. И здесь все время летали и бомбили. Бомбили Ворошиловск.

Однажды мы еще под Ростовом с Машей Смирновой заблудились. На рассвете мы возвращались в Ольгинскую (тогда мы летали с подскоков) из-под Таганрога. Маша очень самоуверенная. Я говорю Маше, что мы железную дорогу перелетели и надо брать соответствующий курс. Она стала говорить, что еще не перелетели железную дорогу. Но она спорит и говорит, что еще не перелетали. После этого я сказала, что пусть летит, куда ей кажется правильнее. Пролетели еще несколько времени на юг. Она спрашивает, где мы находимся. Я сказала. Домой прилетаем, конечно, позже всех (я была права). Она вылезает из самолета и говорит, что заблудились из-за меня. Мне стало обидно, и с этого времени летать с ней я больше не стала. В это время мне понравилась Ира Себрова. А с ней произошел такой случай. Она летала с Руфой Гашевой. Однажды они зашли не с той стороны на старт и зацепили машиной за прожектор, машину разбили. После этого Ира не летала. А с Машей Смирновой летала также Галя Докутович. В это время Иру с Руфой разделили. Ире Себровой и мне дали новую машину, и мы стали с этих пор летать вместе.

Ира – очень и очень симпатичная девушка, образование у нее небольшое – закончила семилетку, но душа у нее хорошая. Добрая, справедливая и очень трудолюбивая. Жила она в деревне под Москвой. Кроме того, она очень хороший товарищ. До этого она закончила аэроклуб и работала в Москве инструктором в одном из аэроклубов. Впечатлительная, поэтому она очень переживала, когда ей так не повезло в начале пребывания в полку.

Нам дали хорошую машину № 13. С ней я летала до тех пор, пока не переучилась на летчика.

На Кавказе нас поразили горы. Каждое утро мы возвращались с боевого задания. Солнце вставало, светило на вершины гор, покрытые снегом, и горы казались розовыми.

В станице Асиновской наши самолеты стояли в яблоневом саду, и сверху ни за что не увидишь, что это аэродром. Садились же мы на поле и по мостикам через ров заезжали в сад. Здесь, в районе Терека, мы стояли с августа до января месяца 1943 года. Летали мы много, хотя ночи были короткие (август—сентябрь), но за ночь мы успевали сделать по 7–8 вылетов. Немцев было здесь большое скопление, они подтягивали сюда свои силы. Наши боевые полеты были поэтому в этот период эффективными. Мы бомбили склады с гopючим, часто взрывали колонны автомашин, бомбили также переправы.

Один вылет наш с Ирой Себровой описывался во фронтовой газетке.

Фактически на Кавказе мы прошли настоящую школу войны. Здесь было много укреплений, большое скопление вражеских войск, много прожекторов и, кроме всего этого, мы сталкивались с плохой погодой. Все это нам помогло в дальнейшем. Здесь, на Кавказе, появляются первые орденоносцы. После награждения был устроен вечер. И мы все очень гордились, что у наших девушек уже есть ордена. Кроме этого мы часто получали благодарности от наземных войск. Был известен нам такой эпизод: в Моздоке от бомбежки был убит немецкий генерал Клейст. Я не знаю, мы ли его убили или летчики других полков, но факт тот, что генерал был убит от бомбежки.

С января 1943 года началось наступление на Кавказе. Это было зимой. Наступали по тем же местам, по которым не так давно отступали. У нас с Ирой был очень интересный случай. При отступлении на Ставропольском направлении мы с Ирой останавливались у одной хозяйки, а при наступлении мы опять пришли к ней. Она нас встретила, как родных и как своих избавителей. Ей все казалось, что как только летит русский самолет или бомбит немцев, так что непременно – значит мы, девушки, их бросаем.

Иногда при наступлении мы прилетали в город спустя 2–3 дня после ухода из него немцев. Жители нам рассказывали: немцы знали, что летают девушки-летчицы, и они называли нас черными ведьмами; и, кроме того, говорили, что нас выпустили из тюрьмы и посадили в самолеты. Еще на Кавказе пленные немцы рассказывали следующее (немцы вначале не знали о самолете У-2): прилетает самолет, встанет на одно место и начинает бомбить целый день. Они говорили, что всего более они ненавидели эти самолеты – У-2.

Иногда, прилетая в город после ухода немцев, мы видели пожары. Так на стан. Ратшеватка горели склады зерна. По дорогам валялись убитые немцы, развороченные машины, лошади (там как раз действовала конница). Так мы наступали до Кубани. Недалеко от Кубани был хутор Джерилиевская. Здесь мы застряли и сидели чуть ли не 2–1,5 недели. Это было весной, в марте месяце. Кругом была страшная грязь. Подвоза продуктов не было. Мы сидели и ели одну кукурузу. Я помню, Дуся Пасько написала в газете заметку, где говорилось, что кушаем мы кукурузу, спим на кукурузе («Кукуруза как вещь в себе и для себя»).

Отсюда мы перелетели на Кубань. Летать в этот период было трудно, машины обледеневали, становились плохо управляемыми. Затем перелетели к Краснодару, в станицу Пашковскую. Здесь у нас был настоящий большой аэродром. Летали также и с подскока. Здесь начинается так называемый период «Голубой линии», немцы сильно укрепили этот район. Нужно было их выбить во что бы то ни стало. Летали, начиная от Новороссийска, на Крымскую, Молдавскую, Киевскую, Темрюк, кончая Азовским морем.

Что можно сказать о Гале Докутович? Я знаю, что она до войны была хорошей парашютистской. Я знаю ее по нашему последнему походу. Она немного особенная девушка, характер у нее несколько своенравный, романтичная девушка. Все она видит светлым и романтичным. Но я с ней не дружила и не могла бы дружить, мне кажется, что она была немного эгоисткой. Но, несмотря на это, она была очень хорошей во всех отношениях девушкой. И я бы сказала, что у Гали очень сильный характер.

Она случайно попала на аэродроме под машину, ей повредило позвоночник, и после этого ей запретили летать, но она опять приехала в полк и продолжала летать. Она писала стихи, рассказы. По-моему, она не могла ни с кем дружить. Самая близкая ей девушка – это была Полина Гельман, но их дружбу я затрудняюсь назвать дружбой. Галя не могла делить пополам, если так можно сказать, акции дружбы. Она должна иметь их бóльшую часть, для того чтобы руководить, верховодить, покровительствовать. Она была влюблена в авиацию и всегда добивалась того, что задумывала. Мне все казалось, что она была не искренней, мне казалось, что она говорит одно, на душе у нее другое. Может быть, это была только видимость.

Галя Джунковская – это очень располагающая к себе девушка, и внешность располагающая, и душа открытая, очень способная, за что бы она ни взялась, все сделает хорошо. Она пишет стихи, читает хорошо и к тому же веселая, жизнерадостная, искренняя. Кроме того, она хороший товарищ. Галю в первый раз я увидела на окопах. Потом мы с ней сразу сошлись, когда увидели друг друга в ЦК комсомола. Галочка очень чуткая, внимательная и очень хорошо может понимать человека. Между прочим, до войны она училась на медсестру, она сама приняла 15 родов.

Летать она очень любила. И летала хорошо. Но воевали мы с ней не вместе (она была в истребительном полку). Однажды мы встретились. Это было на Кубани. Мы летали с подскока ст. Славинская. И вдруг вечером приходят к нам девушки – Галя и еще одна. Их сбили, они выбросились на парашютах. Мы с ней расцеловались. Но поговорить нам удалось только несколько минуточек, я не выходила даже из самолета, т. к. должна была вылетать. Но мы договорились, что поговорим, как только я прилечу с задания. Прилетаю, а ее уже нет, оказывается, что за ними уже приехали из их полка. Второй раз мы с ней встретились, когда нам вручали Гвардейское знамя. Вместе с другими девушками приезжала также и Галочка. Я помню, что тогда мы все выпили и в первый раз в жизни у меня было такое состояние, что я ничего, не помнила. После этого мы с ней не виделись.

Сейчас переписываемся. Галя вышла замуж за командира ее полка Маркова, у нее малыш, сейчас ему 8 месяцев. Мы с ней дружили хорошо, называли нас братцами-кроликами. После Гали я дружила с Ирой Себровой.

О Жене Рудневой. Первый раз я увидела Женю в г. Энгельсе. У Жени были светлые косы и большие серо-голубые глаза. Женя – очень своеобразная девушка. У нее цельная, глубокая натура. Она очень спокойная, но в то же время много силы воли и много настойчивости в ее характере. Из энгельского периода, я знаю, как Женя занималась. Не было урока, чтобы Женя не задала вопроса: а почему, а зачем, почему так? Она всегда хотела знать все подробности. Многие девушки удовлетворялись тем, что им преподносит преподаватель, а Женя не ограничивалась этим, она хотела знать более глубоко. Она была старательной и аккуратной. Линейка, карандаш, резинка – все у нее было на месте и в порядке. Некоторые особенного внимания не придавали этому, но Женя даже резиночку держала на веревочке.

Женю очень любили. У нее была мягкая, хорошая душа, и она была хорошим товарищем, многим помогала. Женя убедительно и спокойно говорила. Начала войну штурманом самолета, а выросла до штурмана полка. Этого она не добивалась, ее никак нельзя обвинить в карьеризме, а повышали в назначениях ее за ее трудолюбие и глубину подхода, за знания. Женя даже плохим людям могла многое прощать.

Человека в ней поражает ее спокойствие. Она очень была спокойной, никогда не видели, чтобы она сердилась или вообще злилась на что-нибудь. И вместе с тем в ее характере много наивности, жизнь представлялась ей без всяких сложностей. Мне кажется, что она ни у кого не видела отрицательных сторон.

Я бы не сказала, чтобы Женя была открытой душой, но она не была и скрытной.

Я вместе с Женей в 1943 году ездила в отпуск домой. Сначала летели самолетом. Потом с самолетом случилась авария. Посадку сделали в поле. Получилось так, что ехали вместе с одним капитаном. И вот Женя его полюбила, он полюбил Женю. Внешне он довольно невзрачный, но он очень культурный человек. Душа у него похожа на Женину – романтичная. Он много читал и мечтал о большом. В Москве Женя ходила с ним в театры, до него, мне кажется, она никем не увлекалась. Она жила в последнее время надеждой, что кончится война, они поженятся, и, кроме того, она мечтала о сыне.

Женя дружила с Диной Никулиной. Нельзя сказать, чтобы эта дружба была сильной (со стороны Жени она была сильнее), потому что Дина дружила с Амосовой. Но Женя была очень привязана к Дине, а Дина – нет.

Себрова Ира. Про нее можно сказать, что это девушка на все руки. Очень любознательная, настойчивая. Онa очень честная и простая как человек. Летала она очень хорошо, и все, что бы она ни делала, получалось хорошо. Сейчас она живет с мужем в Польше и работает в авиационных мастерских. Скоро у нее тоже будет ребенок.

О комсомоле.

В комсомол я была принята в 1938 году, а в мае 1943 года вступила в партию. В школе я была пионервожатой, работала в стенгазете. В армии тоже выпускали стенгазету, вели иногда агитационную работу среди жителей.

И однажды случилось так, что одна наша девушка успокаивала жителей, что немцы не придут, и вдруг – приказ: «По самолетам!» Немцы были рядом.

В нашей эскадрилье я вела кружок по марксистской учебе. Потом была в партбюро полка.

О наградах: первый орден – «Красная Звезда» – получила за Кавказ, это было в 1942 году, осенью. В мае 1943 года я получила орден Отечественной войны II степени. Потом, после освобождения Севастополя получила «Красное Знамя». После того, как прошли белорусские наступательные операции в Польше, примерно в декабре месяце я получила второе «Красное Знамя». После Данцигской операции нам присвоили звания Героев Советского Союза. Звание было присвоено 23 февраля 1945 года, а вручение происходило 8 марта, как раз в Женский день. Вручал «Золотые Звезды» Рокоссовский. По этому поводу был устроен банкет. Еще перед присвоением звания Героя Советского Союза я получила орден Красного Знамени (третий). Вручение «Золотых Звездочек» было в г. Тухоле, где и был устроен банкет. Кроме того, здесь же многим девушкам были вручены ордена.

Помню, вошел Рокоссовский, и мы увидели его несколько изумленный взгляд – столько девушек! Сначала Бершанская отдала ему рапорт, а потом он с нами поздоровался, мы хором ответили ему. Вручил «Золотые Звездочки», а потом стал вручать ордена.

В полку у нас была одна девушка-оруженец, Вера Бондаренко, очень маленькая ростом, ей вручали орден. Подходит, семенит ногами и вдруг уткнулась ровно в пояс Рокоссовскому, ее голова была как раз на уровне его пряжки. Он смотрит сверху на нее и смеется. Не смеяться было невозможно. Потом смутилась, взяла не в ту руку орден, позабыла подать руку и убежала. Потом начались танцы. Через некоторое время в полк пришла телеграмма Рокоссовского, где он благодарил нас за прием. Затем он приезжал к нам в полк, когда мы праздновали 3 летие полка.

Еще в 1943 году у нас с Ирой Себровой произошел такой случай. Однажды днем мы полетели в дивизию. Захотелось пролететь совсем низко, но машина задела за телеграфный столб, перевернулась и разбилась, А нам тогда разрешалось летать не ниже 500 метров. За это мы получили выговор по партийной линии (впоследствии он был снят).

Ф. М-7. Оп. 2. Д. 833. Л. 7—23. Без подписи.