Михаил его лицо так и не смог рассмотреть. Как ни пытался, и мешали этому не только всполохи огня, дым, а что-то еще. И только через некоторое время понял почему. Оно было испачкано золой и прикрыто длинными седыми волосами, больше напоминающими мох, растущий на старых тысячелетних елях.
Перекрестившись, Михаил стал осматриваться вокруг. За шаманом стояло что-то, напоминавшее то ли идола, то ли вырезанную из дерева статую.
«Не та ли это Золотая баба? – прищурившись, пытаясь рассмотреть ее лицо, подумал Михаил.
Но шаман снова выпрямился, закрыв своей головой идола и внимательно посмотрел на Михаила.
– О-ох! – громко вскрикнул он, закатывая глаза наверх. – Эква-пыгрись, Эква-пыгрись. – И тонкий его голос стал меняться, расслаиваясь на несколько разных звучаний, как в хоре на несколько голосов.
Михаил хотел было еще раз перекреститься, но что-то задержало его руку у подбородка, и, растерявшись от увиденного, он замер. Шаман словно раздвоился, одно тело плясало у костра, а второе направилось к идолу и зажгло под ним огонь. Новый костер, вспыхнув темным желто-оранжевым пламенем, вдруг заискрился по своим краям яркими серебристыми бликами. Эта красота, привлекла к себе все его внимание. И только через некоторое время Михаил заметил, что костер стал успокаиваться, тухнуть. И, оказывается, горит он в небольшой посудине, напоминающей белую лебедицу-лодочку с женской головой, и сидит в ней малый ребенок. А вместо лебединых крыльев, поддерживающих его, были ладони. Ребенок обернулся к Михаилу и улыбнулся ему.
И в то же мгновение озарилось лицо идола. Старческое, задумавшееся над чем-то, или грустящее. Нет, значит, это не Золотая баба. Еще внимательнее присмотревшись к нему, Михаил снова отметил, что оно вновь изменилось, потеряло свою строгость и улыбается ему. И не такое уж оно худое, истощенное, как показалось в первый раз, а полноватое, с надутыми щечками. А глаза какие у него, то есть у нее, глаза! Внимательно смотрят на него, будто пытаются что-то вспомнить и узнать. И не молчат, а что-то пытаются ему сказать. Глаза? Сказать? А нет, нет, это лицо, вместе с губами и не говорят они, а поют. Звук песни, исполняемой ими, становится громче и громче, и снова она начинает разделяться на разные хорошо слышимые голоса: неустанный крик зовущих мать желторотых птенцов, стук по дереву дятла, громкий крик ворона…
И заходили хороводом перед идолом шаманы. У одного голова воронья, у другого – оленья, у третьего – медвежья, у четвертого – лося. И как их много! И идол отряхнул свои плечи и встал. Действительно, это женщина, полнолицая, улыбающаяся, наклонила свою голову, поглаживает рукой свой живот. Она беременная?! А какая она красивая!
Подняла она свою руку и водит ею вокруг себя. А шаманы ходят вокруг нее, сквозь ее руки, словно через дымку. «Но этого не может быть!» – хочет во весь голос крикнуть Михаил, ведь он видит, что ее рука не туман и не дым, она вполне материальна, как человеческая. И тянется к ней Михаил, желая доказать, что это все вовсе не так, такого просто не может быть. И снова сквозь них прошел шаман с оленьей головой, за ним – шаман с медвежьей головой, шаман – с вороньей головой.
А звуки ее песни стали превращаться в видимые полосы, и каждая из них имеет не только свой звук, но и цвет. Та, которая напоминает стук дятла по дереву – черная полоса, та, что пищит, как пила, – темно-коричневая, а та, что похожа на голос ворона – серая. Нет, нет, это уже и вовсе не полосы, а шары. Они прыгают из стороны в сторону, бьются о невидимые предметы и разбиваются на мелкие частицы, которые тут же превращаются в птиц – чаек и ворон, рябчиков и косачей, ласточек и чижей… И они крутятся перед женщиной-идолом, поднявшей свою руку вверх, словно приветствующую их. И птицы…
Ой, это уже и вовсе не птицы, а танцующие на двух ногах звери – олени и медведи, зайцы и лисы, росомахи и рыси, волки и соболи. Как их много! И все они начинают приветствовать Михаила, поднимая свои лапы, машут ими из стороны в сторону. А медведь оскалился, из глаз его искры сыпятся, и заревел он страшно, крутя головой, ища кого-то рядом с Михаилом. И увидел он и кинулся на Михаила…
…Открыл глаза Михаил, нет медведя, а только шаманы ходят хороводом вокруг идола – женщины беременной. И совсем она не баба, и не золотая, а обычная, красивая женщина, и глаза у нее большие, искрятся от огоньков-искр витающих вокруг костра, как жучки. Садится один из них на ладонь Михаила, а он и не боится его, что может обжечься от искры, а наоборот, затаив дыхание, прислушивается к его движению, ощущает, как его лапки щекочут кожу у большого пальца ладони. А вот и второй светлячок садится рядом с ним и бежит на указательный палец, третий – на средний… На всех кончиках пальцев сидит по жучку, красота-то какая.
Поднял руку Михаил и зачарованно смотрит на нее, и жучки-светлячки стайкой опускаются на всю ладонь, и она, покрытая множеством серебристых ярких звездочек, замерла, засияла на всполохах взметнувшегося ввысь костра. И сделала несколько шагов к Михаилу женщина, протянула свою ладонь к его ладони, и она тоже ярко светится серебром, как рука у Михаила. А какое тепло идет от нее к пальцам и катится оно волнами к локтю, к предплечью и хлынуло приятными ощущениями к сердцу, к низу живота, в ноги.
А рука женщины так и не коснулась его пальцев, но Михаил чувствует, что этого и не нужно, вместе с ее теплом он ощущает радость, желание смеяться и танцевать. И ноги поддаются этому чувству, несут его тело вперед и начинают обходить красивую хантыйку, а он не может оторвать глаз от ее лица, искрящихся огоньков в ее больших черных глазах. А ее чары обладают огромной силой, поглощают все силы Михаила. Они, как небольшие волны в океане, колышут его тело… Нет, нет, они, как низкое небо звездное, на которое смотришь, открыв рот, и насмотреться не можешь, настолько сильно оно зачаровывает тебя. А вместо звезд люди с разными головами животных спускаются с поднебесья и танцуют вокруг Михаила, приглашая и его в свой танец.
А между ними Ворон с серебристыми кончиками перьев на груди и крыльях. Какая красивая эта птица и статная, она не пляшет в хороводах шаманов, ей холодно и она переступает с одной лапки на другую. Как же так? – удивляется Михаил, ведь в лесу тепло, лето, а Ворону холодно? Что же делать? Смотрит, а под ногами у него мягкий, как пух, опил. Он сухой и теплый и в то же время дарит свое тепло, накопленное от костра стоящему на нем. А шаманы с головами птиц приносят и приносят к костру этот пух-опил и сыплют его под ноги Михаила и исчезают в танце-хороводе. И понял Филиппов, что нужно сделать ему сейчас. Он полные ладони набрал этого пуха-опила и бросает его под лапы Ворону. А птица с удивлением смотрит на Михаила, наклонив клюв к земле, и наконец догадалась, зачем это делает гость-человек, и шагнула на теплый опил, но и это не помогает ей согреться, все дрожит и дрожит птица от холода.
Тогда снял с себя Михаил шубу. Она сшита из мягких еловых веток, теплая, и холод сразу же охватил его тело, но не боится его Филиппов и накрывает ею птицу Ворона. И тут же холод сменился теплом, и птица кланяется доброму человеку, вместо карканья говорит на человеческом языке ему: «Спасибо, Михаил!»
И шаманы с птичьими головами сбросили с себя маски, и оказалось, что это не взрослые люди, а дети. Они смеются, бегут к Ворону, обступают его и уводят за собой в поднебесье. Бежит за ними и Михаил, боясь остаться один в небесной черноте, но, тут же потеряв опору, начал падать вниз. Но не кубарем, а парит по воздушным слоям, как птица, чувствуя их упругость.
«Почему так?» – подумал он и тут же нашел ответ на этот вопрос, увидев перед собой огромные глаза-чары хантыйки. Это она помогает ему спуститься с неба вниз. Но только теперь она не беременная, а тонкая, как березовый росточек, и улыбается ему.
«Здравствуй», – шепчет ей Михаил и тянет свою руку к ее ладони, а она вовсе не серебристая, как казалось ранее, а обычная и холодная. Прикасается к ней Михаил и второй ладонью, пытаясь согреть ее руку своим теплом, потянулся к ней своими губами, но… Что это? Замерцал воздух перед красавицей-хантыйкой, заходил, как вода в озере перед бурей, размывая ее линии лица, рук и тела. И вместо нее ходит хоровод людей в масках звериных, в масках птичьих, вокруг Бабы золотой. А присмотрелся Михаил, протер глаза свои и видит, что это та же самая хантыйка-красавица, она улыбается ему и поглаживает свой живот, который потихонечку округляется.
«Какая красивая ты!» – шепчет восторженный Михаил, но как ни старается, а шагу к ней так и не может сделать. И не потому, что его кто-то удерживает, не пускает, а потому что сам он боится наступить на маленьких человечков, пляшущих вокруг него в масках птичьих. А когда сделал шаг Михаил в середину их хоровода, закрутил он его вокруг себя, как ветер опавший листочек, и, чтобы не упасть, ухватился Филиппов за руки пляшущих с ним рядом людей, а то вовсе и не руки, оказывается, а крылья птичьи. Закаркал громче Ворон и начал он расти прямо на глазах до птицы-великана.
И черная тень ослепила Михаила. Что же это за сила такая неведомая опускается с неба? С испугом смотрит на нее Михаил и видит, что это тень огромная с глазами красными, с руками-каргами когтистыми приближается к нему. Но стал перед ним Ворон, птица-великан, раскрыл свои крылья и прикрыл ими Михаила от страшилища. И чувствует Михаил дрожь Вороньего крыла, плотно прижимающего его к своим холодным перьям.
И снова громко ударили бубны, и снова затрещала щепка древесная, поет санквылтап, звенит нарсъюх, кричит журавль – «тарыг сыплув йив». Удивляется Михаил, откуда ему эти хантыйские слова известны – поющее дерево, звенящее дерево, птица журавль. И тут же снова он в танце идет, кружит вокруг Золотой бабы, а она-то ведь вовсе и не идол, а живая молодая девица, улыбается Михаилу, детей, танцующих подле нее, гладит по головам. А ведь и он танцует в их кругу, а не в птичьем, как сначала ему казалось. Только дети прямо на его глазах взрослеют и танцуют уже не так быстро, а размеренно…
И вдруг заново услышал Михаил птичий голос, Вороний, только он не кричит, а что-то распевает человеческим, женским, голосом. Прислушался Михаил и сам невольно начинает напевать, растягивая, как Ворон, свой голос:
С моим появлением маленькие девочки,
маленькие мальчики пусть родятся!
На ямку с таловыми гнилушками
из их люлек я присяду.
Замерзшие руки свои отогрею,
замерзшие ноги свои отогрею.
Долгоживущие девочки пусть родятся,
долгоживущие мальчики пусть родятся!
И не успел Михаил допеть последние слова, как снова увидел перед собой глаза-чары хантыйской красавицы. И глаза свои от них отвести не может. Как они прекрасны, как они зовут его к себе заново, притягивая своей добротой и теплом. И потянулся к ней Михаил, но что-то сильное оттолкнуло его назад…
…И снова медвежья голова к нему тянется, и на ее морде видны два белых пятна. А какая злость видится в ее глазах! И пасть страшная открывается все больше и больше, видны клыки острые, с которых капает кровь. А какой запах из пасти идет неприятный, вонючий до рвоты. И только сейчас узнал в ней Михаил медведицу, у которой кто-то убил ее малыша-медвежонка.
«Это не я убил твоего сына!» – кричит в испуге что есть мочи Михаил.
Но она не слышит его. Такая у нее злость сильная, и готова уже растерзать она его, смыкает с грохотом свою пасть, но никак не может ухватить голову его своими клыками, потому что Михаил успевает уворачиваться от медведицы. И тела-то у нее нет, а только голова одна. Но это, оказывается, и вовсе не медвежья голова, а старой карги-Яги, с гнилыми зубами, с черными глазами. И пальцы кривые с закрученными острыми когтями лезут к нему и все ухватиться за лицо хотят, но не получается, что-то мешает им это сделать.
И только сейчас увидел Михаил, что не пускает Ягу к нему Золотая баба. Держит она ее за космы и зовет на помощь себе Ворона-великана, который вылетает из ее глаз-чар вместе с маленькими птичками. И все они летят к нему на помощь. Хватает Ворон Ягу своим клювом и проглатывает ее. И растекается вокруг них свет. Птенчики превращаются в маленьких детей, веселых и радостных, которые в первый раз встали на свои ножки, кто удержался – стоит, кто нет – падает. И никто не плачет из них, а только радуются и бегут они к красавице-хантыйке, которая посылает им навстречу взрослых людей – женщин и мужчин, таких же счастливых и радостных людей, как Сережка Ямишкин. Обнимают они малышей, поднимают их на руках и целуют.
Собрались они вокруг Мамы своей – Золотой бабы, красы необыкновенной, и запели песню в один голос, кланяясь ей:
Побольше бы детей на землю приходило,
чтобы было где Ворону погреть свои лапки.
Чтобы было больше у тебя детей,
Мама наша – баба Золотая,
и защищала бы ты их от духа злого,
чтобы они были сильными,
много рыбы ловили, ягоды собирали
и тебя угощали, Мама наша – баба Золотая.
И вышла на середину хоровода красавица-хантыйка, подняла руку с зажатым в ней платочком и пошла по кругу, быстро перебирая ножками, спрятанными под юбкой длинного платья. И снова она беременна, и дети, танцующие вокруг нее, растут прямо на глазах, их родители стареют. Сережка Ямишкин увидел Михаила, идет к нему, улыбается, и нога у него не деревянная, а настоящая. Идет, приплясывает и громко говорит:
– Миса, Миса, лечи, лечи самана. Миса, лечи, лечи самана!
Михаил хотел было спросить у Сережки, какого это лечить самана. Открыл глаза – и действительно: перед ним лицо Сережки Ямишкина, только уже совсем старое и беззубое.
«Как быстро время летит», – подумал он. Прищурился и только теперь понял, что Сережка Ямишкин его разбудил.
Помотал головой, щурясь от дыма с кислым запахом, идущего от вяло горевшего костра, смотрит туда, куда указывает Ямишкин. Это на шамана, одетого в черную оленью шкуру, лежащего на земле и бьющегося в судорогах. Из его рта пена идет, глаза расширены.
Вскочил Михаил на ноги, подбежал к старику, бьющемуся в конвульсиях, поднес к нему свои руки и пытается «найти» его ауру. Она рваная, вся в «дырах», из которых кидаются на него змеи, холодные, колючие, как бы самому не попасться к ним в пасть. Кто знает, что может быть после их «укуса»…
Отошел назад Михаил, посмотрел на идола, а тот спит.
«Проснись», – направил к нему свои руки Филиппов, но тут же почувствовал на них тяжесть от рук Сережки Ямишкина, шепчущего, что нельзя будить Бабу. Опустил руки Михаил, а глаз не спускает с идола, который и век своих на его призыв не открывает, не хочет, видно, помогать шаману. Посмотрел на небо Михаил, увидел луну полную и поднял руки к ней, и попросил: «Мать Божья, прости меня, что прошу помочь мне. Шаман он, колдун, да не имеет знаний про тебя, его духовный мир узок, с духами знается земными и видит только их. Прости его, Мать Божья, и меня прости, что хочу помочь ему. Дай мне сил, если…»
И тут же замер Михаил, чувствуя, как в его руки из воздуха пошло тепло и силы к нему начали возвращаться. Направил Михаил свои ладони к трясущемуся телу старика и перекрестил его. А змеи вылезли из зияющих дыр в его ауре, раскрыли свои пасти и пытаются поймать посылаемое тепло к его телу, забрать его себе. Но тепло это сильное, сжигающее змей, которые, скручиваясь в конвульсиях, выпадают из своих «нор», замерзают и, падая, разбиваются на мелкие ледяные кусочки.
Приметив это, Михаил накладывает крест на эти дыры, и они прямо на глазах затягиваются, но цвета «кожа» своего не меняет, местами черная, где серая. И только выведя из шамана всех змей видимых, поселившихся в нем, Михаил просит Царицу дать ему больше сил. И видит их – эти силы – Михаил, они, как молнии синие, спускаются к нему, но очень холодные…
Закурились сильнее головешки, костер начал просыпаться, вылизывая своими языками мелкие березовые веточки и поедая их с хрустом. А Сережка Ямишкин все больше и больше бросает в него хвороста, костер разрастается, обдавая своим светом и теплом тело лежавшего на ветках еловых шамана – совсем уже дряхлого старика.
Но Михаил этого уже не видит, еле-еле ему удалось разбудить Вовку Чижа, спящего на земле в обнимку с чуркой, на которой недавно сидел. Но тот, оказывается, еще и не пришел в себя, только тело его подчиняется силе Михаила, но не сознание. Глаза – темные окна, даже блики пламени в них не искрятся, словно вместо них темные дыры.
Это начинает волновать Филиппова, водит руками вокруг его головы и, кроме холода, ничего не воспринимает от нее, как от камня. Пальцы его тоже ледяные, и тепло, идущее от ладоней Михаила, не отражается назад, а только поглощается телом Чижа безвозвратно, словно в бездонную пропасть уходит. Тогда начал Михаил массировать его пальцы, все сильнее и сильнее сжимая их, пощипывая и выкручивая кожу, но хоть бы боль почувствовал спящий человек, мимика на его лице замерла, словно каменная маска. И только сейчас Михаил обратил внимание на железную кружку, лежащую в ногах Чижа, и частицы гриба мухомора рассыпанные вокруг нее.
– Ох ты, ведьмак! – обернулся Михаил в сторону шамана. И такая злость появилась у него к этому колдуну-отравителю. Встал и двинулся к нему.
Сережка Ямишкин почувствовал, что может сейчас произойти, и тут же встал между ними:
– Нета, нета, это я кинула эту, когда шаман пить хотела. Чиза не пила, это самана пила! Это духа мишкина забрала Чиза, незя мишку бить, он дух нас…
Филиппов так и остался стоять у Ямишкина, стараясь понять, о чем говорит ему этот лесной человек. И только после того, как начал повторять про себя слова Ямишкина, начал осознавать их значение.
«Как это мишка забрал душу Чижа? Как это? И тут же вспомнилось, как в его только прошедших видениях на него наскакивала медвежья голова, лязгающая своими огромными зубами, и только Ворон защитил его от смерти. – Неужели то, что я видел – это не мистические видения?»
– Володя, Володя? – И Михаил снова кинулся к телу Чижа и начал трясти его: – Володя, Володя, просыпайся, хватит спать. – И только сейчас Михаил уловил еле заметный, тонкий, очень холодный луч, идущий от тела Чижа. Повел по нему рукой и тут же, словно ошпарившись, отдернул ладонь назад. Что это? Ничего перед собой Михаил не видел, а только осязал около себя что-то огромное и сильное.
– Прости его, сила великая, он человек, как и любой другой, живущий на земле и занимающийся тем, что в нем заложено вами, духами, – начал шептать молитву Михаил. – Ведь не он сам живет в этом мире, и насколько вы ему позволяете, он занимается своим делом. Он делает то, что ему начертано вами. О великий дух, оставь его душу и дай ему закончить свой путь на земле. Только Бог может судить его душу, а не ты.
И в эту же секунду он увидел перед собой взрыв, почувствовал сильный удар своей спины обо что-то твердое. Сколько пролежал Михаил у дерева, трудно сказать. Когда открыл глаза, уже было светло. Свежим чистым воздухом было приятно дышать. Он начал вытеснять тяжесть в висках. Костер, видно, уже давно затух, по бокам у места, где он горел, остались недогоревшие головешки. Чиж, уложивший свою голову на чурку, спал, похрапывая. Шамана с Ямишкиным рядом не было, как и идола.
Что-то сырое непомерной тяжестью лежало на его голове. Дотронулся рукой – мягкое, но по ощущению так и не догадался, что это такое. Придавил пальцами, вроде полотенце. Снял с себя его и задержал перед глазами. Это был мох, ягель, вырванный из земли с корнями.
«Наверное, это Ямишкин приложил мне на голову ягель. Спасибо этому доброму человеку», – вздохнул Филиппов.
Боли от удара в спине не было, только что-то тянуло чуть выше поясницы. Так был ли тот взрыв, или это только видение? Хотел было подняться, но тут же почувствовал, что кроссовок на правой ноге наполовину стянут с пятки. Начал его поправлять, а он наполнен землей. Это, наверное, произошло из-за того, что его, спящего или находившегося в бессознательном состоянии, тащил к дереву Ямишкин. Может, и так. А почему тогда у него кровь из носа шла, губа опухла? Осмотрелся по сторонам и невольно остановил взгляд на зеленых обломанных сосновых ветках, лежащих на земле. Посмотрел наверх, а там еще одна сломанная ветка свешивается с дерева. Ее сук не полностью отсоединился от ствола дерева и висит на слезшей вниз коре.
«Хм, только взрыв мог такое сделать или рысь, сидевшая на дереве. Ямишкину до такой вершины никак не дотянуться, тем более старому шаману. Неужели…»
– Мишь, – услышал он голос Чижа. – Что здесь такое было?
– Взрыв, – опираясь на землю, начал вставать на ноги Филиппов.
– А я думал, это сон. Какой он был огромный, подумать только.
– Кто?
– Кто, кто, медведь, – растирая свое грязное лицо ладонями, прошептал Чиж. – А где он? Ну и рвануло. Все думал, откусит мою голову и будет ее жевать, причмокивая. Чем ты его, банкой с порохом взорвал, что ли?
– Да, – соврал Михаил и, помогая Чижу подняться, повел его в сторону дома Ямишкина.
В избе никого не было. Разложив на нарах цигейковую куртку и подложив под голову веник из веток, Михаил лег на спину. Поерзав и выбрав удобное для себя положение, закрыл глаза, расслабился и провалился в сон.
Солнце уже было в зените. Шурясь, Михаил вышел во двор, потянулся. Ямишкин что-то делал у нарт.
– Добрый день, – окликнул его, – вроде не зима, а нарты готовишь.
– О-о, соня, привет, торогой. Выспался?
– Сережка, что же там такое произошло?
– А нисего, так всегда быват. Ветер сильной был, гроса, молния, а саман тебе рат, спасиба сказал.
– Пожалуйста, – ответил Михаил. – Болен он, Сережка, лечить его нужно, печень его на последнем издыхании.
– Вот так, – закивал головой, соглашаясь с Михаилом Ямишкин. – Толго, толго саман зывет, просит забрат его, а улэм уи не присол. Усол, тока ряпчик есть, тетерева есть, а клухаря нета. Значит, нета, долзен работать саман.
– Шаманство – это работа? – несколько удивился словам Ямишкина Михаил.
– Та, та, работа, он зе саман! Буди Сиза, кусать пара, собираться пара, рыпа пошел, сам хул посол, болшой хул!
– Какая рыба пошла? – спросил Сережку вышедший из избы Чиж.
– О, страствуй, Сиза, хул посол, болшой хул.
– О, сух пошел? – громко спросил Чиж.
– Нет сесь сетра, нет сестра, тока сорт – сука малая, вот. – И немножко развел руками. – Укусный щук тока осень, а сяс фу какая, собака ест, я ем, кода нета нисего.
– А что ж за рыба пошла? Язь, окунь?
– Не-а, эта осень поттет, кода вода притет. А сас таймен посол. Малый таймен, укусный.
– Ладно, спасибо тебе, Сережка, – похлопал по плечу Ямишкина Чиж. – Нам в дорогу пора, нет у него времени, зовет его. – И что-то шепнул.
– То-то, – удивился и посмотрел на Михаила Ямишкин. – То-то. – И, похлопав руками себя по ногам, побежал в дом. – Сяс, сяс, не ухоти! – кричит он.
– А что такое «нулэм ули»? – поинтересовался Михаил у Чижа.
– Правильно говорится «улэм уи» – птица сна. У них поверье есть, что глухарь – это их душа, которая живет в лесу и прилетает к ним только ночью, когда они спят. Вот такие пироги, оладь ему в душу.
– Интересно.
– Вот и разговаривают они между собой, эти души, которая живет в человеке и в птице, рассказывают свои новости друг другу. Ну, а когда последний день жизни приходит, улетают. А в этом краю глухаря действительно нет. Почему, сам не знаю, вроде и ягода есть, и сосна, и лиственница, а глухаря нет.
– Володя, что ты ему шепнул там про меня?
– Да это так, чтобы, когда уйдем, молчал и никому ничего про нас не говорил, мол, тебя сопровождает Мын-Лунг.
– Кто это? – посмотрел исподлобья на Чижа Михаил.
– Я же тебе рассказывал о нем, дух медвежий, оладь ему в душу.
– А-а…
– Боятся они его, и если слышат, то прячутся и молчат. Им больше ничего и говорить не нужно, сказал Мун-Лунг, язык проглотил. Так что, если кто-то о тебе или обо мне его начнет расспрашивать, даже допрашивать с пытками, промолчит, будет больше бояться Мын-Лунга, чем боли.
Сережка принес грязную матерчатую сумку и сунул ее Михаилу в руки.
– Мета, вкусный мета, – шептал он, смотря ему в глаза. А у самого испуг на лице. – Тай ему, когта ругать бутет. Тай мета, он любит его, топрый бутет. Сказы, Сережка Ямишкин еще таст мета, таймен таст, пусть оставит тепя.
Они шли молча. Река неширокая, воды в ней темные, кисейные, текут мягко, не бурля через пороги, обволакивая огромные покоящиеся в ней деревья, с торчащими наружу корневищами, ветками. У огромного дерева, лежавшего поперек реки, Михаил остановился, посмотрел назад, откуда шел, и невольно вздрогнул. То ли показалось ему, то ли так и было, а сзади стоял шаман, одетый во все черное, сгорбившийся, опирающийся на палку. Он задумчиво смотрел на Михаила, что-то шепча, и в глазах его была такая скорбь.
– Миша, не спи, – окрикнул Филиппова Чиж, уже перешедший по бревну на ту сторону реки.
– Сейчас, – оторвав глаза от шамана, сказал Михаил. А когда глянул заново на него, удивился: перед ним был не шаман, а остов от огромного, покрывшегося гнилью дерева. Еще раз внимательно осмотрел его и тяжело вздохнул, бывает же, и к чему такое мерещится?
Перекрестившись, перешел по дереву на тот берег реки, где его ждал Чиж.
– И мне показалось, – словно поняв, почему так долго смотрел на пень Михаил. – Ты лучше ружье на предохранитель поставь.
– Зачем? – переспросил Михаил.
– Сейчас такое будет казаться, что и палить начнешь во все стороны, – встав перед Михаилом, потребовал Чиж. – Ты думаешь, все закончилось? Нет, дорогой, все только начинается.
– Удивительно, – вытащив патроны из ружья, ухмыльнулся Михаил. – Уже около часа с тобой разговариваем, а ты, заметь, про свой любимый «оладь» совсем позабыл.
– А-а, – улыбнулся Чиж. – Да и оладь с ним…