Налим продолжал выгибаться, с комичной медлительностью гнуть весло хвоста и кряхтеть с придыханием:

– Слава те Хосподи, хоть отдохнуть… от этих… Лещовых истин… Хотя и я к лососёвым, которых некоторые тут, кхе-кхе, преподносят, отношусь, так это, без аппе… без пиетету. В русском языке допускатся транс… скрипица, как «таймень», так и «тальмень». Экскрибулы «и краткое» и «эль» имеют свойства чередования… Мне больше глянется «тальмень»… И по мне, дак пусть тальменя этого окоротят, нам больше тугуна достанется… Тоже мне, благородные лосося… Графья нашлись… И ишо проверить надо, куда дело идёт: начальство, значит, рыбное, берегчи будем, а простой работник… такой, как я… того по боку… Да! От допустим-те – я! Как меня не страмели – и сопливый, и ленивый, и пузатый, и ротатай… А я народ! Я сам народ, и народ кормлю. Это как хлеб. Я, к примеру, хлеб, а тальмень, или будь по-вашему: таймень – это так… рахат-лукум, кондитерско изделие. Раз в году с чайком да в охоточку. А я насущный! Я рыба промышленная и пристойная, а тальмень-то ваш штучнай и шатучий. Хоть и одного со мной… Царствия… А я, между прочим, треска пресноводная! Поморский корень. Это мы в Сиберь русское слово принесли. И я тебе боле скажу, Андрей Батькыч, весь твой диалехт хвалёной сибирской – помесь поморского с самоедским… оден к пятнадцати. Вернее, наоборот сказать…

– Совсем трёкнулся, – усмехнулся Андрюха, – ещё какие-то истины Лещёвые приплёл… Эх рыбье Царствие, не поймёшь вас, пока сам рыбиной не станешь. – Довыпутав налима, он хотел бросить его на снег, но, подумав, что тот будет продолжать лекторий, решил препроводить умника в мешок. Это оказалось нелегко: коленкой Андрей придерживал поплавки, лежащие на краю проруби, одной рукой держал за ворот мешок, норовящий сложить «входно отверстие», а другой – за жабрину рассуждавшего Налима, пытаясь вставить его в висючий мешочный вход. Налим с механической мерностью изгибал хвост и мешал «попаданию», ещё и ворча: «Что ж ты за шаглы-то[1] так!» В общем упихал раза с третьего…

Прорубь была по края залита дышащей голубоватой водой. Андрей вытягивал сеть, собирал, как подлёдную штору. Круглые берестяные поплавки складывал на краю проруби, как луны или монеты. Кольца грузов позвякивали в синей глубине. Сеть тяжкой косой тянула вниз, время от времени цеплялась за донные камни задним грузом – к кольцу был привязан чугунный утюг. При зацепе Андрей работал в двух «царствиях»: одной рукой потягивал сеть, другой – прогон, идущий поверху льда. Управлял как за две вожжины – держал-обнимал целое ледяное поле. «И с исподу, и сверьху».

Лёд был дымчато-синий, стенки с пузырьками воздуха светились синевой… Вода ходила пластом, тоже глубоко дымчатая, Андреева любимого цвета, который он звал горным. Из синевы рывочками подавалась, посверкивая серебром, рыбинка. Сижок… Хорошо…

Андрей не поверил глазам, пока не вытащил: это оказался никакой не Сиг, а Лещ. Здоровый, плоский и цепко перехваченный ячеёй. Вот чьи истины-то упоминал Налим! Лещей здесь, на северо-востоке, отродясь не видели. Они были как нечто позорно-материковое и шли в одном списке со змеями и клещами – такой же признак юга, материка, общего потепления и порчи.

Лещина задумчиво закатил глаза и промолвил в нос, да с капризной растяжечкой:

– Могу сказать, что мой спинной и брюшной плавники по крылатости превзойдут плавники иных сиговых пород. А мой коэффициент серебристости отнюдь не ниже, чем у сига, чира и муксуна, вместе взятых. И достигает порядка трёхсот тринадцати единиц по шкале Глюменфельда… Зеркальный стиль – это неосеребряный век, дающий больше возможностей… как единице творческой… так и ихтиологической. Эээ… мой друг из графства Эссекс, зеркальный карп Салли Чёрное Зеркало, весом 41 фунт и 123 унций, эээ… поаккуратней… из-под жабр вытащите, пожалуйста… нитка капрон всё-таки… не пенька ваша… Да, и не скрою, выражение «шаглы», которым Вы, Андрей, так злоупотребляете, мне претит, несмотря на то унизительное положение, в котором я сейчас нахожусь… Да…

Большое спасибо за помощь… Мне знакома Ваша работа «Помогите тайменю». Вы критикуете поэтический стиль «поймал – отпусти», и я ценю Вашу аллегорию – ведь под тайменем вы имели в виду творческий импульс – первичное впечатление нельзя эксплуатировать многожды… Что же касается меня, мне, напротив, импонирует, когда меня выудят… эээ… из заморного водоёма с налимьими ценностями, а выпустят в пространство истинного арт-искусства, цивилизованного и богатого кислородом… Это, во-первых, гуманно, а во-вторых… Эээ… В Эссексе… Мой друг Долли Зеркальная Чешуя прожила 184 года и была поймана 2341 раз. А во-вторых, мне настолько душно под этим толстенным льдом… что у меня развивается эмплозия жаберных крышек. К тому же я страдаю атрофией боковой линии, а также сейсмо-магнитосенсорной недостаточностью анатомической оконечности пищеварительного тракта… (куда, прошу заметить, был не раз посылаем) и в связи с этим – навигационной де-располюсацией полюсов…

Андрей закатил глаза, но Лещ продолжал:

– К слову, моё присутствие в этих бореальных водах сугубо вынужденное. Я здесь по недоразумению… Половодье социальных катаклизм разразилось в верхнем течении одной из великих рек… Вода, прибыв, снесла дамбу меж гуманитарно-реминисцентным и регионально-маргинальным, и меня вымыло из прибрежного водоёма и бросило в семантические скитания… Поэтому литература – это то единственное, что меня связывает с культур…

«Эмплозия» попала в сеть давно, и её, широкую, покато сходящую к морде и хвосту, очень сильно пережало, перехватило ячеёй посерёдке спины, как восьмёрку. «Сразу видать, не сиверная, рыхловастая», – подпав под налимий стиль, подумал Андрей. Сгонять нитки к хвосту Леща мешало мякое брюхо, сдвигающееся, набухающее вместе с кольцом сдвигаемой ячеи. Если же стаскивать к голове, нитка зарезалась в чешую. Пальцы у Андрюхи были подмороженные. Изгвазданные в слизи, с чешуиной, врезавшейся под ноготь, они уже начали неметь на студёном ветерке.

– …С культурным контекстом. Пожалуйста, поаккуратнее… Две высшие формы нашего отношения к миру – это приветствие и прощание. Я прощально приветствую и приветственно прощаюсь. Если Вам интересно, я могу процитировать из своего эссе, напечатанного в «Мета-салоне»: «Литература для меня – это нерестилище смыслов и икромётная ирония – сливки умственного и интеллектуального бытия в степени, кажется, встречающейся сегодня нечасто… Меня восхищает Исса Кабаяси и Матеус Дельгадо Кандакан, пишущие не о «жизни», как её принято называть, а обращающиеся к решению своих внутренних философем… Ибо экзистенция состояний есть единственный повод…»

– Давай-ка сюда… Экзистенция… – Андрей освободил рыбинку и сунул в мешок, который всё пошевеливался, привставал налимьим хвостом. Было слышно, как оба повозились, и Экзистенция устроилась поудобнее:

– …Единственный повод для вдохновения… Рад видеть… В новой обстановке… Позвольте завершить: «Кхе-кхе… Безграничие точки в нерести… в неинсти-ту-ализи-рованных формах… – Лещ еле выговорил, – позволяет увидеть интереснейшее из того, что встречается вживе. В литературном процессе происходит демократизация более высокого порядка… А демократия, прежде всего, красива как равноценность любых жизней, если мы позволяем себе такую роскошь, как красота. Взаимная доступность людей и творчеств сегодня достигает небывалой степени. Это то, за что я испытываю тёплую признательность эпохе. Мэри Жёлтый Бык прожила 184 года и…»

– И по сю пору сама ловится, сама потрошится, сама солится и в бочки ло́жится… – оборвал Налим. – А лорды с сэрами да пэрами токо бочки подкатывают… Слыхали мы и не такое… А у тебя роток с ноготок, разле что выкидной. Да ты и на блесну нейдёшь. У тебя губа слаба, тебе и хорошо отпускатца, а большой-то рыбе каково… у ей челюстной аппарат. Тут быват и с одной-то попажи нерьвами изойдёшь, такого наговоришь, а тут эстоль… Ишо и сесси потретны… Хотя всё равно эти ленки-тальмени у меня в максе (печёнке) сидят. Так же, как чавычи все… с кижучами… А мне что нерка, что норка… Что Нюрка, хе-хе… Ценные сорта тоже… Сибирь, я те скажу, пошла от Архандельска. Мы тресковые… А ты будешь пихаться да умничать, скажу кое-кому – и убудешь отседова без оревуару. У его сковородка больша, а коли тебе ширины не достанет, не отходя от сети, прокатат тебе до блинного формату, хе-хе. Утюг под боком, дак… – затрясся от собственного остроумия Налим…

Тут и Андрей не выдержал, прыснул, болтанув головой. В сети тем временем ещё что-то подёргивалось. Андрей потянул, но сеть снова зацепилась, и Андрей снова сыграл вожжами, и утюг перескочил через камень – слышно хорошо было, словно особая прозрачность воды давала и особую слышимость.

Щука небольшая шла, свеже-зелёненькая. Попалась, видно, недавно, не перетянутая ячеей – только немного сети на уголках рта. Когда подтянул, открылась ярко-красная жабрина, промытая синей горной водицей, текучим хрусталём, увеличивающим, добавляющим яркости. Андрей подтащил рыбину. «Чё вот на эту щуку некоторые особо сиверные морщатся, мол, не рыба, по старинной тунгусской будто побаске – «рыбы нет – одна щука». Ещё и ломаются перед приезжими: «Щуку только собакам», а щучьи котлетки наяривают за милу душицу».

– Ну-ну… Пусть ещё скажут, что травой пахнет… – раздался певучий голосок, и Андрей вздрогнул.

У щуки ротовой уголок уходит к жабрам складкой, эдаким локотком, обычно на неё и напутывается ячея… Щучка и сидела этой палочкой, и видно было, что зацепка лишь для проформы. Она её и скинула и осталась в проруби, головой к краешку:

– Андрей, но это невозможно… За полчаса я такого наслушалась… От этих умников. Привет… Немножко передохну у тебя… – Она очень плавно сработала хвостом, выдвинулась и положила голову на берестяные поплавки… – Хм… тёплые…

Лёд был дымчато-синий, с пузырьками воздуха.

– Так пузырёчки эти люблю… Ты не задумывался, что в них воздух… ещё осенний… Время так летит… Хорошая пролубка, широкая… – Прорубь она по-деревенски назвала пролубкой.

Помолчала.

– Любишь всё это?

– Люблю…

– Как любишь?

– Больше всего… на свете…

Хороший, ясный у Щучки был голос, промытый горной водицей. Андрей представил чистые жаберки, живые воротца с чуткой бахромкой. Говорок журчал не такой «диалехтный», как у Налима, но родной, сибирский. Так говорят молодые сибирячки, вроде и по-нонешнему, но с вворотом какого-нибудь старинного бабушкиного словечка, звучащего именно в юных устах особенно драгоценно. «Хм… Хорошая Щучка… Удивительно».

– Я отдохну чуть-чуть… К тебе разговор большой. Ты же… – Щучка сделала паузу и сказала, очень тонко выдержав равновесие между вопросительным и утверждающим тоном: – Поможешь нам? Ты не торопишься?

– Нет конечно… Невестка правда с этой водой…

– Господи… Да какой разговор. Щас Ведру скажу…

– Да не надо, я люблю сам…

Щуку вдруг как подменили: она заговорила совсем другим, стальным с продрожью, голосом.

– Так, Андрей Василич, давайте-ка все эти «люблю – не люблю» отставим… Чтобы они не звучали никогда. Иначе непонятно, зачем я здесь… Рискую… Ради дела можно и чтоб ведро начерпало.

– Слушаюсь, сударыня.

– Вот это другой разговор. Теперь слушай меня внимательно: Кустов со Звирой, уж не знаю, чья затея, скорее всего, Кустова… хотят из вашего заказника свой улов выудить. Что про Кустова скажешь?

– Бывший Звирин муж, директор заповедника, федеральная уже контора, под Москвой ходит. Большой жук и старый дурак. Жадный на деньги, хочет туристов возить на тайменя, но не в свой заповедник, а рядышком. Со Звирой удивительно дружит по деловой части. Подозреваю, что развод для «виду фихтивнова». В общем тот ещё звироящер.

– Всё так. В общем, есть такое понятие «охранная зона заповедника…» Вот они и подсовывают её в виде заказника.

– Да т-ты чё! – вскрикнул Андрей. – Они хотят к заповеднику кусок прирезать? Буферну зону! И сказать: «Просили заказник? Вот и получите!» А какой кусок?

– Ничего не знаю пока…

– Опупеть! Хотят на нашем горбу въехать!

– В общем, будет совещание в городе, и тебя пригласят, и Звиру, и Кустова. Да, и ещё учти, что в министерство кто-то пишет, что вы против заказника, мол, и «так со всех сторон обложили», рыбачить-охотиться не дадут, дескать, родовые угодья, «прадеды ишо ходели». И что в посёлке обсудили и чуть не сход был.

– Какой сход?

– Ну такой. Что местное население против.

– Мы сами бучу затеяли – и против?! Хорошая, кстати, тема для рассказа: человек сам на себя пишет в прокуратуру!

– В общем, надо что-то делать. У тебя в какой поре-то всё?

– Ждём решения в регионе.

– Три года ждём. «А воз и ныне там».

– Ты прямо как мой брат.

– Меня вот слушанья беспокоят… Вы должны обсудить в посёлке заказник. А ведь многим плевать вообще на всё. Зато тебя да охотников милое дело поподозревать в выгоде…

– Милое дело.

– Вроде вы тех выгоните, а сами тайменьим туризмом займётесь. Я вот Налима послушала, как он тут на лососёвых попёр! У вас, похоже, тоже каждый на себя тянет.

– Да па-ста-янно… – с жаром говорил Андрей. – Постоянно какие-то Лебедь, Рак да Щука.

– Щука-то как раз куда надо тянет. Только ты не думай, что у нас там единство какое-то… Хе-хе… И та же глупость есть, и ограниченность, а уж тщеславия! Есть такие, что «заради патрету» на плаху пойдут! На полном серьёзе думают, что их ради фотографии ловят. Надоело так… Иногда думается: да провались всё пропадом… Эх, уйти во хрустальну колыбельку и стоять там в ключах… Жаберки мыть… – Щучка помолчала. – Ты же лучше нас знаешь, что такое истоки…

– Да-а, я уж про них столько передумал… Родник под скалами, где ручей рождается, и обязательно скалка, вогнутая стеночка защитная…

– Как ладошка… Не то орга́н из каменных стволиков… не то…

– Не то… Что-то совсем… священное… Да-а-а… И если глядеть сверху – словно алтарьки стоят по верховьям…

– Хм… Хорошо про алтарьки… Н-да. В общем, тебе надо в город ехать.

Андрей поморщился.

– Пишите письмо с мужиками: что не было никакого схода. Пусть глава посёлка подпишет. И думай, как на совещании заказник отстоять и Звиру с Кустовым сконтропупить.

Андрей покосился на посёлок.

– Так, я поняла. Стирка эта… Давай-ка по матчасти теперь, чтоб и у Настасьи дело не встало… Только сам отдавай распоряжения, привыкай.

– Ну что, «черпай, ведёрушко» сказать?

– Ну а что? Ведь черпать надо. Или нет? Значит, таковые слова и говори.

– Таковые слова. Хм. Хорошее выражение…

– Конечно, хорошее.

Андрей снял ведро с крючка на бочке и поставил на край пролубки. Щучка на время заглубилась.

– Черпай, ведёрушко! – сказал Андрей.

Ведро очень сноровисто и быстро начерпало бочку и ещё умудрилось сверху положить льдинку, чтоб не плескалось, и вспрыгнуло дужкой на крючок. Ходило очень хватко, красиво – не как в картинах с комбинированными съёмками, где оно двигается с неестественной и будто потусторонней пошаткой…

– Готово? Теперь Бочке скажи, чтоб ехала. Мол, езжай, не жди меня.

– Так, погоди… погоди… – Андрей не успевал за событиями: – А если кто увидит в посёлке?

– Не увидит, – твёрдо сказала Щучка. – Если только Пятьсот у.е. Но решит, что по белой привиделось.

Пятьсот у.е. был один тунгус, прекрасный когда-то охотник, но, к сожалению, наглухо спившийся. Он всё боле к телевизору прилегал и был подкован политически. И во всяких торгах образованный. Мог поймать кого-нибудь на улице и спросить на опохмелку. На вопрос пойманного «сколь?» отвечал, подмигивая: «Пятьсот у.е.» и показывал пальцами знак бутылки.

Андрей опешил от такой осведомлённости.

– А ты откуда в курсе?..

– Работаем, Андрей, – с холодком сказала Щучка, вроде и объяснила, откуда всезнайство, и поторопила в работе.

– Погоди, водилину подвязать надо, чтоб не врезалась.

– Ну подвяжи… Верёвочка-то есть?

– Чё-чё, а верёвочки всегда с собой, – весело сказал Андрей, шаря по карманам.

Буро-ржавая бочка стояла на железных санях – таких же буро-рыжих из вдрызг мокрого ржавого железа, отдающего кислинкой. Андрей отцепил бочку, отогнал снегоходину, промял разворот, два круга сделал, чтоб бочке легче было набрать разгон. Всё-таки первый раз такое дело… Подвязал водилину.

– Чё, пробую?

– Давай! Не волнуйся только. Они это чувствуют… Начнёт тоже дёргаться. Ей главное – без рывков стронуться. Спокойно скажи. Но твёрдо.

– Говорю? Чё, давай пошла, родимая! У крыльца нашего встанешь. Ведёрком звякнешь погромче. Смотри не гони там, особенно на взвозе, – скомандовал Андрюха. – А то вам дай волю… Начнёте фестивалить… Хе-хе… Стопудняк за бугром скроется и там даст топи…

Бочка стронулась легко и ушла в шоркотке полозов. Да брякнула ведёрком, висевшем на крючке.

– Да. Но это при мне только работает, я тебе просто показала…

– А без тебя если?

– В свой черёд… Не торопись… И соберись. Я тебе помогу. Освобожу, так сказать, от хозяйственных забот, только работай… Если что для дела понадобится – пожалуйста. Но в рамках, так сказать, полномочий. Ты, по-моему, не слушаешь.

Андрей и вправду задумался, смотрел всё куда-то вбок. Потом медленно сказал:

– А ты мне поможешь с финалом?

– С каким финалом? Финал у нас один – победа Заказника.

– Да для книжки. Замучился тут…

Андрей всё писал повесть про тайменя с позывным «Батя», которого поймали семь раз. Батя был самый главный в рыбьем Царстве. Огромный, лиловый, с умными человеческими глазами.

– Аааа. Не-не-не! – быстро сказала Щука. – Я же сказала: ведёрки, дрова… В печь пирожок… Бочки на бережок… А с финалом – по собственным каналам!

– Да почему?

– Смысл теряется.

– Да как так-то?

– Да так. Ты пишешь, чтоб лучше стать. Путь пройти да измениться в пути. Это даже у нас, по-языческу, так скть, сторону льда, понимают… Поэтому извини, дорогой, дровишки тебе в печечку сами покладутся, рубахи в мыле поплещутся, на реку сбегают и на верёвку сами заскочут. И чернила в гусино пёрышко зальются. А слова – уж твои, и тут тебе один Бог подмога. Но зато, чтоб они в строчку поскладней попрыгали – от те пожалуйста рифмочки словарьком! Свеженькие! Чистенькие! Подлёдной, можно сказать, промывки… Да ещё с эвенкийским приложеньицем.

– То есть ты Муза!

– Да уж… – вдруг грустно сказала Щука. – Скользкая и зелёная…

– Слушай, – докапывался Андрей, – ну а с бочкой не то же ли самое? Ведь помчалась же! И столько воды повезла! Хрустальнейшей! Для промывки, так сказать, жизни нашей нательной!

– Нет, конечно. Не то же! Бочка – штука подсобная. Ты пойми: я женщина, могу, грубо говоря, чашки-ведёрки, ну и… – Тише совсем сказала: – Ну и по личному направлению… Там приворожить-отворожить… Всё. Выше лёду не прыгнешь. А лёд нынче о какой толстый!

– Погоди, как-то непонятно. Вёдра-бочки – да. Допустим. А приворожить-то-разворожить? Это уже другое! Это как книгу! Я же меняюсь… По пути сердечному идучи…

– Да ничего не другое! Эх, дитё и есть дитё. Такие же чашки-ведёрки! Уж поверь мне… Те же тарелки… Особенно как летать начнут… По кухонну пространству… Держись варочна поверхность… А вот книгу написать, человека вылечить или рыбам помочь… в общем то, что требует от человека отдачи, судьбы так сказать – тут я бессильна. Тут и по обе стороны льда все понимают, что так оно не делатца. Что, если души в дело не вложено, путя ему не будет. Так что думай, что там ещё по дому надо. Сани, дрова там, печка.

– Да не знаю я… Подумаю.

– Подумай, я всё-таки настроилась. – Щучка сосредоточилась: – Что, тогда одно ещё дело держим? Наготове. Оно как в подвесе будет. В здешней привязке. По дому-хозяйству. Да?..

Снова помолчала.

– Ладно… – снова заговорила тихим голосом. – Мы очень на тебя надеемся. – И задумалась. – У тебя зеркальца нет?

– Ну нет… Лещ если только… – сострил Андрей.

– Нет уже, спасибо… Лучше нож.

– Ну вообще… на снегоходной агрегатине-то есть, давай отвинчу. Там на крест, по-моему, отвёртка…

Зеркальце надевалось на стекло сбоку – чёрная пластиковая шайба с прорезью, а само зеркало круглое и очень выпуклое. Их два должно стоять, справа и слева, но Андрей одно снял в запас, чтоб об кусты не сломать. Оставил правое.

– Не-не! Не отвинчивай. Не надо… – проговорила Муза, – на крест… Ко кресту… – И вдруг сказала почти вкрадчиво: – А ты отнеси меня к зеркальцу…

– Как?

– Так, возьми на руки меня, Музу-то… И неси к зеркалу… Может, я теперь крест твой…

– А тепловой ожог?

– Это у лососей. А мы, бабы, щуччи-живуччи!

– Давай прям агрегатину подгоню…

– Нет, – твёрдо и тихо сказала Щука, – ты уж понеси…

Андрей аккуратно взял её на руки. Лежала она как-то очень… прикладисто, несмотря на склизкость… Живое облегало живое…

– Сильные руки, – так же тихо проговорила Щука, – неси, не бойся… Так…

Андрей поднёс к снегоходу.

– Ну-с… И признайся, Свет-Зеркальце… – Щука помолчала. – Н-да… Кошмар. – И бодро-собранно произнесла: – Ну ладно…

– Всё? Уносить? – Андрей покосился в сторону посёлка, где со взвоза с рёвом катился на Кандакан снегоход.

– Да погоди. Давай вместе…

Андрей в очередной раз замер:

– Что вместе?

– Посмотримся…

В круглом зеркальце была Щучья морда и выжженное зимним солнцем дикое Андреево лицо – оба неестественно вывернутые выпуклым стеклом.

– Запомни этот день… – тихо молвила Щука, – теперь неси…

Он отнёс и аккуратно, с двух рук, опустил её в горную воду, всё продолжавшую медленно ходить, дышать дымчатой синевой.

– А с этими что делать? – Он кивнул на мешок.

– Да забирай, забирай! – замахала плавниками Муза… И возмущённо добавила: – Ещё чего… Сам разберёшься с этим эстетом заморским и…

– Сепаратистом поморским… Ково поморским! – Андрей схватил полегчавший мешок: – Он удрал! Удрал, пока мы в дивильце смотреться ходили!

– От те и зануда! Ну и слава богу!

– Да главно, аккуратно так и в сеть-то не залез… Да… Чё-то я такое спросить хотел…

– Погоди. Ты там про крест-то говорил?

– Крестовая отвёртка…

– Да, отвёртка… Так вот зеркальце сними со «скандика» и в кармане всегда носи – если невзгода какая или по хозяйству понадоблюсь – глянешь меня, Щучку. Только обязательно рукой проведи. Иначе не привижусь. Как зеницу ока береги зеркальце, в чужие руки попадёт – беда будет…

– Принято. Да… И ты сказала, решим, как… что б ну, дрова сами в печку клалися.

– Ну да… Зеркальце в руке сожми, но не до хруста… Просто держи… И говори. Меня не вызывай. И про домашнее дело помни. Оно за мной… в любом случае…

– В каком любом? – насторожился Андрей.

– Ну мало ли. Вдруг меня… выудят.

– Ну что ты говоришь такое?! Не выудят. Ты вон какая умная.

– Спасибо. Только тут не в уме дело.

– Ну, не знаю, – сказал Андрей сосредоточенно. – Да! Вспомнил! Вот ты говоришь, с финалом нельзя – от душевной покражи бережём, значит, меня. А здесь-то, – он на реку кивнул, – никакой покражи, одни нерьвы… Почему нельзя, чтоб заказник-то… сделался… Только молвить: «Вступись в силу!» И всё.

– Ну знаешь ли, это уж какое-то «По щучьему велению»… – холодно сказала Муза и, вильнув хвостом, ушла в дымчату глубь.

* * *

А с бочкиным автономством выглядело так.

Соседка:

– Дак постой. А бурановски-то где следья?

Настасья, черпая ведром:

– А? Леший их разберёт. У писателей этих всё через …одно место.

– Наверно, «Буран» сломался – он и его вытолкал.

– Дак следы должны быть.

– Дак погода смотри какая. Передуло.

– Хрен там передуло… Чё-то он кружат.

«Кружат» Настасья взяла с ангарского наречия – в смысле «путат», «привират».

* * *

Андрей вернулся, бросил мешок в сенях. Настасья попалась навстречу и потрогала мешок:

– Чё, и вся до́быча? Не густо… Вон Семён приехали – щука и налим хороший… – И пошла на улицу. – А у нас как обэчно. В своём репертуаре… Зато романы пишем…