Притих Константин. Угрюмое молчание повисло меж супругами. Тяжёлое, как чугунный колун, что небрежно вкривь брошен на чурку в дровянике. Вот-вот свалится с чурки и грохнется обухом об пол. А всё же чуточку вольнее стало Аграфёне. Ей кажется, как будто «кузнечные тиски» неусыпного надзора чуть-чуть да разжались. Муж на пашню или ещё по каким мужицким надобностям, а она и к подружке на минуточку может заскочить, лясы поточить, или вечерком у тына с бабами посудачить, семечки полузгать. Раньше свекровушка Аграфёну из ворот ни на шаг не выпускала. А куда как ей хотелось хоть издали, хоть краешком глазика вглянуть на тырло! А та всё строжилась да стращала:

– Пляски греховные ангелов божьих отпугивают и бесов смрадных приманивают. Неча бабе на них пялиться и в искушение богомерзкое впадать.

Теперь же ей любо было смотреть, как беззаботно молодёжь на околице хороводы водила и озорными игрищами тешилась. Но всех приглядней и задорней был Сергей Макеев. Вальяжно, горделиво выпрямившись, слегка откинув назад чубатую голову, лихо подбоченившись, выходил он в круг и останавливался напротив самой пригожей девицы. Та вспыхивала с лица и в притворном смущении отворачивалась от парня. Тогда молодчик, выделывая юфтовыми сапогами «коленца» и «выкрутасы», спесиво выкаблучиваясь, воркующим голубком обходил вокруг облюбованную девку, отводил от её зардевшегося лица ладони и нежно заглядывал в глаза синим с томной поволокой взглядом. Млела неразумница, а её безрассудных подружек и подавно завидки брали.

Родичи же девок на выданье косо глядели на Сергеево ухажёрство. Сидели мужики на завалине, самокрутками дымили, зорко за дочерьми доглядывали и толковали меж собой.

– Завлекательный он ухажёр, спору нет, а жених – негодящий. Девки – дуры! Краса-то его писаная скоро приглядится, а вот щи-то никогда не прихлебаются – так рассуждал зажиточный скотовод Иван Киряков. – У Макеева же ни щей своих, ни кола, ни двора, а из скота лишь вошь на аркане пасётся.

– Да не то бяда, што гол как сокол. Были б руки работящие и головушка умная, добро нажить можно, – качал седой головой чёрносошенный дед Мокей. – А то бяда, што гулеван он никчемушный.

– Это тока кажется, будто Серёга с ветринкой в голове, – возражал ему пожилой поселенец Трофимов, – а он ханорик[88] ушлый и шибко себе на уме. Любова, как Серка, за уши обведёт. Меня вот, как последнева дурня, по найму на сенокос при расчёте на рупь надул. И как это он без мыла в глаза самому Ефиму Игнатовичу влез, что он ему расчёты с батраками доверят? И чем-то он так угодил выборному сотнику, что в добрые вошёл? Пошто Лыткин этого беспутного захребетника у себя на хлебах-то держит? Хорошо, што у сотника девок нету, а то б давно этот дармоед у нево в зятьях был.

– Да, – опасался сельский лавочник, не отрывая глаз от пригожей дочери-плясуньи, – молодёхонек, а хитёр, как мелкий бес. Не дай боже, задурит Наське голову, улестит, ухлестнёт дурёха с ним в убёг самокрутом венчаться, и сядет этот нахлебник мне на загривок. Тут глаз да глаз за дурёхой нужон.

Как ни присватывался Сергей Макеев к зажиточным красавицам, везде ему отказ. Не гнушался и дурнушками. Держал себе на уме: «Хоть невеста и страшна, как драная коза, да золотые рога. А жена не стенка, отодвинется, коли я себе любушку-зазнобушку втихаря заведу». Но богатых не выдавали за него, а бедную он и сам брать не хотел.

Однажды шла Аграфёна с тырла задами огородов домой, но догнал её Сергей Макеев. Воровато огляделся по сторонам. Пусто. Ни доглядчиков, ни лишних ушей. Зацепил бабёнку за смуглый локоток, приостановил. А у Аграфёны сердечко зыбануло и затомилось в сладостном предчувствии чего-то неведомого ранее, несбыточного. Загорелось, как летошный оранжевый жар-цвет на стылой белизне снега. Наклонился ухажёр и соблазнительно зашептал в ушко, обволакивая молодуху патокой синего взгляда:

– Любезная Аграфёна Ивановна, не по закону, не по праву баю, да иссушила твоя прелестна краса.

Притиснул её спиной к изгороди силой, крепко обнял и, опалив страстным поцелуем, затараторил:

– Век бы целовал твой маленький ротик и глазки. Хочу тя всю расцеловать, кралечка ненаглядная.

У Аграфёны от сладостных речей вязкий туман перед глазами, ноги ослабли и подгибаются, сердце в груди горячо колотится. Но собралась с силами, оттолкнула соблазнителя слабыми ладошками:

– С ума решился, чё ли? Мало ль те девок на селе, што ты к мужней бабе вяжешься?

– Девки так… для отвода глаз! Полюбил я тя безумно. День и ночь мои думки лишь об одной тебе. Одна ты стоишь перед очами.

И глаза Сергея наполнились горестными слезами. Он опустился на колени, выразительно прижал ладони к атласной рубахе и с надрывом в голосе продолжил:

– Не смотри так холодно. Не брани. Что ж ты больно так спесива и безжалостна? Почто гонишь прочь пылкую любовь мою? Пожалей бедного меня. Не губи жисть молодую.

Тут он сокрушённо зарыдал, вновь схватил её за руку и омочил ладонь обильными слезами:

– А не сжалишься – навек пропащая душа моя! Надоело мне жестоко страдать. Ей-богу, зарежу тя вострым ножиком, а сам в глыбокий омут с головой кинусь. Ревность жуткая истерзала мине сердечушко. Если любишь – не отказывай. Выйди тёмной ночью к мне на свиданку любиться, покуль старый чёрт спит. Ведь я плачу, от страсти сгорая.

Она испуганно покачала головой и заспешила к задней калитке, что вела в их огород. А Сергей вдогонку ещё жалобней выкрикнул:

– Ждать буду севодня у энтой калитки! Глазонек вовек не сомкну. Выходь, коли смертушки моей не желаешь! Не выйдешь, к утру моё хладное тело здеся у калитки и найдёшь!

Не спалось Аграфёне. Растревоженному сердцу маетно, горячо. Огромная луна-сводница бесстыдно пялилась через перекрестие окна на супружескую постель и заливала волшебным серебряным светом бязевую подушку. А на ней – башка с жёсткими патлами тёмных волос. Постылый муж грузно, как медведь в берлоге, перевернулся с боку на спину и захрапел, как зарычал. А из дыры смрадного раззявленного рта на сивые лохмы бороды потянулась вязкая длинная слюна. Аграфёна неприязненно отодвинулась от него подальше. Как только закрыла она бессонные глаза, так перед взором залитое слезами пригожее личико Сергея явилось. А тут ещё и ветви черёмухи под лёгким ветерком вкрадчиво зашумели и, как будто бы костяшками пальцев, застучали в слюдяное окно. Аграфёна в ночной льняной сорочке белой змейкой соскользнула с края постели, на ощупь накинула на голые плечи полушалок и бесшумной тенью исчезла за дверью. Стремительной береговой ласточкой, едва касаясь босыми ногами взрыхлённой почвы, она летела к задней калитке огорода. Навстречу ей с травы поднялась чёрная тень Сергея, и Аграфёна безоглядно и бездумно пала в распахнутые объятья соблазнителя…

Домой возвращалась перед рассветом. Блудливой кошкой прокралась в избу, потихоньку полезла в осквернённую супружескую постель. Константин потревоженно заворочался, расклеил сонные веки, буркнул:

– Ты чё это, Фенька, как лягуха холодная?

Аграфёна замерла, сердце ухнуло в пятки, но она совладала с дрожью голоса и как можно безразличней ответила:

– Во двор в уборную до ветру[89] ходила.

Он вновь захрапел, а она дрожащими пальцами натянула на себя одеяло.

Утром Аграфёна пришла к бабке Федотье, пожаловалась на бессонницу и выпросила макового отвара. Теперь постылый муж ночами спал беспробудно, а любовники уже с приходом холодов встречались в бане во дворе Аграфёны Шапошниковой.