Наблюдатели, находившиеся в бетонном бункере с узкими, похожими на бойницы окнами из толстого стекла, услышали глухой хлопок, как будто снаружи лопнуло автомобильное колесо, после чего ощутилось легкое дрожание не то стен, не то пола, не то всего сооружения сразу. Только что спокойное, искрящееся алюминиевой чешуей, чистое море, вдруг сжалось на миг, точно живое создание, и в ту же секунду из недр его с бешеной силой вырвался, стремительно разгоняя вокруг себя белоснежное цунами, широкий пенный столб, который с ленивым грохотом начал расти ввысь и вширь, пока не увенчался бушующим облаком султана. Осеняемый огненными всполохами, чудовищный гриб, казалось, заполонил собой весь мир. Силуэты стоявших вокруг кораблей смотрелись игрушечными суденышками, щепками в стихии рукотворного катаклизма. Спустя несколько бесконечно долгих минут гриб постепенно стал размываться в серую рыхлую тучу, из которой посыпал странный дождь, состоявший из сотен частиц полностью распавшегося эсминца. Кусочки раскаленного железа все сыпались и сыпались с небес, покрывая поверхность черной воды мелкими всплесками, – и не было этому конца.

В бункере царило гробовое молчание. Какое-то время собравшиеся не могли прийти в себя от зрелища, свидетелями которому они стали.

Наконец, низкий бас начальника гарнизона Рюгена чуть слышно произнес:

– Господа, это же черт знает что такое.

– Попрошу без паники, – отозвался Дениц, сам потрясенный до глубины сердца. – Когда нас отсюда выпустят?

Возле выхода, с перепуганным лицом, вытянулся штурмбанфюрер. Севшим голосом он доложил:

– Пока не пройдут осадки, выходить на улицу небезопасно, господин гроссадмирал. Придется подождать.

– Я спрашиваю – сколько? Сколько подождать?

– Часа три… четыре. Нам позвонят.

Дениц зачем-то натянул перчатки, но тут же их снял. Все разом заговорили, разбрелись в стороны. Шпеер каким-то непомерно большим белым платком вытирал взмыленное лицо.

– Жара тут, – пояснил он, ни к кому не обращаясь.

Рядом с Деницем присел Кальтенбруннер с осоловелым лицом и красными глазами, как будто он только что вылез из постели.

– Дайте вина, что ли. У вас какое, мозельское? А, все равно.

– Лучше бы шнапсу.

– Я не буду, – буркнул Шпеер. – И вам не советую.

– Пожалуй, вы правы, рейхсминистр. Это не то событие, которое отмечают звоном бокалов. После такого – либо нарезаться до изумления, либо уж ничего. – Дениц махнул рукой адъютанту: – Принесите воды. А лучше – чаю.

– А мне все-таки… – Кальтенбруннер нахмурил брови; он с ночи мучился похмельем, и даже зрелище ужасающего взрыва не смогло отвлечь его от недомогания. – Коньяк есть? Вот, давайте коньяку. У вас какой?

– Вайнбранд, господин обергруппенфюрер. «Асбах Уральт», – отчеканил адъютант.

– Вайнбранд. Слышали? – поморщился Кальтенбруннер. – Это французишки заставили немецкий коньяк называть «вайнбранд». А чем он отличается от «Мартеля»? Несите его сюда.

Спустя два часа оживление в бункере стихло, уступив место всеобщей маете. Шпеер застыл перед голой стеной, сцепив за спиной руки и покачиваясь на каблуках. Одними губами он бездумно повторял слова старой детской песенки: «Все мои утята / плавают по озеру, / плавают по озеру, / головы в воде». Шелленберг съежился в кресле в углу и, казалось, задремал. Возле стены, неподвижные, сосредоточенные, без эмоций на желтых лицах, сидели японские наблюдатели, посланцы императора. Один только фон Арденне деловито просматривал бумаги, предоставленные ему кем-то из организаторов испытаний.

Накурили сверх меры. Кальтенбруннер незаметно опустошил бутылку бренди и теперь сонно таращился на окружающих: при этом, как опытный алкоголик, он практически не захмелел, по крайней мере, внешне, может, самую малость.

– Давно хочу спросить вас, – обратился он к Шпееру, – как вам удается сохранять стрелки на брюках? Сколько помню, у всех у нас пузыри на коленях, а ваши брючки как будто только что от портного.

– Какая чушь лезет вам в голову, – мрачно заметил Дениц. – Вы только что видели колоссальное событие, а думаете о брюках Шпеера.

– Фейерверк, – проворчал Кальтенбруннер, закуривая – Мы победили.

– Во всяком случае, то, что мы тут увидели, дает основание для подобных выводов.

По истечении четырех часов последовал сигнал, позволяющий наконец покинуть опостылевший бункер. Всех обязали облачиться в комбинезоны из многослойной прорезиненной ткани, надеть фартуки со вставками из свинцовых пластин и противогазы. В таком виде они покинули зону поражения, где на краю деревни их ожидали машины, чтобы отвезти в гостевые дома. Издали было видно, что ударной волной разметало сараи и крыши прибрежных домов, от деревьев, стоявших вдоль берега, остались лишь пни и щепки.

Шелленберг подозвал унтер-офицера из службы обеспечения.

– Все фотографии нужны мне до пяти утра, – тихо сказал он. – В пять с четвертью я уезжаю.

Вдали несколько одиноких фигур местных крестьян неподвижно смотрели в сторону моря…

На другой день Гиммлер принял Шелленберга вне очереди. Шелленберг разложил на столе фотографии, сделанные с разных точек вокруг взрыва на Рюгене, и победно посмотрел в глаза Гиммлеру.

– Рейхсфюрер, – сказал он, – у нас в руках бриллиант, который стоит любых гарантий. Надо им грамотно распорядиться.