В начале недели Ванин поручил Валюшкину съездить в Иваново и навестить в Интернациональном детском доме мальчишку по имени Саша Леонтьев.

– Узнай, как он там? Учителей расспроси. Что? Как?.. Какие отметки? – напутствовал Ванин, сунув ему видавшую виды фотокамеру ФЭД. – Сфотографируешь его. Фотографировать умеешь? Сделай такую карточку, чтобы виден был лагерь… ну, Интердом то есть. Название там, качели, поле футбольное. Словом, приметы какие-то чтоб были. Справишься?

– Вы уж меня за дурака, что ли, держите, Пал Михалыч? – надулся Валюшкин. – Я, между прочим, до войны в кружок юных техников ходил. Да и потом… много чего.

– Да ладно, Серега, не обижайся. Это я так, на всякий случай. Если б не знал, я бы тебя вмиг обучил. Это ж простой аппаратик. Держи. Три дня тебе.

Валюшкин отнесся к поручению со всей добросовестностью, на какую был способен: не часто получал он ответственное задание, да еще с командировочным удостоверением в придачу. По совету Ванина Валюшкин вырядился в довоенный суконный костюм, взятый им напрокат у одноногого соседа. Костюм был великоват, тонкие ноги Валюшкина болтались в широченных штанинах, как чайные ложки в стаканах. От галстука он наотрез отказался, выпростав ворот рубашки из-под пиджака наружу. Фотоаппарат он повесил через плечо и спрятал под мышку наподобие кобуры, чтобы можно было спокойно поспать в жарком, насквозь прокуренном вагоне, не опасаясь за казенное имущество.

Приехав в Иваново затемно, он три часа бродил по пустынной привокзальной площади, дожидаясь рейсового автобуса, который, как и положено, опоздал на сорок минут, а после тащился в нем до Куваевского леса долго, медленно и натужно, как будто Интердом располагался не в черте города, а в другом районе.

Когда наконец Валюшкин добрался до вытянутого двухэтажного здания, с высоты птичьего полета, как говорят, напоминавшего серп и молот, дети уже закончили завтрак и разбрелись по территории детдома кто куда.

Первой, кого он встретил в холле, была старенькая уборщица, наматывающая тряпку на швабру.

– Эй, хлопец, – обратилась она к вошедшему Валюшкину, – ты ноги-то вытер?

– Ну, – кивнул Валюшкин.

– Тогда иди сюда, помоги мне вот эту штуковину приладить. Видишь, болтается? Мне уже сил нету с нею возиться.

Она сунула Валюшкину покосившуюся швабру. Он внимательно ее осмотрел.

– Так это, гвозди-то есть?

– Пошли дам. – Раскачиваясь из стороны в сторону, точно утка, старуха скрылась под лестницей. – Только молотка нету. Пострёныши утащили. Камень вот, гранитный.

Гвозди оказались малы. Других не было. Валюшкин выбрал из груды мусора пару дощечек, наложил их на перекладину и черенок и приколотил камнем, отбив себе палец.

– Получай, мамаша. – Морщась от боли, он вернул швабру. – Маленько подержится, если возюкать будешь с аккуратностью.

– Молодец, хлопец. – С довольным видом старуха подергала перекладину, проверяя прочность конструкции. – Сразу видать – работный. Тебе чего тут надо-то?

– Мальца ищу. Леонтьева Сашу.

– Сколько лет?

– Лет десять – двенадцать.

– Иди в учительскую. Там скажут. Вон туда, по коридору. А так, они все на воздухе сейчас. Дышут.

Распахнув дверь в учительскую, Валюшкин налетел на высокую, одетую в некое подобие френча, мужеподобную даму с короткой, убранной под выгнутую гребенку прической. Дама оказалась завучем. Она изучила командировочное удостоверение Валюшкина, сунула в зубы папиросу и приказала следовать за ней.

– Дети у нас особенные. Многие лишились родителей еще до войны, – чеканно докладывала она на ходу. – Сложные дети. Испанцы, немцы, поляки. Даже негр один. Есть такие, что сладу нет. Питание нам поставляют усиленное. По разнарядке. Лучше, чем в городе. Учителей не хватает, правда, воспитателей. Материальная база опять же. Но сейчас всем трудно, мы понимаем. Дело у нас, товарищ, ответственное, на перспективу. Из наших ребят вырастут достойные люди, коммунисты. Будущие наши друзья в зарубежных странах… Долорес, – остановила она смуглую девочку, – найди мне Сашу Леонтьева. Он где-то на улице. Пусть придет сюда. Быстрее.

– Не обижайтесь, мне надо поговорить с ним наедине, – сказал Валюшкин.

Помня о направившей Валюшкина организации, завуч понимающе склонила голову и, прежде чем удалиться, уточнила:

– Леонтьев – мальчик замкнутый. Умный. Успеваемость хорошая. Если что-то понадобится, я в учительской.

Минут через пятнадцать в глубине коридора появился мальчик, крепкого сложения, круглоголовый, с такими же оттопыренными ушами и короткой стрижкой, как у Валюшкина. Увидев незнакомого человека, он неуверенно замер на месте.

– Ну, чего встал? – как мог поприветливей сказал Валюшкин. – Подь сюда.

Мальчик подошел. Валюшкин усадил его возле себя на скамейку.

– Вы кто? – спросил мальчик.

– Я-то? А вот погляди. – Валюшкин извлек из-за пазухи конверт, вынул из него фотографию и сунул ее в руки мальчику. – Знаешь, кто это? Знаешь?

Мальчик отрицательно мотнул головой.

– Это твой отец. Папка твой. Понимаешь?

– А он где? – спросил мальчик.

– На фронте. Воюет. Он живой, ты не бойся. Живой, – заверил Валюшкин.

– А вы его знаете?

– Ну, а как же? Знаю, конечно. Героический мужчина твой папка. Хороший… веселый. У него это, столько медалей – у-у… Гляди, как он на тебя похож. Одно лицо.

С фотографии на Сашу Леонтьева, улыбаясь, смотрел Франс Хартман.

– Я могу ее забрать?

Валюшкин смешался:

– Нет. Это такая карточка… Она одна. Нужная… Вернуть надо.

– Жалко.

– Я вот тебя поснимаю на фотоаппарат – вон у меня, видишь, какой? – и карточки твои ему передам. А он потом свою карточку тебе сам пришлет. А эту вернуть надо. Договорились, Санек?

Мальчик кивнул:

– Договорились.

И вновь внимательно, каким-то недетским взглядом посмотрел на фото, словно хотел запомнить это лицо.

Валюшкин бежал уже к выходу, когда его снова задержала уборщица.

– Ну, вот, – она поставила перед ним перевернутую швабру, – опять разболталась. И тряпку рвет. Что делать-то будем, мастер?

– Ё ж моё! Тащи сюда свой булыжник. Только по-быстрому!

Валюшкин вздохнул и скинул пиджак.

В Москву он вернулся, когда город покрылся влажной дымкой сумерек, и прямо с вокзала поспешил к Ванину отчитываться. Тот принял его лишь через два часа.

– Я его сфотографировал, – докладывал Валюшкин курившему перед окном Ванину. – Во дворе фотографировал, на спортивной площадке. Еще и с воспитательницами. Он там – раз двадцать, пока пленка не кончилась.

– Фотографию отца показал?

– Показал.

– А он чего?

– А ничего. Посмотрел. Хотел себе оставить. Но я не дал.

– Ладно. Положи фото на стол.

– Я им строго сказал: чтоб мальцу нашему – особый подход. Кормежка там. И все, что надо. Припугнул. А то он худой какой-то.

Ванин повернулся и уставился на него.

– Слушай, Валюшкин, черт тебя дери, ну чего ты такой деревянный? Как это можно – особый подход? Кто тебя просил, я не понимаю? Мальчишка в коллективе живет. Какой особый подход? Какая кормежка? Ты чего, правда им такое брякнул?

– Конечно. Он же все-таки наш пацан.

– Ох, Валюшкин… Значит так, герой, портки с дырой: позвонишь туда, извинишься и отменишь свои ценные указания. Самолично! Понял?

Валюшкин вышел из кабинета Ванина красный, как пионерский галстук. В коридоре к нему подбежала дежурная секретарша и сказала, что внизу его спрашивает какая-то женщина.

Спустя полчаса Ванин собрал вещи, оделся, бросил референту, что будет утром, и направился к выходу. Выйдя наружу, он заметил стоявшего в отдалении Валюшкина вместе с худенькой женщиной в деревенском платке, уже пожилой, почти старушкой, которая нервно перебирала пальцами по облезлой сумочке. Вид у Валюшкина был ошеломленный.

– Ты чего тут? – задержавшись, спросил Ванин.

Губы Валюшкина дрогнули в растерянной полуулыбке.

– Да вот, Пал Михалыч, мамка моя. Приехала. Сама нашла.

Ванин вынул изо рта сигарету и вежливо поздоровался с женщиной, отчего та заметно оробела.

– Отлично, Сергей. Возьмешь увольнительную на два дня. – Он поднес руку к козырьку фуражки и улыбнулся: – Всегда приятно смотреть на взрослого человека с мамой.