Берн провожал Хартмана и Мари стойким, выматывающим душу дождем. В окнах такси мелькали мокрые стены серых домов и редкие пешеходы, которые, распустив над собой зонты, торопились спрятаться от ненастья. Машин на улицах почти не было. До отправления поезда оставалось не менее часа: они рано покинули отель – скука вокзала все-таки лучше скуки гостиницы в день выписки.

Накануне они полдня провели сперва на манеже, а потом в близлежащих полях, катаясь на лошадях знакомого коннозаводчика. Достались им две очень сноровистые кобылы: коренастая рыжая и белая в яблоках. Стоило одной взять в галоп, как другая отчего-то переходила на рысь, и лишь усердное понукание заставляло ее последовать примеру своей подруги.

– У меня ощущение, будто подо мной не лошадь, а упрямый осел, – сердилась Мари.

– А всё ваша бабья ревность. Соперничество, – со смехом отвечал Хартман, обходя Мари кру́гом на белой. – Она же видит, какой красавец гарцует на ее товарке. Надо было брать коня. – Он вскинул руку. – Держи выше, выше держи! И не дергай так! Умница!

В лесу, перейдя на мерный шаг, он рассказывал ей про Испанию, в которой она не бывала, про красные пустоши Консуэгра, где Дон Кихот бился с ветряными мельницами, про загадочный танец матадора в желтом абрисе мадридской арены, про коричневых стариков, пьющих вино в сельской таверне, и затянутых в черные шерстяные платья женщин в иссушенных палящим солнцем каталонских деревушках, про надрезанные в форме креста коврижки пан де крус с ароматной хрустящей корочкой, про пышную кавалькаду царей-волхвов, когда все города завалены рождественскими сладостями, про оливковые рощи Андалусии и виноградники Валенсии, про франкистов капитана Криадо, в одной Севилье истребивших тысячи мирных жителей за симпатии к республиканцам, чему невольным свидетелем он стал, про бомбардировки Мадрида и Барселоны, про свирепо изнасилованных и брезгливо расстрелянных женщин, девушек и девочек…

Вечером, в сумерках, на открытую террасу старой фахверковой виллы Пьетро Реци, владелец конюшни и прилегающих к ней окрестностей, вынес приготовленный им глинтвейн и передал стакан закутанной в тонкий плед Мари, которая почти задремала в широком плетёном кресле. В глубине комнаты сидевший за роялем Хартман перебирал клавиши в поисках какой-то мелодии. Пьетро, рослый, сухой старик с седой бетховенской шевелюрой и крупными морщинами, рассекающими лицо, уселся возле Мари и стал раскуривать сигару.

– М-м, какой запах. – Держа горячий стакан обеими руками, Мари вдохнула аромат глинтвейна.

– Я добавил туда кое-какие травки вон с того луга, – мягким, приятным басом пояснил Пьетро. – А вообще хороший глинтвейн – это яблоко и корица. Очень просто.

– У вас тут райское место. Как островок тишины внутри бушующего пожара.

– Ах, Мари, Мари, это иллюзия. Мираж в пустыне. Галлюцинация исчезнет, если пожар не будет потушен.

– Но он будет потушен, и очень скоро, – заверила Мари. – И ничто не будет грозить вашей идиллии. Да и о чем беспокоиться в этом раю? Вот вас, Пьетро, что беспокоит?

Пьетро выпустил дым через ноздри и положил сигару на пепельницу. Немного подумав, он ответил:

– Ложь, в которой мы все растворились. Нас ждут времена еще большего лицемерия, чем то, которое привело к нынешней войне. Вот увидите, расправа над Гитлером и его шайкой будет более похожа на заметание следов, чем на правосудие, дабы у всех сложилось впечатление, будто он есть абсолютное зло, возникшее само по себе из какой-то природной грязи. А те, кто развел эту грязь, тщательно вымоют руки и займут место обличителя или, что еще хуже, жертвы. Вскормить тиранию, даже своим бездействием, и полагать, что она не заденет тебя – все равно что сперва построить дом, потом поджечь его, а после спрятаться в нем, рассчитывая переждать пожар. С каждым учинившим зверство солдатом на скамье подсудимых должен сидеть политик, сунувший ему в руки оружие. А каждого политика следует привлечь вместе с банкиром, для которого существует единственный вид целесообразности – солидарность денежных мешков. Именно они платят за ту подлость, в которой мы, обычные люди, почему-то видим прогресс. Да только нет на свете суда, способного вцепиться в руку дающего. – Он взял сигару и, прежде чем затянуться, глубокомысленно заметил: – И это только начало. Самое печальное, что мы привыкаем к абсурду, постепенно принимаем его за норму. Франс, – крикнул он обернувшись, – ты обещал мне партию в шахматы!

– Да, да, обязательно, – последовал ответ.

Хартман наконец уловил музыкальную тему и теперь пытался развить ее по своему усмотрению. Музыка всегда помогала ему думать.

Положение было отчаянным. Он еще раз побывал на явочной квартире советской разведки: результат был прежний – глухая тишина. Заранее учтя вариант окончательного тупика, Хартман решил воспользоваться контактом в Берне, предоставленным человеком, которого он называл Жаном, о котором знали в Центре и который, вероятнее всего, представлял интересы американской УСС. У него не было возможности согласовать свои действия с советским командованием, а время утекало. Появление Гелариуса означало одно: отныне всё может рухнуть в любой момент. Отчего не возобновить обмен информацией с ведомством Жана? – подумал Хартман, и в Берн, на главный почтамт, ушла телеграмма «Фундамент готов. Приступаем к сооружению внешних стен. Цвет салатовый. Густав». Телеграмма адресовалась некоему Жоржу Готье и была отправлена 10 сентября – по договоренности, дата должна была второй цифрой содержать пятерку или ноль, что подтверждало бы ее подлинность.

Встреча произошла, как было предложено в телеграмме, в четыре часа пополудни в пустынном парке Штайнхёльцли на окраине Берна. Назвавшим пароль оказался скромного вида господин лет шестидесяти, сутулый, худой, с какой-то задумчивой журавлиной пластикой; из-под шляпы выбивались пучки покрашенных в пего-рыжий цвет волос; на руках, несмотря на сравнительно теплую погоду, – кожаные перчатки.

Хартман представился Йоганом, незнакомец – Акселем, и они медленно двинулись по узкой аллее в глубь парка.

Поболтав о пустяках – о погоде, ценах, транспорте, о том, когда, наконец, восстановят телефон, поврежденный грозой, они некоторое время шагали молча, словно уступая друг другу право перейти к делу. Хартман заговорил первым:

– Полагаю, мы можем опустить обстоятельства, предшествующие моему визиту в Берн. Думаю, они не составляют для вас тайны. – Брови Акселя неопределенно пошевелились, но он ничего не сказал, и Хартман продолжил: – Как вам, конечно, известно, я и мои друзья заинтересованы в том, чтобы наши отношения возобновились.

– А почему вы уехали из Берлина? – поинтересовался Аксель.

– Тому было несколько причин, но главная в том, что источник интересующей всех нас информации переместился в Швейцарию.

– Угу… – Аксель задумчиво опустил голову. – Вы же понимаете, Йоган, для того, чтобы наши отношения, как вы сказали, возобновились – а перерыв был долгий, – необходимо предоставить подтверждение весомости информации, которой вы располагаете или же будете располагать в ближайшее время.

– Разумеется.

Без лишних прелюдий Хартман сообщил, что в течение месяца в рейхе будет осуществлен подрыв урановой установки, аналогичный тому, какой в начале марта был произведен на территории Белоруссии. На сей раз испытания пройдут в водной среде, вероятнее всего, в Северном море, возможно, в районе Рюгена. Ответственное лицо со стороны науки – Гейзенберг, со стороны СС – Кальтенбруннер.

Аксель выслушал его с непроницаемым видом. Он знал об этих намерениях немцев, хотя и не в таких подробностях; полученная информация укрепила в нем доверие к Хартману, но он не подал виду. Чтобы показать широту своих возможностей, Хартман намекнул на некоторую осведомленность в деликатной сфере, о которой и упоминать-то небезопасно, а именно – скрытное сотрудничество базельского, а по сути американского, Банка международных расчетов с Германией, в частности, легализация золота, доставляемого из рейха, перевод его в доллары, с которыми нацисты могли делать все, что им заблагорассудится, о чем ему поведал пьяный, болтливый, доверчивый Феликс Цауэр (пикантность ситуации состояла еще и в том, что участники июльской бреттон-вудской конференции приняли решение банк закрыть). А также пунктиром прошелся по концерну «Интернэшнл телефон энд телеграф», до сих пор не прервавшему сотрудничество с финансовыми структурами, контролируемыми СС, в правление которого по-прежнему входили Вальтер Шелленберг и бригадефюрер Курт фон Шрёдер. И не ошибся. Отставший на полшага Аксель с удивленным интересом посмотрел ему в затылок.

В итоге решили попробовать.

– Допустим, вы будете делать закладки в месте, которое мы с вами определим, – предложил Аксель.

– Нет, – покачал головой Хартман, – мы будем встречаться, причем только с вами. Я не являюсь вашим агентом. Более того, в ответ на нашу, скажем так, откровенность мы рассчитываем видеть соразмерную откровенность с вашей стороны. Важно найти взаимоприемлемый баланс.

– Вы меня неправильно поняли, – спохватился Аксель. – Я пытаюсь найти наилучший вариант нашего сотрудничества, не более того. Допустим, форма отношений, аналогичная той, что сложилась у вас с Жаном, вас устроит?

Он назвал своего берлинского агента Жаном, хотя так его звал только Хартман.

– Думаю, да. Такая форма отношений будет наилучшей. И вот еще что, возможно, мне понадобится защита. Могу я рассчитывать?

– Несомненно, – без раздумий ответил Аксель.

Стал накрапывать дождь, и они направились к выходу из парка.

Хартман прервался на полуфразе, вздохнув, закрыл крышку рояля, поднялся и, подойдя к Пьетро Реци, положил ему руки на плечи.

– Вообще говоря, история человечества – удручающий урок. Хуже всего, что забываются простые человеческие ценности.

– Что случилось с твоим оптимизмом, Франс? – удивился Реци, похлопывая Хартмана по руке. – Ты стал поклонником Новалиса? «Тот будет величайшим волшебником, кто себя заколдует так, что и свои иллюзии примет за явления действительности».

Хартман медленно отошел на край поляны и замер, глядя вдаль. Пышные облака, будто уложенные на хлебную полку булки, покоились над ровной линией горизонта, подсвеченные матовым сиянием гаснущих небес.

– Ах, мой старый, добрый друг, ты глядишь в будущее сквозь черные очки. А я вот вижу грядущее таким, каким его хотел видеть Чехов. Люди, Пьетро, люди, страсти, чувства. Когда нет гармонии, возникает конфликт. Будущий человек – гармоничный человек. Нацизм научил народы любить войну, то есть любить убийство. А любить надо жизнь. У Чехова серость будней – лишь подгнившая ступень к светлому, прекрасному будущему, где человек, прошедший все круги низменного и осознавший свое падение, станет жить чисто, радостно и разумно. Тогда и наша жизнь, жизнь наших несчастных поколений обретет высокий смысл. И не напрасны окажутся наши страдания, слезы, унижение, жертвы. Будущий человек принесет цветы на наши могилы и благодарно улыбнется нам.

– Как бы я хотел с тобой согласиться, Франс. – Пьетро дружелюбно похлопал его по руке. – Но увы, будущее Чехова уже наступило. Разве мы не живем в нем?

Хартман подмигнул Мари и уселся в соседнее кресло.

– Нет, – весело сказал он, – будущее Чехова – это линия горизонта, к которой нужно стремиться, чтобы не превратиться в зверя.