Если бы не близкие, почти что дружеские отношения с вальяжным, обаятельным, гениальным бароном фон Арденне, доктор Блюм давно перебежал бы к Гейзенбергу в Институт физики и работал бы сейчас вдали от бомбежек где-нибудь в горах. Другой причиной, удерживавшей его в Берлине, были женщины, которые являлись для Блюма чем-то вроде топлива для «мессершмитта». Волочиться за одной, проводить ночь с другой, мечтать о третьей – тридцатитрехлетний ученый был увлечен этой игрой не меньше, чем физикой. Правда, за последнее время из-за налетов большинство женщин было эвакуировано из Берлина, что не могло не удручать любвеобильного доктора. Последней страстью на возникшем безрыбье стала пресная связь с сорокалетней женой соседа, дородной домохозяйкой с удушающе могучей грудью, визгливые стоны которой были слышны далеко за пределами спальни, о чем Вилли Гесслицу поведал сам сосед. Гесслиц побывал у него с расспросами насчет краж в округе, прикрывшись удостоверением инспектора крипо, выписанным на другую фамилию. Сосед ненавидел и боялся Блюма, он замечал, что к нему на автомобилях приезжают какие-то люди, сидят у него ночи напролет, а после они исчезают, порой на несколько дней, но главное – его охраняют.

Вот уже месяц Блюм, порвав с соседкой, вынужден был коротать редкие свободные вечера в одиночестве в своем просторном, пустом, скучном доме в десяти километрах от Лихтерфельде, где на территории родового поместья фон Арденне в огромной подземной лаборатории были установлены сверхмощный электростатический генератор на два миллиона вольт и действующий циклотрон. Дом, раньше принадлежавший какому-то еврейскому коммерсанту, был предоставлен Блюму службой обеспечения СС с готовой обстановкой по просьбе Арденне. Блюму здесь не нравилось, он догадывался о судьбе бывших хозяев, ему казалось, что их тени неприкаянно бродят по комнатам.

Несмотря на запрет выносить любые документы, связанные с работой лаборатории, за ее пределы, безалаберный от природы Блюм частенько забирал какие-то бумаги с собой, чтобы поработать дома, тем более что к лету 44-го штабная дисциплина заметно ослабела. Кроме того, у него иногда собирались коллеги из других научных инстанций, чтобы в неформальной обстановке обсудить спорные темы, поругаться, нащупать пути решений.

Арденне не бывал у него, а вот Блюм неоднократно обедал на вилле фон Арденне в Лихтерфельде, где чопорная обстановка роскоши и аристократизма странно контрастировала с простотой нравов, культивируемых бароном. При входе гостя встречали огромные, суетливые, лоснящиеся доги и сам хозяин, взирающий с портрета кисти Генриха Книрра, на котором Гитлер вешает ему на грудь Рыцарский крест с дубовыми листьями. Широкая беломраморная лестница вела в залу, посредине которой был уже накрыт чересчур большой для скромной компании обеденный стол. Появлялся Арденне, развалистой походкой шел к столу, приветствовал гостей и, забрав из рук слуги супницу, принимался самостоятельно разливать суп по тарелкам, подшучивая над собой и собравшимися: «Вы служите моим прихотям – дайте же я послужу вашему голоду».

Фриц Хаген, в узких кругах известный под кличкой Сизый Фриц, покрутил на голове кожаное кепи, высморкался в мятый, давно несвежий платок и, вытирая им нос, посмотрел через лобовое стекло своего старого «опеля» на небо, как смотрит охотник, гадая, какую погоду ожидать. Сизый ждал воздушного налета. Каким-то седьмым чувством он понимал, что бомбардировка уже не за горами. Во всяком случае, именно сегодня, на третий вечер стояния в переулке против дома Блюма, он был почему-то уверен в скором появлении авиации англосаксов. И не ошибся.

Густой, низкий, словно затягивающий в себя, подобно водовороту, рокот сотен моторов «летающих крепостей» В–12 и «Либерейторов» возник в вышине практически одновременно с резким воем сирен воздушной тревоги. И сразу откуда-то издали докатилась канонада зенитной артиллерии, темные небеса окрасились вспышками фосфорицирующих зарниц, выхватывающих зловещие контуры бесстрастно плывущих бомбардировщиков. Последовала череда взрывов; с форсированным ревом потянулся к земле пылающий «Либерейтор». На улице почти не было людей: все, кто сидел дома, попрятались в собственные погреба и подвалы. Армада бомбардировщиков уже прошла над поселком и направилась в сторону города, когда на землю стали ложиться сброшенные на парашютах фугасы, попарно связанные цепями. Выплевывая во все стороны фонтаны шипящих искр, вспыхнула хлебная лавка. Послышались отчаянные крики людей.

Сизый вылез из машины, запер дверцу и, пригибаясь, засеменил к дому Блюма. Он видел, как с первыми звуками сирены Блюм выскочил наружу, сел в ожидавший его перед забором «хорьх» и умчался прочь. Калитка была не заперта. Сизый, не оглядываясь, точно в собственное жилище, прошел в нее, поднялся на крыльцо, откуда с улицы его не могли увидеть, и лишь тогда огляделся. Пустынная лужайка, разбросанные по траве шезлонги, стол, гараж. Никого. Он повозил пальцем по замочной скважине, достал связку отмычек, нацепил маленькие, круглые очки и принялся прикладывать расплющенные кончики к губам. Затем, отобрав нужные, попробовал одну, другую, прижался к двери, прислушиваясь к скрежету в замке, затем поднял плечи, словно боялся кого-то спугнуть, задержал дыхание, легонько нажал на рычаг и аккуратно, абсолютно неслышно отвел в замке язычок защелки. Дверь со скрипом открылась. Сизый разочарованно хмыкнул и вошел внутрь.

Доставив Блюма в расположенное рядом с виллой Арденне бомбоубежище, охранявший его унтерштурмфюрер погнал «хорьх» в гараж, чтобы пересидеть бомбежку с сослуживцами за игрой в карты: вчера ему повезло – выигрыш составил дыню и двадцать рейхсмарок. По дороге он вспомнил, что впопыхах забыл в доме Блюма график с завизированными отметками дежурств, плюнул в сердцах, повернул в сторону поселка и вдавил педаль газа.

Тем временем Сизый в перчатках и с фонариком в руке обследовал жилище Блюма. Чувствуя, что его толкают на что-то мутное, нестандартно опасное, Сизый постарался как можно скорее отыскать в лабиринте комнат кабинет. В кухне ноздри Сизого затрепетали. Он замедлился возле плиты. Снял крышку со сковороды, склонился над ней и втянул в себя аромат теплого еще бифштекса. Не в силах сдержаться, Сизый схватил со стола нож, отсек внушительный кусок мяса и сунул в рот. Рука невольно потянулась к початой бутылке с бурбоном «Черт возьми, откуда это у них?» – но воля придавила безрассудство, и Сизый двинулся дальше, с замиранием пережевывая мягкую, жирную, слегка подзабытую на вкус свинину. «Должно быть, окорок. Если не грудинка», – подумал он, закатывая глаза, и сама эта мысль показалась ему сочной, тающе вкусной, с дымком.

Наконец он добрался до комнаты, где стеллажи с книгами, узкий диван в углу, камин и обстоятельный письменный стол, заваленный бумагами, указывали на то, что это и есть кабинет. Помня инструкции Гесслица, Сизый не стал ничего трогать, а сразу вскрыл все шесть ящиков письменного стола. Приказано было искать только документы с грифами «Для служебного использования», «Не для распространения», «Секретно» – и тому подобное. В двух ящиках он нашел нечто с соответствующими резолюциями и отложил их в сторону. Затем изучил стол, но на нем были набросаны только испещренные формулами листы бумаги. Сизый их не взял. Он огляделся: сейфа в кабинете Блюма не было. Сложил отобранные папки в матерчатую сумку через плечо и направился к выходу.

Проходя через кухню, он все же хлебнул бурбона и смолотил еще один кусок бифштекса, оправдав себя тем, что «заслужил». В прихожей с сожалением погладил висящий на вешалке отличный велюровый пиджак, который ему очень хотелось стащить, но он сумел пересилить себя, не взял. Сизый снял очки и убрал их в нагрудный карман, стянул с рук перчатки, засунул их в сумку, осторожно отвел защелку, открыл дверь, сделал шаг наружу и лоб в лоб столкнулся с только что приехавшим унтерштурмфюрером, который в эту секунду рылся в карманах в поисках ключа.

– О! – только и воскликнул опешивший унтерштурмфюрер и даже отступил на шаг.

– Вы ко мне? – севшим голосом спросил Сизый, уповая на чудо.

– Стоять, – шепотом приказал унтерштурмфюрер, продолжая пятиться.

Вместо ключей он вытащил из кобуры пистолет и направил его на Фрица.

– Стоять. Вы кто такой?

«Хорьх» с включенными фарами тихо тарахтел перед калиткой.

– А-э-э… я?.. Как вам сказать?.. Я заходил в гости. Никого не застал. И вот иду обратно, к себе… домой… Потом зайду.

– Так. – Унтерштурмфюрер глянул в стороны. – Повернуться к стене, руки за спину.

– То есть?

– К стене, я сказал! Сейчас разберемся, какой вы гость. Что в сумке?

– В сумке – ничего… – Сизый ткнулся лбом в дверной косяк и брякнул первое, что пришло в голову: – Я сосед, живу через три дома, вон там. Хотел одолжить это… грабли хотел одолжить. Траву покосил, а граблей нету – сено собрать… просушить.

– Грабли, говоришь? Самое время, – съязвил унтерштурмфюрер, прикидывая, чем бы связать Сизому руки. – Под бомбами сено, оно как-то особенно хорошо сушится. Сейчас поедем в гестапо, там и увидим, что ты за гусь.

В грохоте рвущихся бомб, в ответных залпах зенитных батарей, в реве падающих самолетов и непрекращающемся вое сирен воздушной тревоги пистолетный выстрел прозвучал не громче, чем щелчок пальцев. Унтерштурмфюрер дернулся и стал заваливаться на стоящего к нему спиной Сизого, который, ничего не понимая, развернулся, машинально пытаясь поддержать обмякшее тело, и замер на месте при виде крупной фигуры Гесслица, стоявшего в воротах гаража с пистолетом в руке.

– Это что? Это что? – дребезжащим голосом заверещал Сизый, схватившись за голову. – Ты с ума сошел? Он же из гестапо! Мать моя! Посмотри, на нем же форма!

– Ну, да, из гестапо, – согласился Гесслиц и подошел к крыльцу, держа пистолет за спусковую скобу. – Дрянное дело, Фриц, ох, дрянное. Зачем ты его застрелил?

– Я?!

– Конечно. А кто? Это же твой «Маузер М»? Я его честно зарегистрировал в крипо как принадлежащий тебе. И вот что из этого вышло.

– Брось свои фараонские штучки, Вилли. Этого парня угробил ты.

– Но пуля в нем из твоего пистолета.

Губы Сизого нервно задергались. Он злобно засопел, стараясь испепелить Гесслица уничижительным взглядом.

– Вообще говоря, я тебя спас Сизый. Беседы в гестапо редко заканчиваются чаепитием с пирожными. А этот малый уже руки тебе крутил. Еще час, и тобой занялись бы всерьез.

– Ты-то откуда взялся? Спас он меня. Мы договаривались на уголовку, а ты втравил меня в какую-то политику. Знать не желаю, в какие игры ты тут играешь! Что мне теперь делать?

Гесслиц протянул руку:

– Давай сюда, что нашел. – И получив бумаги, распорядился: – Сейчас ты занесешь его в этот «хорьх», отвезешь к лесу, там вытащишь из машины и оставишь на обочине. На живот положи, спиной кверху. Посвети-ка мне сюда.

Гесслиц присел на корточки, пошарил в траве, отыскал гильзу и передал ее Сизому, который фонариком освещал место поиска:

– Вот, бросишь ее на землю где-нибудь у него за спиной. Понял? Ну, а я, со своей стороны, может, и уберу из картотеки сведения о принадлежности редкого «Маузера М» Фрицу Хагену.

Прежде чем зайти в гараж, Гесслиц крикнул Сизому, который, отдуваясь и бормоча проклятия, волок труп унтерштурмфюрера к «хорьху»:

– Смотри, чтобы тебя никто не увидел. Фары не гаси. И не забудь оставить дверцу с водительской стороны открытой. Сделаешь дело, сразу возвращайся.

– Пешком?

– Бегом. Дай-ка мне свой фонарик.

В гараже на верстаке при свете двух фонарей Гесслиц переснял на микрокамеру все добытые Сизым служебные документы. Он не понял ничего из того, что было в них начертано, но гриф «Исключительно для служебного пользования» сам по себе говорил о многом.

Вскоре из темноты улицы, озаряемой всполохами далеких пожаров, вынырнул измученный, взмыленный, деморализованный Сизый Фриц. Гесслиц уже закрывал ворота гаража.

– Возьми бумаги назад. Вернись и положи их туда, откуда достал. Понял? Все замки запри, чтоб комар носа не подточил. Потом также закрой входную дверь – и можешь ехать домой, если, конечно, у тебя все еще есть дом. Да только не расслабляйся, Сизый, не расслабляйся. У нас еще много дел впереди.

Тот метнул в него испепеляющий взгляд:

– Сукин же ты сын, Вилли.

Гесслиц впихнул ему в руки папки:

– Оставь хорошие манеры для налоговых инспекторов.