Чтобы не лишиться, надо не иметь. За окнами машины трепетали солнечные блики вечернего озера, мелькали перелески, маленькие церкви, аккуратные домики, пасущиеся за оградой овцы. Всё удивительно спокойное, целое, умиротворенное, как высшая несправедливость, как наглый вызов всеобщему року – с пикирующими бомбардировщиками, с пылающими городами, с кровавыми битвами, торпедированными кораблями, коптящими печами концлагерей, миллионами беженцев. «Оазис ошеломительной тишины и прочного житейского покоя – это ваш шанс не сойти с ума», – сказал недавно популярный швейцарский журналист, угощая Хартмана дорогой сигарой. Видно было, что он упоен своим привилегированным по отношению к взбесившемуся миру положением, словно в том имелась толика и его заслуг.

Дорога петляла вдоль озера: то отскакивала от него, то приближалась почти к воде, то взмывала ввысь по холму, то летела вниз.

Мари коснулась его руки, щеки. Ей нравилось дотрагиваться до него, словно хотелось убедиться, что он здесь, рядом. И вдруг повисла у него на шее, осыпая поцелуями его лицо.

– Сумасшедшая! – смеясь, отстранился он. – Я же за рулем!

Он сбросил скорость. Машина медленно скатилась на обочину и остановилась. Они долго целовались. Из проезжающих автомобилей на них поглядывали с любопытством и завистью.

В крохотной прибрежной таверне, глядя на заходящее солнце, они провели остаток дня. Похожий на списанного на берег боцмана, со шкиперской бородой, в бескозырке с красным помпоном, хмурый, необщительный хозяин принес жареного судака, самолично выловленного им в озере два часа назад, а также выставил бутылку простенького домашнего вина, которое делал сосед из винограда шасла, выращенного здесь же, на сбегающем к озеру склоне. На зеленой бутылке не было этикетки, но горлышко опоясывал бумажный воротничок с выведенными копировальным карандашом именем и адресом винодела.

Хартман и Мари облюбовали это местечко недавно. С одной стороны, здесь всегда было малолюдно. С другой – таверна располагалась по дороге к дому, где жила Мари. Да и хозяин, не стремившийся завязать беседу с посетителями, их очень даже устраивал. Меню, правда, не отличалось разнообразием: в основном там присутствовало то, что могли дать окрестности, всё довольно простое: рыба, яйца, спаржа, хлеб, – но и в этом был свой шарм.

Темнело. От воды повеяло свежей, сырой прохладой. На противоположном берегу загорелись огни. Казалось, они чуть мерцают в сгущающихся сумерках. По ультрамарину озера пролегла трепещущая лунная тропа. Покашливая в кулак, хозяин молча поставил на стол огарок свечи в винном стакане. Отчетливо, будто совсем близко, послышался тучный всплеск выскочившей из воды рыбы. Издали донесся лай собаки и следом – тонкий крик паровозного гудка.

– У нас был домик на шхерах, – сказала Мари, разглядывая Франса сквозь стенки бокала. – Я провела там все детство. А вдали от нас, на другой стороне фьорда, стоял другой домик. Мы никогда не узнали, кто там живет. Но по вечерам, когда всё стихало, я иногда кричала в ту сторону. Голос разносился по воде далеко-далеко. И знаешь, мне всегда отвечал детский голос. Может, мы и познакомились, когда стали взрослыми, – где-то, при каких-то условиях, но так никогда и не узнаем, что тогда, в детстве, это были мы. Странно, правда?

– Миллионы встреч, дорогая, не оставляют никакого следа. Хотя бывают исключения. Знавал я одного полосатого кота с буквой «м» на лбу. Я повстречал его в доме одного моего знакомого в Хельсинки. Оказалось, что это мой кот. Он сбежал от меня, когда мы жили в Мадриде. А этот мой приятель приютил его, не зная, что он мой. И вот кот вырос и уехал жить в Хельсинки, где я его и нашел.

– Придумал? – улыбнулась Мари.

– Придумал, – признался он, отмахиваясь от комаров. – Хотя…

С тихим, сухим треском над ними незримо метались ночные бабочки. Совсем чуть-чуть кружило голову вино. Пламя на затухающей свече то содрогалось, то замирало, то вскидывалось, точно из последних сил, покрывая их лица вуалью трепещущих теней.

– Мне очень спокойно с тобой, Хартман. – Она положила ладонь на его руку. – Как будто на свете есть только мы и те, кто нам нужен.

– А кто нам нужен?

– В данный момент – вот этот тип в матросской бескозырке. И самое замечательное, что он – есть.

– Пора, милая, – вздохнул он. – Нам пора уходить.

Мари удержала его руку и, не отрывая от него блестящих глаз, прошептала:

– Подожди… еще одну секунду.

Хартман клял себя за связь с Мари. Эти отношения тяготили его главным образом оттого, что чувства девушки внезапно оказались более сильными, чем можно было предположить. После гибели Дори ему не хотелось, чтобы любовная интрижка переросла в нечто более серьезное. К тому же напористый, мужественный нрав Мари несколько противоречил представлениям Хартмана о женской натуре, но великолепная фигура и очарование молодости все-таки примиряли его с этим «несовершенством». Он отнесся к ней, как к спелому, румяному яблоку, упавшему ему в руки, – и отчего бы не съесть?

А Мари и сама не поняла, как так случилось, что легкомысленное увлечение переросло в страсть. Избалованная мужским вниманием, она привыкла решать сама, с кем ей быть, когда и как долго это продлится, игнорируя чувства любовников и бросая их мгновенно, без сожаления, когда вздумается. Но неожиданно для себя, для своего опыта и самолюбия, она открыла в себе ту нежную преданность, о которой до сих пор только читала в душещипательных романах, которым никогда не верила. Что нашла она, что увидела в этом усталом, с ранней сединой в висках, уравновешенном человеке? С его рассудительным умом, с его напускной веселостью? Мари замечала это в нем, но каждый его жест, каждое слово, сказанное им, воспринимались ею с каким-то неосознанным любованием. Радость близости открылась для нее словно впервые. Это нельзя назвать просто удовольствием, как оно было раньше: она испытывала мучительную неприкаянность, когда его не было рядом, и ничто не могло его заслонить.

Потом, в темноте, тускло освещенной лунным светом, в душной спальне Мари, они лежали, повернувшись лицом к лицу, и глядели друг другу в темные, блестящие глаза.

– Что же будет дальше? – тихо спросила Мари.

– Война кончится, – так же тихо сказал Хартман. – Придут новые люди. Они станут жить чисто. Их мысли не будут запятнаны ненавистью. Эти люди проложат светлую дорогу к добру и справедливости.

– А мы? Что будет с нами?

– А мы пойдем за ними. Нам ведь больше нечего терять, кроме своих иллюзий.

– Ты в это веришь?

– Верю.

– И мы будем вместе?

– Спи, милая, уже поздно…

Ночью по темно-синему небу низко плыли серые клочья облаков, заслоняемые дымом от сигареты Хартмана. Сквозь дыры в них проглядывали звезды.

Как обычно, в половине шестого утра Хартман был уже на ногах. Не зажигая свет, он потратил сорок минут на силовую гимнастику, к которой приучил себя на протяжении многих лет. Затем облился холодной водой, задумчиво, не спеша побрился. Робкие лучи восходящего солнца незаметно проникли внутрь, многообещающе подкрасив тихим золотом все находящиеся в доме предметы. Гулкую тишину прорезали протяжные крики чаек, безнадежно жалующиеся на кого-то. Постепенно розоватый, сияющий свет заполнил собой всё пространство.

Хартман оделся. Оглядел себя в зеркале. Сорочка с накрахмаленным воротничком еще не утратила свежесть, и светло-серые брюки не сильно измялись за прошедшие сутки. Он повязал галстук, о чем-то напряженно размышляя. Затем подсушил хлеб, положил на него ломтик сыра, дал ему немного подплавиться и залил яйцом. В старой алюминиевой турке сварил крепкий кофе по индийскому рецепту с добавлением ложки рома и гвоздики. Все это поставил на поднос и направился в спальню.

Когда он вошел, Мари еще спала, но тем уже зыбким сном, когда неотвратимость пробуждения потихоньку становится явью. Услышав его, она открыла глаза и села, откинувшись на спинку кровати, растрепанная и растерянная.

– Привет, – улыбнулся он и поставил поднос на край кровати.

– Привет, – сладко потянулась Мари.

Они позавтракали, болтая о пустяках. Мари удивилась вкусу кофе.

– Нужна еще измельченная апельсиновая цедра, тогда был бы настоящий бомбейский. Но увы… – Хартман допил кофе.

– Пусть будет полубомбейский. Все равно замечательно. – Мари прижала блюдце с чашкой к груди, чтобы не пролить. – Я уже хочу прыгать.

Хартман поднялся.

– Ну, всё, – он с жалостью посмотрел на нее, – пожалуй, побегу.

Чмокнул ее в нос. Счастливая улыбка осветила ее лицо. Она удержала его руку:

– Подожди… еще одну секунду.

«Чтобы не лишиться, надо не иметь», – подумал Хартман, нежно высвобождая руку. И еще подумал: «О чем это я?..»