Солнце поднялось над лесом, раскрасив утро красками лета. «Нестерпимо ярко-жёлтое солнце, зелень окружающего леса и голубое небо – ни облачка. Красота-то какая! Сколько же лет не был дома? Если быть точным – сорок пять. Милые мои мама, папа, скоро увижу вас. Сорок пять – это надо же. Ровно столько лет назад уезжал из села в город учиться. А дорога нисколечко не изменилась, такая же – рытвины да ухабы…»
Чем ближе к деревне, тем сильнее росло волнение. «За тем поворотом закончится лес, и увижу село. Нет, не могу…». Защемило сердце, глаза затуманило от набежавших слёз: «Надо успокоиться».
Павел остановил машину, вышел на обочину и буквально утонул в придорожном ковре: буйство трав, цветов, запахов. Вокруг стрекотали, жужжали… Кузнечик недовольно пялил огромными глазками-фарами: «Что за гора свалилась нежданно-негаданно?», мохнатый шмель деловито перебирал тычинки лилового клевера, бабочка, сложив узорчатые крылья, отдыхала на стебельке душистого горошка, муравей-трудяга тянул личинку раз в десять больше самого себя…
Дорога вырвалась из леса на простор. Он, ухватившись за борт машины, жадно смотрел вперёд. Ветер трепал его льняные, выгоревшие на солнце вихры. Пашка ехал в город Н-ск поступать в университет. В кармане пиджака лежал листок из тетради – рекомендательное письмо, вернее, записка классного руководителя, учителя математики и физики Сергея Андреевича своему товарищу С. В. Сосновскому, преподававшему в университете. Да простит его бывший классный руководитель, Пашка не утерпел и заглянул в записку, любопытно же.
«Степа!
Помоги подателю сего письма поступить в университет. Парень очень, очень способный! Удивительно способный во всех дисциплинах. В математике может заткнуть меня за пояс. Поговори с ним на немецком. Моя коллега Клара Рудольфовна утверждает, что свободно общается с ним на баварском наречии…
Жди в гости, сержант».
И подпись.
«Спасибо, конечно, Сергею Андреевичу, но сдавать проходные экзамены в университет буду без протекции, а записку отдам после», – решил Паша.
А поступал Павел на физико-математический факультет. Без труда набрал высший бал. С. В. (Степан Васильевич) Сосновский оказался деканом факультета. Несказанно обрадовался записке. Со временем у Степана Васильевича с Павлом, несмотря на разницу в возрасте, сложились, можно сказать, товарищеские отношения, вернее, Степан Васильевич опекал Павла, нередко приглашал к себе домой. За чашкой чая он много говорил о своём друге. Оказывается, Сергей Андреевич был детдомовец, с 1942 по 1945 год служил в разведке. Три года Степан Васильевич и Сергей Андреевич воевали вместе: спали под одной плащ-палаткой, ели из одного котелка. В конце войны Сергей Андреевич был тяжело ранен. Степан Васильевич после демобилизации в 1946 году заехал в госпиталь, забрал своего друга в свой родной город Н-ск. Здесь друзья поступили в университет, затем в аспирантуру. Сергею Андреевичу прочили карьеру учёного, но после окончания аспирантуры он уехал в деревню учительствовать.
Павел учился в университете легко, науки щёлкал словно семечки, университетскую библиотеку переворошил вдоль и поперёк. Профессор Свирский, преподававший высшую математику на первом курсе, говорил коллегам:
– Этот студент, Быстров Павел, далеко ушёл от своих сверстников, сложнейшие дифференциальные уравнения, можно сказать, в уме решает, самородок…
После первого семестра Паша собрался было домой в деревню, но Степан Васильевич предложил прокатиться в Ленинград (ныне Санкт-Петербург), помочь по командировочным делам. Ну как не согласиться, ведь Ленинград же. «Домой съезжу позже», – решил Павел. Так и не попал Паша домой, не съездил он и позже…
«Успокоился? Тогда в путь, до деревни два-три километра».
Последний поворот, лес закончился. Взору открылась до боли знакомая и в то же время неузнаваемая картина родной деревни, словно на старый сюжет холста положили новые мазки красок. Дома, почерневшие от времени, казалось, разбросанные хаотично (на самом деле, есть улицы), вклинивались в зелёный массив тайги. «Раньше дома смотрелись веселей, не такими чёрными». Речка Смородинка, словно ящерка, извиваясь зелёным телом, жалась к деревне. «Совсем заросла речушка, а раньше голубая гладь просматривалась». Блеснули на солнце позолоченные купола храма на пригорке. «Раньше его не было, был сельский клуб, хотя ещё раньше вместо клуба, говорят, была церковь». Слева погост – молоденькие и старые березы. Рукотворная берёзовая роща с одной стороны касалась деревни, с другой – кромки леса и тянулась на запад, откуда пришли первые переселенцы. «Роща-то из берёзок стала больше самого села». Традиция такая у сельчан – рядом с могилой сажать берёзку.
Павел остановил машину перед кладбищем, рядом с воротами и часовенкой. «Раньше их не было. От часовенки сто метров на север». Павел шёл по аллее кладбища, всматриваясь в надписи на крестах и памятниках. «Незнакомые фамилии… Хотя…» «Безроднов Сергей Андреевич, 04.10.1922 – 07.05.1981 гг.», – прочитал он на каменной плите с выцветшей звездой.
– Здравствуйте, Сергей Андреевич! Я ваш ученик Павел Быстров. Помните? – сказал он, приостановившись. – Извините, меня ждут.
Два каменных креста он узнал издали, хотя ни разу их не видел. Коллеги описали точно. Павел взволнованно ускорил шаг. Кресты, вылитые из каменной крошки, ажурная чугунная оградка, скамеечка на одного человека, живые цветы на могильных холмиках. С поблеклых фотографических снимков, вмонтированных в надгробия, на Павла смотрели старик в костюме с наградной планкой на груди и старушка в ситцевом платочке: старичок с прищуром (результат ранения – левый глаз почти не видел), старушка с доброй ласковой улыбкой. «А ведь не видел их старыми…».
– Вот… вот я и пришёл к вам, мои родные. Простите своего беспутного сына. Сорок пять лет шёл к вам папа, мама.
Ветер порывом всколыхнул вершины берёз, и они зашумели листвой, словно пытаясь что-то сказать человеку.
– Вижу, слышу: узнали. – Павел опустился на колени, погладил фотографию отца, обнял мамино надгробие. – Наконец пришёл домой, наконец свиделся с вами, милые, родные мои…
Не попал Павел домой и позже. После окончания первого курса он был приглашен в деканат. Рядом со Степаном Васильевичем сидел высокий мужчина в безупречном костюме-тройке. Пашу удивили стальные колючие глаза, которые внимательно изучали его.
– Иван Михайлович! – представился тот, подавая руку.
– Павел… Павел Быстров, – почему-то стушевался Паша под проницательным взглядом гостя.
– Мой фронтовой товарищ, командир, – сказал Степан Васильевич, вставая с места. – Вы тут поговорите без меня. Можешь доверять ему, Паша.
Проговорили без малого два часа. На следующий день Павел с Иваном Михайловичем уезжали в Москву. А затем учёба в спецшколе, вольное посещение университета на Воробьёвых горах. Три года учёбы в Кембриджском университете… И только два-три раза в год короткие записки домой без указаний мест проживаний, рода деятельности да письма от мамы, которые необходимо уничтожать.
В Кембридже способного студента заметили. В свою лабораторию по изучению физики полупроводниковых материалов его пригласил видный учёный, профессор, лауреат Нобелевской премии. Быть бы Павлу (вернее, Смиту Гальту) учёным. Но Павел вдруг бросает учёбу и нанимается в армию. Так потребовалось для легенды. Менее чем через полгода он курсант военного училища. Службу офицером начинал на авианосце «Нимиц». Затем военная академия, Пентагон, работа в аналитическом отделе…
Три часа Павел просидел на кладбище рядом с надгробиями родителей. Он говорил, рассказывал о своей жизни. Не оправдывался, не жалился, а просто рассказывал, чего никогда и нигде не делал и, наверное, не будет делать. Папа с прищуром смотрел на сына, словно спрашивал и сам предполагал: «А надо ли это? Стоило ли? Может, был бы учёным, имел бы дом – полная чаша». Мама поддерживала отца, взирала с доброй улыбкой и лёгким укором: «И нас бы навещал, ведь совсем забыл родителей».
– Надо, папа, надо, мама. Так вы меня воспитали. Я, как ты в сороковых, папа, защищал Родину. И о вас помнил. Каждую свободную минуту думал о доме.
Павел встал. Поклонился родителям в пояс:
– Ещё раз простите меня, надеюсь, теперь будем видеться чаще. Хочу увидеть наш дом… – Слезы катилась по лицу, он не вытирал их. На мамино надгробие села серая птичка с синей грудкой, защебетала, а на душе у Павла было смутно, как тогда, когда он уезжал в Москву.
Он шёл напрямик через кладбище, через лес к своему дому, к своему бывшему дому, в котором прожил с родителями больше десяти лет и из которого ушёл в жизнь. На свою улицу вышел удивительно точно. «Надо же, не заплутал, а ведь помню…» Улица из двадцати-тридцати домов вытянулась вдоль леса. В своё время она была построена для специалистов, прибывающих из разных уголков СССР на работу во вновь создаваемый совхоз. Пашке тогда было семь лет, и приехали они из Казахстана, как говорила мама: «Вернулись домой, на родину, в Сибирь». Первые шесть домов зияли чёрными дырами пустых окон, подворья заросли бурьяном в рост человека, молодой порослью деревьев. В одном доме сосна проросла сквозь потолок, взломав и приподняв крышу, – казалось, старый человек, снимая шляпу, здоровается с прохожими. Родной дом Павел не узнал: определил по счёту, он был обработан сайдингом и казался много больше других. Палисадник перед домом украшал улицу цветами. «Как у мамы…» Павел остановился у калитки. Белобрысая девчушка лет шести, игравшая во дворе, увидев взрослого, юркнула в дом. На крыльцо вышла женщина с малышом на руках, девочка жалась к её ногам.
– Вам кого?
– Здравствуйте! Сорок пять лет назад в этом доме я жил. Пришёл посмотреть… Можно?
– Мы заселились в дом десять лет назад. Дом пустовал и вообще был в плачевном состоянии, перестраивали, можно сказать, заново. Мы переселились из Киргизии, на этой улице обосновались в основном беженцы из разных бывших республик, а местные там. – Женщина махнула в сторону села.
– Ну что же, извините. – Павел развернулся, чтобы уйти, но женщина окликнула его:
– Подождите. – Она передала ребёнка девочке, а сама вернулась в дом. Через минуту вышла со свёртком. – Возьмите, я узнала вас, с трудом, но узнала.
Павел развернул свёрток. Это был альбом: потемневшие от времени коричневые сафьяновые корочки с эмблемой Кремля, ржавая металлическая застёжка. Его не было у них в семье. Павел с нетерпением открыл альбом. С первой страницы смотрел он, Пашка, семнадцатилетний худой подросток. «После окончания школы…» На следующих страницах его детские фотографии, фото выпускного класса, а затем снимки мамы, папы, родственников, друзей молодых и стареющих…
– Спасибо! Спасибо, милая женщина! Спасибо, что сохранили! Не знаю, как благодарить вас…
Павел шёл и листал альбом. И вновь, как на лесной дороге, учащённо забилось сердце. В каждой странице альбома видна любовь родителей к нему, к сыну… Он сел на скамейку у ближайшего дома. «Нервы ни к чёрту… Они ведь ждали меня, ждали каждый день».
Центральная улица. Дома, словно монолиты, из брёвен лиственницы. «Построены навеки ещё основателями села, папа называл их чалдонами». Прохожих не было, хотя день был в полном разгаре. «Может, на работе люди? День-то будний». Церковь, ограда кованая, ворота и двери храма открыты. «Зайду попозже… А вот и школа». Двухэтажное здание обветшало, тёмные окна смотрят на мир облезлой белесой краской. Школу построили, когда Пашка пошёл в девятый класс. Какой она казалась им большой, светлой, красивой. У входа, возле клумбы, копошились дети.
– Здравствуйте, ребята! – окликнул их Павел. – Я могу пройти в школу?
Дети, в основном девочки одиннадцати – двенадцати лет, прекратили работу и с интересом рассматривали незнакомца.
– Здравствуйте! – ответила старшая из девочек, та, что повыше, оказавшаяся молоденькой учительницей. – А в школе никого нет. Ой, может, есть. Девочки, Надежда Владимировна выходила? – Получив ответ «нет», она вновь обратилась к Павлу: – Вас проводят. Наташа…
– А можно сам? Сорок пять лет назад я окончил это учебное заведение. Пойду неспешно, воспоминания, знаете ли…
– Да-да, конечно. Учительская на втором этаже, там Надежда Владимировна. Она вашего возраста, заслуженный учитель, наш бессменный завуч, вечно пропадает в школе… – тараторила вслед молодая учительница.
«Интересно, кто же? В нашем классе учились… Надя Никитина и Надя Крамар. А может, из параллельного класса или вообще из другого выпуска?»
В школе пахло свежей краской. Раздевалка, большое фойе: «Здесь тряслись в шейке, вихлялись в твисте высокорослые балбесы…», начальные классы, библиотека, а вот и лестница на второй этаж. Дверь в учительскую была приоткрыта. За столом сидела и что-то писала женщина в белой блузке, седеющие волосы аккуратно уложены в причёску. «Это же Надя… Надя Никитина». Усилием воли подавив улыбку, Павел постучал, бочком просочился в дверь, изображая нерадивого ученика:
– Вызывали, Надежда Владимировна? Честное слово, больше не буду…
Надя встала, поправила очки:
– Я не вызывала… – В глазах её застыл вопрос, она всматривалась в лицо Павла, всё же расплывшееся в широкой улыбке. – Нет, не может…
– Надя, глаза у тебя ещё больше стали, а вот вырасти так и не успела, такой же пигалицей осталась…
– Паша? Пашка, ты! – Забыв правила приличия пожилой женщины, строгой учительницы, Надя бросилась на грудь Павлу. – Ой, чувствую себя девчонкой. Паша… А мы пытались искать тебя всем классом. Бесполезно. Я у мамы твоей, когда она ещё жива была, спрашивала о тебе. Какую-то миссию выполнял… Твои родители умерли, какие-то люди заботились… Только догадки… Паша… Через столько лет объявиться… Какой ты большой… и седой. Узнала тебя по шраму над бровью. Помнишь?
– Помню! Помню воинственную молодость, как зашивала шрам суровыми нитками… Надь, а давай соберём всех наших.
– Да наших-то осталось: Таня Филатова, Серёжка Никишков, я да вот ты теперь. Многие уже умерли, иные разлетелись по городам и весям России. Пойдём, Паша, зайдём к Татьяне, она рядом со школой живёт в старом родительском доме, уж она-то всё обо всех знает.
Во дворе Надежда дала какие-то указания молодой учительнице, и они вышли за ворота школы.
– Пашка! Не могу поверить! Я так рада, так рада тебя видеть! Где? Где ты пропадал всё это время?
– «И носило меня, как осенний листок. Я менял города, я менял имена…» – шутливо продекламировал Павел. – Надя, обязательно расскажу позднее, расскажи лучше о себе.
– Да что рассказывать. После десятого класса год отработала в школе, поступила в пединститут, по окончании вернулась в деревню, замуж вышла поздно, через год развелась, воспитала дочь. Она, как и я, педагог, работает в городе. Вот жду в гости с внуком Павликом. Как видишь, банальная биография. И фамилия у меня давно не Никитина, Смирнова я. Вот и пришли, Паша.
Надя, словно молодая девчонка, забежала на высокое крыльцо и крикнула в полуоткрытую дверь:
– Таня, посмотри, кого я к тебе привела?
На крыльцо вышла пожилая полная женщина.
«Да, не щадят нас годы, встретил бы Татьяну в толпе, вряд ли узнал», – подумал Павел, а вслух сказал:
– Здравствуй, Таня!
– Здравствуйте! – Подслеповато щурясь, Татьяна отрицательно помотала головой. – Нет, не признаю.
– Тогда давай вновь знакомиться. Павел Быстров.
– Пашка? – всплеснула руками Татьяна. – Быстров? Если честно, то мы считали тебя погибшим. Уехал из деревни как в воду канул. А когда маму твою спрашивали, то отвечала, мол, жив, а у самой глаза на мокром месте… Извини, Паша…
Татьяна хлопотала, усаживая гостей за стол, и говорила, говорила не умолкая:
– Паша, как же так, за все эти годы ни разу не был дома? – подозвала внука, рыжеватого мальчонку лет семи. – Геночка, беги к Никишковым, скажи деду Сергею, чтобы срочно шёл к нам, если пьяный спит, шепни ему на ушко, что у бабушки Тани праздник. – Вновь обращалась к одноклассникам, перескакивала с одной темы на другую, спрашивала и не требовала ответов. – …Серёга совсем опустился, алкоголик неизлечимый, вот уже лет десять не видела его трезвым. Паша, не обратил внимания: на кого похож мой рыженький внук? Вылитый Геша Подмарков. Геша – мой второй муж, приехал с Дальнего Востока, рыбачил на сейнерах, тут я его и охомутала, расписались ровно через неделю после его приезда. Ребята, помните, мы с ним как самые маленькие в первом классе сидели за первой партой… Восемь лет назад помер Геночка, земля ему пухом, так и не увидел своего внучка…
– Паша, ты заметил, характер у Татьяны совершенно не изменился, – шепнула Надежда, – всё обо всех знает и всех переговорит.
Павел открыл альбом, достал фотографию выпускного класса.
– Таня, помнишь?
– А как же. Знаю судьбы ребят, почти всех… Сергей Андреевич умер прямо на уроке, похоронен на нашем кладбище. А вообще, ушли из жизни Саша Берестнев, Наташа Пестикова… – Татьяна указывала на ребят с фотографии, – и мой Геша Подмарков. Больше половины наших ребят уже в мире ином…
Громко хлопнув дверью, в комнату ввалился взъерошенный мужчина. Брюки заправлены в сапоги, начищенные до глянца, мятый пиджак наброшен на видевшую виды, неумело заштопанную в разных местах матросскую тельняшку, испитое лицо в глубоких морщинах. Если бы не ожидал, то вряд ли Павел узнал в нём бывшего друга Серёгу.
– А вот и Серёжа, – сказала Татьяна, подставляя стул.
– Привет честной компании! Таня! Надя! Чё за праздник, Танюха? Налей стопарик, трубы горят. – И только выпив одним махом рюмку водки, Сергей обратил внимание на Павла. – Чё за фраер, вроде не наш?
– Такой же ершистый. Смотри, Серёга, я всегда сильнее тебя был, – улыбался Павел, рассматривая одноклассника.
– Наш он, наш, это же Паша Быстров, – Таня ткнула в фотографию.
Было смешно видеть, как Серёга округлёнными глазами смотрел то на фото, то на Павла, затем соскочил с места, опрокинув стул, подбежал к другу детства, обнимал, лез целоваться, хлопал по плечам, по груди…
– Пашка, чёрт! Откуда? Столько лет пропадал. А я знал… знал, что вернёшься. Кажную весну с твоими дружками корешился. Большие мужики, а на могилках твоих родителей на коленках ползают, цветочки сажают. Я и помогал им. У них всегда с собой и выпить, и закусить…
Солнце склонилось к вечеру. За столом сидели пожилые одноклассники – Павел, Надежда, Татьяна, рассматривали фотографии, говорили и пили чай. Серёга спал на диване.
– Ну вот, Паша, всех наших вспомнили, теперь расскажи о себе. Где же пропадал? Есть ли семья? Кем стал? – спросила Татьяна, подливая чаю.
– Даже родителей не навестил, – укоризненно покачала головой Надежда.
– Перед родителями виновен и вечно в долгу. Семью так и не завёл. А профессия моя стара, как наш мир. Шпион я, девушки, нет, звучит благозвучнее – разведчик. Теперь с этим покончено, осяду в деревне, куплю дом и вечерами буду рассказывать вам истории из жизни…
– Зачем же покупать? В деревне треть домов брошена, и такие дома – им стоять да стоять ещё. Умирает село, – горестно сказала Татьяна.
– Правильно! Оставайся, Паша, дом выберем тебе наилучший, – поддержала Надежда.
– Решено! А теперь схожу за машиной. Я у кладбища её оставил.
– Тебя проводить?
– Не надо. Спасибо, ребята…
Солнце ещё не опустилось за горизонт, но длинные тени от деревьев создавали в лесу сумерки. Не доходя до машины, Павел остановился. «В машине кто-то есть». Чувство опасности, выработанное годами, не раз выручало его. Павел помнит, как в Афганистане отказался идти через ущелье, повёл свою группу по отрогам. Группа же Поля Брауна, его товарища ещё по Вест-Пойнтской академии, погибла в ущелье, попав в засаду. Русский спецназ уничтожил её. «Русский…» – усмехнулся Павел. В потаённом кармане пиджака нащупал рукоять миниатюрного браунинга. Дверь машины приоткрылась.
– Садись, Паша, это я, Евгений. Садись на заднее сиденье, отдохнёшь, а я поведу машину. Ждал тебя больше шести часов.
– Я, Женя, кажется, нашёл себе последний приют. Осяду в деревне, буду цветочки выращивать, мемуары…
– Не получится, Паша. Ты нужен там. Канал внедрения открылся, нужна помощь, по крайней мере на первое время.
В машине повисла тишина, только тихое мерное гудение мотора.
– Слышь, Жень, спасибо за родителей, и помоги моим одноклассникам, их трое осталось в деревне. Серёжку надо из алкогольной зависимости вытащить. Надежде расскажи обо мне, она, наверное, меня любила и ждала… Чувствую себя предателем перед родителями и перед ребятами, опять сбежал… – Павел смотрел на фотографию своего выпускного класса. – Зачем всё это…
– С Надей сам… Ещё успеешь…
Пригород Вашингтона, арлингтонское военное кладбище. Возле надгробной плиты остановился седой человек в цивильном костюме, по выправке видать – бывший военный. Его губы чуть слышно шепнули по-русски:
– Спасибо, Павел Петрович Быстров, спасибо за службу Родине!