Пожалуй, только сегодня, сто лет спустя после тех эпохальных трагических событий, после всего пережитого нашей Отчизной за этот век, когда политический «водораздел» давно уже проходит не по линии «революционер» – «контрреволюционер», «коммунист» – «антикоммунист», «красный» – «белый», мы можем приблизиться к пониманию трагедии русского офицерства…

Пролог

Когда-то давно, еще в советское время, мне, в ту пору студенту-гуманитарию, попалась изданная во Франции книга о Белом движении, понятное дело, вряд ли рекомендованная к прочтению в СССР, а посему вызвавшая повышенное любопытство у молодого человека, интересовавшегося историей. Особо врезались в память рассуждения о причинах его появления и последующего поражения. Жаль, за давностью лет название книги забылось, поэтому попробую процитировать слова кого-то из белых военачальников по памяти, не закавычивая их…

…Высокообразованные и культурные люди, прошедшие фронты Первой мировой и воочию сталкивавшиеся в войсках с эсеро-меньшевистской и большевистской агитацией, они не могли не понимать, что сулили стране вначале февральский, а затем октябрьский перевороты, осуществленные под абсолютно невыполнимыми демагогическими лозунгами, что несла подавляющему большинству народа власть масонов-февралистов, разрушителей империи, или власть безбожников коммуно-глобалистов, для которых Россия была лишь хворостом для разжигания пожара мировой революции.

Не в силах объяснить истину темным, забитым крестьянам, которых поманили землей, опьяненным дурманом передела мира мещанам, оглупленной лукавыми кукловодами многолетней обработкой сознания в духе «свободы и демократии» интеллигенции, зараженному бациллой революционной романтики студенчеству, распропагандированным ловкими интернационал-агитаторами солдатам, подсознательно предчувствуя свою обреченность, они, тем не менее, шли на жертвенный подвиг во имя будущих поколений.

Не царский трон, не прогнившую династию Романовых, не угнетателей народа – буржуев, помещиков и банкиров, и уж тем более не «демократов»-февралистов и невнятное Учредительное собрание, не иллюзорные идеалы «свободы, равенства и братства», и даже не пресловутую «Единую и Неделимую» отстаивали они, а ГОСУДАРСТВО! Государство в лучшем значении этого слова, государство, как гарант законности и порядка, стабильности общества и его нормального, спокойного, поступательного развития…

Что ж, можно соглашаться или не соглашаться с этими мыслями, но разве Государство (даже не столь важен его общественно-политический строй) – это не тот ли институт, который стремились уничтожить тогда силы интернациональные, а сегодня – наднациональные? Ведь что мировой коммуне, что мировому финансовому, сетевому и цифровому капиталу, а уж тем более сатанинской закулисе чуждо понятие Отчизны и родной земли…

Наш сегодняшний рассказ о Северо-Западной армии (СЗА) – одной из группировок белогвардейцев, сражавшихся на Петроградском и Псковском направлениях в 1919–1920 годах, а затем под давлением превосходивших сил красных, вынужденных отступить в одно из образованных на обломках империи государств – Эстонскую Республику. В судьбе СЗА, словно в зеркале, отразилась трагедия всего русского Белого движения…

«Я грежу Нарвой, милой Нарвой…»

…Весной девятнадцатого в городе русской воинской славы Нарве, переданной (вместе с Ивангородом) по ходатайству местного Совета решением Совнаркома РСФСР за подписью Владимира Ильича Ульянова (Ленина) 16.11.1917 (ну не было других, более срочных дел у советской власти на девятый день ее существования!) из состава Петроградской губернии в Эстляндскую, царило необычное оживление.

То тут, то там на нарвских улицах вдруг снова стали появляться люди в царской униформе. Встречались военные самого разного возраста – от молодежи до убеленных седин ветеранов, в шинелях солдатского сукна разного покроя – пехотных, кавалерийских, артиллерийских, а также в светло-синих офицерских шинелях, давно выцветших, со следами от пуль, осколков и дальних походов. На груди некоторых красовались имперские ордена и медали. Господ офицеров выделяли золотые погоны и портупеи со свешивающимися кобурами. Все говорили по-русски.

Нижние чины Эстонской Народной армии (ЭНА) – так тогда назывались сформированные путем мобилизации и добровольного набора вооруженные силы объявившей себя независимой Эстонии – отдавали им честь. Офицеры, в свою очередь, взаимно приветствовали друг друга, а в частных беседах эстонские липники (рус. – прапорщики), лейтенанты и капитаны выражали всяческую приязнь и даже готовность, «когда законная власть будет восстановлена», продолжить службу в России, ибо «тесно и душно» де им тут, в «картофельной республике».

К примеру, эстонский генерал-майор (в Русской императорской армии – полковник) Эрнст (в империи – Эрнест Яковлевич) Пыддер, кстати сказать, организатор «Кайтселийта» («Союза обороны») – «национально ориентированного» ополчения, на одном из приемов убеждал русских офицеров, что они (эстонские офицеры) «выросли на русской культуре, и воспитаны в русской военной среде и не мыслят себя вне России». Мол, им «очень трудно менять себя на… чухонский лад и говорить на грубом мужицком языке».

Обыватели и лавочники также весьма обходительно относились к русскоязычному воинству. («Гляди, Калле, это те самые белые русские, которые помогли нашим парням вышвырнуть из Эстонии красные банды Анвельта и Кингисеппа!» «О-о-о! Колосально!»).

А русские военные всё прибывали и прибывали. Из Финляндии, по договоренности между генералом от инфантерии Николаем Николаевичем Юденичем и финляндским регентом, генералом от кавалерии (в Русской императорской армии – генерал-лейтенант) Карлом Густавом (в империи – Густав Карлович) Маннергеймом, прибыло пять тысяч офицеров, в Эстляндии набралось свыше двух тысяч офицеров.

Узнав, что в Нарве формируются русские части для борьбы с большевизмом, сюда потянулись сотни, тысячи добровольцев из других бывших Остзейских губерний – Лифляндской, Курляндской, которые вместе с Эстляндской стали новыми государствами – Эстонией и Латвией. Из Риги, в частности, прибыл отлично оснащенный офицерский отряд полковника князя Анатолия Павловича Ливена. Из губерний бывших Привисленского и Северо-Западного краев (ставших возрожденными Польшей и Литвой) также стали прибывать офицеры и нижние чины, а также юнкера, кадеты и даже гимназисты!

С Псковского направления прибыли части Северного корпуса (ранее – Отдельный Псковский русский добровольческий корпус) белых под командованием генерал-лейтенанта (В Русской императорской армии – полковник) Александра Павловича Родзянко. В русских деревнях Эстонского Причудья были проведены как добровольный набор, так и частичная мобилизация местных крестьян…

«Славное майское наступление»

Между тем на фронте продолжалось вялотекущее противостояние. Отряды Эстляндской Трудовой Коммуны, выбитые из Эстонии частями Эстонской Народной армией, совместно с белыми еще в конце зимы, соединились с основными силами РККА – Рабоче-крестьянской Красной армии, а Совет коммуны «переехал» в Лугу. Стороны обменивались слабыми ударами, ограничивая активность вылазками на территорию, контролируемую противником. В апреле командование Северного корпуса составило и согласовало план летней кампании с командованием ЭНА, которую возглавил генерал-майор (в Русской императорской армии – подполковник) Йохан (в империи – Иван Яковлевич) Лайдонер.

Была также достигнута договоренность по страховке дальних тылов британским Королевским ВМФ, корабли которого вошли в Финский залив еще до ухода немцев в ноябре 1918 года, встав, в частности, на рейде Ревеля (с девятнадцатого эстонцы стали официально именовать город Таллином, но во всех документах и СМИ до 1935 года допускалось параллельное – прежнее название города). Для осуществления общей координации Антанта прислала «смотрящих» в виде военной миссии в Прибалтике под командованием британского генерала Гофа.

Никаких сверхзадач планом не ставилось. Эстонцы главной задачей считали отогнать красных как можно дальше от своих этнических земель, дабы не допустить возврата Коммуны и передела собственности в пользу неимущих. Белые же хотели создать достаточно большой плацдарм на исконно русских землях, чтобы, во-первых, выйти из-под зависимости от эстонцев и Антанты, а во-вторых, чтобы начать самостоятельную военно-политическую игру на Северо-Западе России – подготовить почву для формирования здесь более многочисленных белогвардейских подразделений и создать условия для дальнейшего наступления на Петроград и освобождения бывшей имперской столицы от большевиков.

Северный корпус был разделен на две части, несших службу на двух направлениях – нарвском и псковском. В помощь своим ситуативным союзникам ЭНА выделила две дивизии (1-ю и 2-ю) по 6 тысяч штыков каждая.

13 мая 1919 года белые, создав на направлении главного удара троекратное превосходство в живой силе и огневой мощи, прорвали фронт 7-й армии РККА под Нарвой и движением в обход Ямбурга (совр. г. Кингисепп, Ленобласть РФ) принудили красных к отступлению. 15 мая был взят Гдов, 17 мая – Ямбург. 28 мая белогвардейцы вышли к Гатчине, в начале июня – на подступы к Ораниенбауму, Ропше и форту «Красная горка».

Одновременно на южном направлении белые и эстонцы от Петсери (Печоры), Лауры (Лавры) и Ирбоска (Изборск) обходным маневром продвинулись в сторону Пскова, и 25 мая эстонские части взяли город. 29 мая они передали его под административное управление и оборону представителям Белой гвардии. 31 мая в город вошли отряды полковника Станислава Никодимовича (Михайловича) Булак-Балаховича (известного среди антибольшевистских партизан под говорящим прозвищем «Батька»).

Эта историческая личность заслуживает более подробного упоминания. Выходец из крестьян Ковенской губернии Булак-Балахович – уникальный военный, сражавшийся в рядах восьми (!) армий. Добровольцем вступил в Русскую императорскую армию с началом войны с Германией и Австро-Венгрией, за храбрость в 1915 году был произведен в офицеры, и за пять лет сумел дослужиться от имперского корнета до генерал-майора СЗА (июль 1919) и бригадного генерала Войска Польского (1920)! А послужить и повоевать «Батька» успел в Русской армии, в Красной армии, в рядах «зеленых», в Белой гвардии, в Эстонской Народной армии, в Беларуской Народной армии, в Войске Польском, а также в рядах фалангистов армии генерала Франко. Во время оккупации Польши Рейхом старый вояка пытался создать партизанский отряд для борьбы с немцами! Был убит гестаповцами при попытке ареста в Варшаве в 1940 году.

К началу июня «славное майское наступление» (как его называли белые пропагандисты) стало выдыхаться. Советскому командованию, наконец, удалось реорганизовать оборону. На фронт бросили боеспособные подкрепления из идейных коммунистов и ополчение питерских рабочих. Белые бойцы стали встречать сопротивление, местами крайне упорное. В то же время они столкнулись и с другими трудностями – ввиду захвата довольно обширных территорий линия фронта значительно удлинилась, а имевшиеся в наличии силы не могли в полной мере обеспечить прикрытие всего фронта, отстали тылы, снабжение подразделений переднего края всем необходимым было крайне затруднено.

Перспектива овладения Петроградом ставила перед белым командованием еще одну трудноразрешимую задачу – обеспечить едой голодающее население города. Так как белые очень серьезно относились к этому вопросу, отсутствие запасов продовольствия послужило еще одной из причин приостановки продвижения в сторону бывшей имперской столицы.

Новый командующий и новые реалии

Разумеется, не обошлось и без политики. Поначалу не ждавшее особых успехов от Северного корпуса руководство Белого движения проявило к боям в Ингерманландии, Причудье и на Псковщине повышенные внимание и интерес. «Верховный правитель» России и Верховный главнокомандующий Русской армией адмирал Александр Васильевич Колчак 5 июня телеграммой назначил генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича «Главнокомандующим всеми русскими сухопутными, морскими вооруженными силами против большевиков на Северо-Западном фронте». 10 июня 1919 года телеграмма была подтверждена официальным указом.

Одновременно пришел, наконец, первый трансфер в 1 млн франков. Поясним: «Всероссийское правительство» (Колчака) еще в апреле выделило на поддержку атибольшевистского фронта на Северо-Западе 10 млн франков, однако западные банки не спешили переводить их. (Из выделенных средств в разных валютах позднее будет переведено еще не больше 500 тыс. фунтов стерлингов). На «наиболее срочные нужды» также прислали 2 млн рублей финансово-промышленные круги белой эмиграции.

19 июня Северный корпус был преобразован сначала в Северную армию, а 1 июля – в Северо-Западную армию, дабы не возникало путаницы в названиях: ведь при Временном правительстве Северной области (9 октября 1918—18 февраля 1920) во главе с «Дедушкой русской революции», известным эсером и масоном Николаем Васильевичем Чайковским, Северная армия белых уже была сформирована в Архангельске-Мурманске. Этой армией, открывшей Северный фронт против большевиков, командовал небезызвестный генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер. Таким образом, белые части, находившиеся в Северном и в Северо-Западном регионах России, были интегрированы в общероссийский фронт борьбы с большевизмом.

18 июня Юденич провел секретные переговоры с регентом Финляндии Маннергеймом. Как и чуть ранее англичанам, барон (как мы помним, Густав Карлович – генерал-лейтенант Русской императорской армии), симпатизировавший Белому движению, в качестве условий поддержки белогвардейцев и начала финского наступления на Петроград с севера назвал: одобрение интервенции со стороны Великобритании, предоставление англичанами займа финнам в 15 млн фунтов, признание независимости Финляндии будущим небольшевистским правительством России, проведение на территории Восточной Карелии (нынешняя Республика Карелия РФ) референдума о присоединении к Финляндии, предоставление автономии Архангельской и Олонецкой губерниям, а также демилитаризация Балтийского моря.

Дабы держать всё под своим контролем, к Юденичу из Лондона прибыла британская военная миссия во главе с генералом Марчем, действовавшая от имени всей Антанты (Великобритании, США и Франции).

Эстонское правительство отнеслось к назначению Юденича русским главкомом на Северо-Западе крайне настороженно. Дело в том, что Николай Николаевич на вопрос о возможном признании белыми независимости Эстонии сделал довольно резкое заявление: «Никакой Эстонии нет. Это кусок русской земли, русская губерния. Эстонское правительство – шайка уголовных преступников, захвативших власть, и с ней я разговаривать не стану!».

На позицию эстонского руководства, среди которых тогда было и немало социалистов, по старым, «интернациональным» каналам повлияли и большевики, намекнув на возможность сепаратного мира между Москвой и Ревелем-Таллином в обмен на отказ от поддержки русских белогвардейцев.

Красные агитаторы весьма грамотно «поработали» и на фронте в эстонских частях, начав распространять листовки, в которых без обиняков говорилось, что «единственным препятствием на пути к миру между Россией и Эстонией являются русские белогвардейцы, стремящиеся к восстановлению Единой и Неделимой империи».

В тылу же эстонские коммунисты организовали ряд антивоенных стачек, а ЦК КПЭ опубликовал «манифест о мире», в котором призывал трудящихся к «борьбе за мир и прекращение интервенционной войны против Советской России… чтобы Эстония перестала быть плацдармом интервенции».

Большевики, дабы выглядеть в глазах Ревеля-Таллина еще более привлекательно и нагляднее продемонстрировать свои мирные намерения, даже пошли на ликвидацию Эстляндской Трудовой Коммуны, которая в июне 1919 года неожиданно объявила о самороспуске!

Всё это, естественно, не замедлило сказаться на отношениях между белогвардейцами и эстонцами. Они постепенно стали разлаживаться и сходить на нет. На фронте части ЭНА не пошли дальше Ямбурга (на севере) и Изборска (на юге), а в тылу нередкими стали случаи драк между эстонскими и русскими солдатами, нападений на русских офицеров, их избиения и даже убийства…

Неприятным сюрпризом для Юденича явился отказ прибыть на Нарвский фронт формируемых в Латвии, в районе Митавы (совр. г. Елгава), частей Западного корпуса белых (будущей Западной добровольческой армии) под командованием полковников Евгения Павловича Вырголича и Павла Рафаиловича Бермондта-Авалова. Формально полковники отказали генералу, сославшись на «неготовность» отрядов к выступлению. На деле же амбициозный Бермондт-Авалов, лидер местного Белого движения, сделавший ставку не на Антанту, а на Германию, вынашивал собственные военно-политические планы – создать еще одну русскую военную силу в Прибалтике, по крайней мере, равную Северо-Западной армии, а не находящуюся в подчинении.

Тщетными оказались надежды Юденича и на поддержку Финляндии: тамошняя политическая элита, разуверившаяся после военного поражения Германии в перспективах создания собственного королевства во главе с представителем прусско-гессенской династии, «переобулась в воздухе» и воспылала любовью к «демократии». Финны объявили об учреждении демократической республики по западному образцу и провели в июле президентские выборы. Победителя в Гражданской войне в Финляндии Маннергейма, выставившего свою кандидатуру, «прокатили», обвинив бывшего главкома белофиннов в поддержке «Белой России».

Характерно, что против барона объединились чуть ли не все политические силы Суоми – националисты и аграрии, центристы и социал-демократы! 25 июля, проиграв выборы Карлу Юхану Стольбергу, будущий маршал, разобидевшись на «неблагодарных соотечественников», фактически эмигрировал (как оказалось, на несколько лет) на Запад…

1 августа 1919 года, нарастив силы (на петроградском направлении имея двукратный перевес, а на псковском – шестикратный!), Красная армия перешла в наступление по всему фронту. 5 августа в ходе тяжелых боев красные оттеснили белогвардейцев за реку Лугу и овладели Ямбургом. На юге 26 августа пал Псков. Отметим, что на псковском направлении в составе РККА действовали эстонские коммунистические стрелковые полки под командованием бывшего подполковника Русской императорской армии Аугуста (Августа Ивановича) Корка.

Дабы отступление, пока еще носившее более или менее организованный характер, не превратилось в военную катастрофу и не переросло в паническое бегство, Юденич был вынужден пойти на политические уступки. В качестве «сводни» выступил деятельный представитель Антанты британский генерал Марч. При его посредничестве в Ревеле из представителей как русских эмигрантов, так и местных этнических русских было срочно организовано т. н. «Северо-Западное правительство», во главе которого встал крупнейший российский нефтяной магнат начала XX века, известный меценат и масон Степан Георгиевич (Геворгович) Лианозов (Лианосян). Политический спектр этого т. н. «правительства» был весьма широк. В его состав вошли конституционные демократы (кадеты), эсеры, меньшевики.

Оно спешно признало независимость Эстонии и поставило своей целью «ликвидацию большевизма в Петроградской, Псковской и Новгородской губерниях, организацию на их территориях, отвоеванных военной силой, гражданской власти и восстановление законности и порядка». (Северо-Западное правительство просуществует с 11 августа по 5 декабря 1919 года и самоликвидируется после провала второго наступления Юденича на Петроград.)

Но вернемся к хронологии описываемых событий. В середине августа девятнадцатого Юденич выехал из Ревеля к своему воинству в Нарву, где снова стали концентрироваться отступившие из Ингерманландии части Северо-Западной армии. Началось их переформирование и пополнение. Организацию похода на большевиков нужно было начинать заново…

Второй поход

До конца августа Юденич занимался вопросами снабжения армии. Были подготовлены (и с началом похода введены в обращение) бумажные денежные знаки достоинством 25 и 50 копеек, 1, 3, 5, 10, 25, 100, 500 и 1000 рублей. На оборотной стороне купюр имелась надпись, гласившая, что они «подлежат обмену на общегосударственные российские деньги в порядке и сроки, определяемые Петроградской конторой Государственного банка». По сути, это была наглядная агитация: любой, получивший такие знаки в качестве платежного средства, мог понять, что они станут настоящими деньгами лишь в том случае, если Петроград будет взят белыми. Таким образом, каждый обладатель этих знаков должен был подспудно быть заинтересованным в успехе похода.

В августе – сентябре прошло пополнение и переформирование частей. За счет проведенных мобилизации и добровольного набора среди русского населения Эстонии, а также частичной мобилизации на занятых в ходе «славного майского наступления» территориях Петроградской и Псковской губерний, и перешедших на сторону белых отрядов красноармейцев и «зеленых» (крестьян-партизан, занимавшихся большей частью защитой своих и соседних поселений) Северо-Западная армия значительно увеличила свою численность – с 20 тысяч штыков в июле до 59 тысяч к концу сентября.

Возросла и огневая мощь. На выделенные деньги были куплены или построены 4 бронепоезда, 4 броневика, 6 танков английского производства, 2 аэроплана, десятки новых орудий. Были оснащены полторы тысячи кавалеристов. Правда, аэропланы не летали, на танках не оказалось движущих цепей, английские пулеметные ленты не подходили к нашим «максимам»…

Несмотря на растущую неприязнь и враждебность солдат ЭНА к русским, вообще, и белым, в частности, эстонское командование, ввиду признания Юденичем независимости Эстонии, так же, как и весной, придало в помощь белогвардейцам две свои дивизии.

28 сентября 1919 года всё это воинство двинулось на восток. Основной удар вновь решили наносить на петроградском направлении. На лужском же и гдовском направлениях наносились лишь второстепенные, отвлекающие удары. На псковском направлении шла позиционная война с боями местного значения.

В начале октября восточнее Нарвы оборона красных была прорвана, и РККА снова стала откатываться назад. 12 октября белые взяли Ямбург (где эстонцы вновь остановились). Следом за Ямбургом СЗА овладела Лугой, Гатчиной, Красным Селом, Царским Селом, Павловском, и в двадцатых числах октября вышла на ближние подступы к Петрограду. Юденич из Нарвы телеграфировал: «Генералу Родзянко приказываю с 3-й дивизией взять Петроград».

19 октября в своем первом номере, вышедшем в Гатчине, газета Северо-Западной армии «Приневский край» вдохновенно призывала соратников сделать еще один, последний, бросок и войти в бывшую столицу империи освободителями. Главным редактором газеты стал один из самых известных «северо-западников» – замечательный русский писатель, поручик Александр Иванович Куприн. (Писателя, проживавшего тогда в Гатчине, как офицера запаса, мобилизовали.) Второй поход Юденича на Петроград и свой боевой путь он опишет потом в так и не опубликованной в СССР повести «Купол Святого Исаакия Далматского». Название символично – с Пулковских высот, докуда в ходе наступления дошли «северо-западники», был виден сияющий на осеннем солнце купол Исаакиевского собора. Белые воины, завидя его, радовались, обнимались, крестились, думая, что скоро конец войне, и победа близка…

Однако так же, как и весной, белогвардейцами были допущены серьезные стратегические просчеты, повлиявшие на ход всей кампании: во-первых, они вновь распылили силы на разные направления (на главном, петроградском, наступало не более 30 тыс. человек, включая эстонские части и Западно-Ингермандандский добровольческий полк, набранный из местных финноязычных народов – финнов-ингерманландцев, ижоры и води), а во-вторых – опять не перерезали ни Николаевскую железную дорогу, связывающую Питер и Северо-Запад России с Москвой и центральными губерниями, ни Витебскую железную дорогу, связывающую Питер со Смоленском и Восточной Белоруссией, где у власти также были большевики.

Это позволило председателю Реввоенсовета РСФСР Лейбе (Льву) Давидовичу Броншейну (Троцкому) оперативно перебросить под Питер свежие войска из Москвы, Вятки, Котласа, Тулы, Костромы, Витебска и Смоленска. Кроме того, в самом граде Петра были проведены несколько массовых мобилизаций. Таким образом, красным удалось создать многократное превосходство над противником, и 21 октября наступление Северо-Западной армии было остановлено, а на следующий день РККА перешла в контрнаступление.

Давайте вместе почитаем директиву «самого человечного человека» – председателя Совета народных комиссаров РСФСР Владимира Ильича Ульянова (Ленина) «товарищу Троцкому» от 22 октября 1919 года: «…нельзя ли мобилизовать еще тысяч двадцать питерских рабочих плюс тысяч десять буржуев, поставить позади них пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего напора на Юденича?».

Перó (партийная кличка Броншейна-Троцкого) точно выполнил указания Ильича. В Питере и Кронштадте были сформированы дополнительные отряды для отпора «золотопогонникам и старорежимникам». На Пулковских высотах с красной стороны в бой в буквальном смысле пошли смертники. Взятые белыми в плен или перешедшие на сторону Юденича добровольно на допросах показывали, что в атаку красные комиссары их, действительно, подгоняли пулеметами, а в качестве стимула «для храбрости» давали кокаин. Вот вам и «Все на борьбу с Юденичем!» и «Все на защиту Петрограда!», как когда-то учили наше поколение в советской школе.

По самым скромным подсчетам, в районе Пулкова, полегло до 10 тысяч красных бойцов. Столько же было взято в плен или перешло к белым добровольно. А теперь почитаем архив белой эмиграции: «Красные солдаты большей частью происходят из восточных губерний, в основном, восемнадцати-девятнадцатилетние, насильно мобилизованные юноши, плохо одетые, производящие впечатление изголодавшихся. [В Красной армии] они получали ¼—½ фунта хлеба и ничего более. Большинство из них прибыло в Петроград для первого [начального военного] обучения и через короткое время было отправлено на фронт. На вопрос, почему они сражаются против белых, получался всегда один и тот же ответ, что в случае уклонения – расстреляют».

Между тем в СЗА снова, как и весной – летом, стала ощущаться нехватка боеприпасов и продовольствия. В начале ноября измученные «северо-западники», не имея более свежих сил в резерве, истощив боеприпасы, начали отступать на запад перед превосходящими более чем втрое силами противника. Вместе с белыми полками отходили и тысячи беженцев – представители прежних правящих и имущих классов, а также интеллигенции, духовенства, мещан, крестьян, которые уже познали на себе все прелести большевистской власти и больше не хотели испытать их вновь.

14 ноября после упорных оборонительных боев «северо-западники» оставили Ямбург, а 16 ноября тыловые обозы СЗА с ранеными, пленные красноармейцы и русские беженцы уткнулись в контрольную линию восточнее Нарвы. Ее обустроили еще немцы, которые, как мы помним из истории, оккупировали Эстляндию и другие бывшие Остзейские губернии Российской империи в соответствии с пунктами сепаратного Брестского мира, подписанного в марте 1918-го Германией и большевистским правительством России.

Контрольная линия представляла собой проволочные заграждения и тяжелые деревянные рогатки, густо оплетенные колючей проволокой. Поверху был пропущен электрический ток, а по периметру то тут, то там виднелись пулеметные гнезда и батарейные расчеты. Позади в полной боевой готовности стояли подразделения ЭНА. Разрешения на проход в Эстонию и тем более на переправу на левый берег Наровы эстонцы давать не спешили…

Меж двух огней…

Мнение высшего военно-политического руководства Эстонской Республики в отношении прохода прижатых красными к правому берегу Наровы частей Северо-Западной армии и беженцев на территорию Эстонии (тем более – в контексте наметившихся между Ревелем-Таллином и Москвой мирных переговоров) было однозначным: свободного прохода не будет!

Главком ЭНА Лайдонер заявил: «Как вожди, так и солдаты Северо-Западной армии ненавидят идею самостоятельности Эстонии, поэтому было бы непростительной ошибкой и величайшей политической глупостью позволить такой враждебной силе, как СЗА, перейти границу нашего государства». Эстонское правительство в своем декабрьском меморандуме (переговоры с большевиками уже начались) высказалось даже еще категоричнее: «Было бы безумным самоубийством разрешить дезорганизованным враждебным массам перейти границы Эстонской Республики, а тем более собраться в тылу Эстонской Народной армии, которой нужны все ее силы для отражения бешенных атак военных сил Советов».

На позицию Ревеля-Таллина повлияли и события в соседнем новообразованном государстве – Латвии, а именно т. н. «авантюра» (как тогда ее называли в печати) генерал-майора (в Русской императорской армии – полковник) Павла Рафаиловича Бермондта-Авалова, который, как мы помним, формировал в Митаве (совр. г. Елгава) самостоятельные русские белогвардейские части, ориентированные не на Антанту, а на Германию. По мнению многих историков, именно амбиции этого военачальника не позволили белым взять Петроград, ведь если бы почти 60 тысяч «бермондтовиков» влились в СЗА, то вдвое (!) бы ее усилили…

Кто забыл – тому напомним, а кто не знает – тому расскажем, что во время наступления Юденича на Петроград Бермондт-Авалов объявил о создании Западной добровольческой армии (ЗДА) белых и потребовал от белолатышей пропустить это воинство через территорию новообразованного государства в Россию, на фронт с большевиками – под Великие Луки. Получив отказ, главком ЗДА не нашел ничего лучшего, как объявить себя верховной русской властью в Прибалтике и начать наступление на… Ригу.

Белолатыши с помощью ЭНА, а также главных корабельных калибров Королевского британского флота (англичане, как мы помним, после ухода немцев встали на рейде всех бывших российских портов на Балтике, кроме Кронштадта и Гельсингфорса) с трудом отбили бросок белогвардейцев. В результате, после неудавшегося штурма латвийской столицы «бермондтовики» повернули на запад, пробившись через Литву (с Войском Литовским они тоже повоевали!) в Восточную Пруссию, где и были интернированы немцами.

Одновременно большевики не снижали своей военной (для пущей сговорчивости оппонентов) и дипломатической активности по склонению эстонского правительства к миру при взаимных обязательствах (что, в конечном счете, и устроило обе стороны) разоружить и ликвидировать как русские белые, так и эстонские красные национальные части на подконтрольных территориях.

В результате всех этих политических хитросплетений «северо-западники» и русские беженцы в прямом смысле оказались между двух огней. С одной стороны – с востока, ценой неимоверных усилий они сдерживали нарастающий натиск Красной армии, а с другой стороны – на западе, уперлись в контрольную линию эстонцев, позади которой стояла ЭНА, готовая пустить в ход пулеметы и пушки…

Командование СЗА и Северо-Западное правительство всё это время вело с эстонскими властями напряженные переговоры. В частности, премьер-министр Северо-Западного правительства Сергей Георгиевич Лианозов (Лианосян) писал в МИД Эстонии: «Русская Армия не дезорганизована, [по крайней мере] часть ее сохранилась в виде боевой единицы численностью 7–8 тысяч человек и находится на русской территории и продолжает сражаться с большевиками, защищая Нарву, отвлекая на себя немалые силы их!»

В конечном итоге эстонцы дали-таки разрешение (при соблюдении жестких условий) впустить в Эстонию обозы беженцев, раненых «северо-западников» и пленных красноармейцев для размещения в Ивангородском форштадте Нарвы (ныне г. Ивангород, Ленобласть РФ). Была также достигнута договоренность, что боевые части СЗА, в случае перехода контрольной линии, подлежат немедленному и полному разоружению (включая личное оружие офицеров), имущество их (включая лошадей, деньги, снаряжение, личные вещи) – конфискации, а сами солдаты и офицеры переходят в распоряжение МВД ЭР.

«Нарва – эстонский Верден!»

Арьергардные подразделения Северо-Западной армии, сохранившие боеспособность, естественно, не ведали о всей подоплеке военно-политической ситуации и просто честно исполняли свой воинский долг – держали совместно с 1-й дивизией ЭНА фронт против большевиков, которые с середины ноября 1919 года начали штурм нарвских предместий. На город наступали полки 7-й армии РККА, усиленные частями 15-й армии РККА и переброшенными с Карельского фронта частями 8-й армии красных под личным командованием Лейбы (Льва) Давидовича Бронштейна (Троцкого).

Нарву буквально засыпали большевистские снаряды. Красные отряды наваливались на город. Очевидцы рассказывали, что в день бывало до 17 лобовых атак красноармейцев на эстонско-белогвардейские позиции! «Эстонцы и остатки нашей армии отбивали их геройски», – записал в своем дневнике поручик СЗА Шимановский…

На передовой для поднятия духа «северо-западников» снова стали распространяться номера «Приневского края» – армейской газеты СЗА, которую, как мы помним, редактировал замечательный русский писатель, поручик Александр Иванович Куприн. (После сдачи Гатчины газета стала выходить в Нарве). В газете печатали актуальные статьи по военно-политическому моменту, сводки о положении на фронтах, разоблачения большевистской политики внутри России и на внешнем контуре, незамысловатые зарисовки и стихи на злобу дня:

Вслед за Куприным, метко назвавшим Нарву «эстонским Верденом», древний город-крепость стали именовать так и все ее защитники:

Белые не только отбили навал красных, но и нередко переходили в штыковые контратаки, которые даже сами «северо-западники», а терять им было воистину нечего, называли «безумными». (Любопытно, что эстонские солдаты прозвали «северо-западников» «куррат-партизанид» – «чертовы партизаны».)

27 декабря на Нарвском фронте отличился Талабский полк СЗА под командованием уроженца Гдовского уезда Петербургской губернии, этнического эстонца полковника (в Русской императорской армии – штабс-капитан) Фердинанда-Роберта Андресовича Кабанова. Талабцы (это – русские рыбаки и крестьяне с Талабских островов Чудского озера, вступившие еще в 1918 году в Отдельный Псковский русский добровольческий корпус) захватили более 100 пленных, 5 орудий и пулеметы. Это было глубоко символично, ведь, по свидетельству А. И. Куприна, именно талабцы в ходе наступления на Питер первыми увидели с Пулковских высот сияние на осеннем солнце золоченого купола собора Св. Исаакия Далматского. А теперь, в ходе отступления и обороны последней пяди русской земли, получается, провели и последнюю контратаку. История закольцевалась…

Красные, не выдержав безудержного и в чем-то, действительно, безрассудного натиска «северо-западников», отступили от Нарвы, оставив под ее стенами тысячи трупов. Но это была лебединая песня Северо-Западной армии. Никакой благодарности со стороны эстонцев за помощь в отражении очередного наступления красных и закреплении за Эстонией правобережного Принаровья бойцы СЗА, увы, не дождались.

Оно и немудрено, ведь 2 января 1920 года эстонцы и большевики, ведшие с 5 декабря 1919 года в Юрьеве (совр. г. Тарту) мирные переговоры, в преддверии подписания всеобъемлющего мирного договора (он будет подписан 2 февраля) между Эстонской Республикой и РСФСР объявили о перемирии и прекращении огня по всей линии фронта. Частям СЗА надлежало отходить в Эстонию для разоружения и интернирования…

Отбившись от одного врага, терпя унижение, откровенный грабеж и оскорбления от бывших союзников, «северо-западники» совершенно неожиданно столкнулись с еще одним, невидимым, врагом – тифом и «испанским» гриппом…

Концентрационный карантин образца 1920 года

Если у «испанки» это была уже не первая волна, и патогенность гриппа ослабевала, то эпидемия тифа, центром которой стала Россия и страны Восточной Европы, тогда только разгоралась. (Она будет объявлена пандемией и достигнет пика к осени 1920 года, поразив более 3,5 млн человек. Проблема приобретет настолько серьезный характер, что даже станет предметом рассмотрения Лигой Наций, которая назначит Верховного комиссара по борьбе с тифом.)

Первые случаи заболевания тифом на Северо-Западе России были обнаружены военно-санитарным ведомством СЗА у красноармейцев, перешедших на сторону белых, в октябре 1919 года под Волосово (Западая Ингерманландия). А в ноябре – январе среди около 40 тысяч бойцов СЗА, раненых, беженцев и пленных красноармейцев, пересекших эстонскую границу, до половины, как оказалось, были больны либо гриппом, либо тифом!

Больные всё прибывали и прибывали – на поездах, на подводах, пешком. Их уже перестали считать! Возникла опасность распространения заразы на всю Эстонию. Поэтому эстонские власти не нашли ничего лучшего, как поместить заболевших или подозреваемых в носительстве инфекции в «концентрационный карантин» (ничто не ново под Луной!). Поступили, не мудрствуя лукаво: из людской массы отобрали явных больных с признаками ОРЗ-ОРВИ или симптомами тифа, а заодно всех раненых и немощных, и разместили несчастных в пустующих домах, на заброшенных складах Ивангородского форштадта Нарвы, в больничных корпусах Суконной и Льнопрядильной мануфактур на Парусинке, в бараках, лазаретах и казематах Ивангородской крепости.

Остальных в запломбированных вагонах повезли дальше через Нарву в направлении Йевве (Йыхви), откуда вновь выявленных вшивых или простуженных отправляли на карантин в спешно обустроенные лагеря и на пустующие мызы Вируского уезда, а признанных здоровыми – батрачить на хутора.

Между тем, в Ивангороде эпидемия тифа быстро стала повальной и в начале декабря девятнадцатого охватила весь правый берег Наровы. Сбежавшие с карантина и здоровые на вид вирусоносители принесли заразу и на левобережье, в город и в эстонские части. Таким образом, к двадцатым числам декабря и в самой Нарве все госпиталя и лазареты оказались переполнены…

Немногочисленное военно-санитарное ведомство Северо-Западной армии не справлялось с таким количеством заболевших. Никакой помощи от эстонских медиков или медиков Антанты, которые проявляли демонстративное безразличие к судьбе «северо-западников», до конца февраля 1920 года ни русские военные чины, ни гражданские лица не получали. По существу, их заперли на карантин умирать… Они и умирали, тысячами и тысячами, в ужасных условиях, без всякой гигиены, без еды, а подчас и без воды в холодных, переполненных бараках среди кишащих сплошной бурой массой тифозных вшей, нечистот…

Умирали солдаты и офицеры, беженцы и пленные красноармейцы. Пленных давно уже никто не охранял. Тиф и грипп не различали политической окраски, и белые воины ухаживали за красными, а красные – за белыми. Умирали и геройски исполнившие свой долг военврачи, санитары, сестры милосердия. Практически весь военно-медицинский персонал СЗА сам оказался среди заразившихся. К настоящему времени установлены имена умерших от эпидемии в 1919–1920 годов 14 врачей, 3 фельдшеров, 41 санитара и 1 военного аптекаря.

Местные жители вели себя по отношению к зараженным по-разному. Кто-то сторонился людей в русских военных шинелях, кто-то отталкивал их, просящих помощи, кто-то, пользуясь нуждой больных в воде, продавал через окна карантинных бараков… снег, по 7—10 марок за котелок. Но были и такие, кто проявлял истинно христианское отношение к ближним, попавшим в беду: выхаживал раненых и больных, живыми трупами положенных на крылечках нарвских домов. (К примеру, поручик СЗА Рябчиков был спасен от тифозной смерти простыми эстонцами и переехал затем в Париж, с благодарностью написав об этом факте в своих воспоминаниях.)

Кроме Ивангорода, очаги эпидемии тифа и «испанки» вспыхнули в Иевве (Йыхви), в монастыре в Пюхтице (Куремяэ). После того, как заболел почти весь военно-медицинский персонал СЗА, больные остались вообще без всякого ухода. Мертвых попросту складывали в кучу, ждали, пока наберется 40–50 трупов, после чего грузовиками их свозили на кладбища, где без гробов зарывали в общие могилы. Полковые священники, одетые в серые солдатские шинели, сидели рядом с шоферами, чтобы пропеть над однополчанами «Вечную память»…

Таких братских могил «северо-западников» много по всему востоку Эстонии – в Азери и Раквере, в Ийзаку и Ваэкюла, в Кунда и Мяэтагузе, в Муствеэ (Черный Посад) и Алайые (Олешница), в Тарту и Тапа, в Нымме и Куремяэ, в Нарва-Йыэсуу и Люганузе… Ведь общее число умерших от пандемии тифа и «испанки» только бойцов СЗА (русских гражданских лиц и пленных красноармейцев даже приблизительно никто не считал) оценивают, по меньшей мере, в 12 тыс. человек! Есть могилы белогвардейцев и в Таллине, в Пярну.

Но самые крупные захоронения, конечно же, находятся в Ивангороде – на городском кладбище, и в Нарве – на Сивертсгаузенском кладбище, неподалеку от памятного креста в честь воинов Петра I, штурмовавших Нарву от этого места в XVIII веке. В Нарве над захоронениями «северо-западников» русская общественность города позднее водрузила земляной холм и чугунный крест с надписью: «Братская могила воинов Северо-Западной армии, погибших во время эпидемии тифа в 1919–1920 гг.».

В Ивангороде у южной ограды городского кладбища над братской могилой белогвардейцев на каменном постаменте высится железный крест с надписью: «На сем месте покоятся страдальцы – воины Северо-Западной армии, от ран и тифозного мора скончавшиеся в 1920 г. Имена же их, Господи, веси». В советское время могилы были осквернены, памятники уничтожены, в девяностые годы – восстановлены – и в Эстонии, и в России.

Конец Северо-Западной армии

Командование СЗА и т. н. Северо-Западное правительство не бросили, как могло показаться, русских воинов на произвол судьбы. Во всё время карантина предпринимался целый ряд попыток спасти армию.

В частности, Н. Н. Юденич с чинами своего штаба неоднократно обращался к эстонским властям, лично встречался с руководителями Эстонии, посылал в Финляндию и Латвию своих представителей с просьбами пропустить через свои территории части СЗА на другие фронты – на Северный фронт, к генералу Е. К. Миллеру, или на Южный фронт, к генералу А. И. Деникину. Тщетно. Латыши отказали, сославшись на «авантюру» Бермондта-Авалова, де, «народные массы теперь более не доверяют русским войскам». Финны нашли еще какие-то отговорки.

Северо-Западное правительство вело переговоры со странами Антанты и Швецией о предоставлении пароходов для вывозки «северо-западников» к Деникину (Антон Иванович даже выделил 75 тыс. фунтов для этих целей). Также тщетно. Ко времени проблеска хоть о каких-то договоренностях тиф и «испанка» уже «эвакуировали» бóльшую часть боеспособных войск СЗА в мир иной…

22 января 1920 года Н. Н. Юденич, осознав всю тщету своих усилий и поняв, что помощи ждать неоткуда, издал приказ о роспуске Северо-Западной армии. Была создана Ликвидационная комиссия. Последнее, что сделал бывший главком – выписал ей ордера на подотчетные денежные суммы: 224 тысячи фунтов, 500 тысяч финских марок и 115 млн эстонских марок. 24 февраля Николай Николаевич вместе с последним командующим СЗА генерал-майором (в Русской императорской армии – полковник) Петром Владимировичем фон Глазенапом в вагоне английской военной миссии выехали из Эстонии…

Накануне, 23 февраля 1920 года, дабы сохранить лицо в глазах западных стран и легализовать ранее захваченное русское армейское имущество (включая вооружение, снаряжение, поезда и вагоны, лошадей и фураж, обмундирование и продовольствие), эстонское руководство предложило Ликвидационной комиссии СЗА и представителям Антанты заключить соглашение, по которому имущество белогвардейцев, и так уже находившееся в собственности ЭР, поступало к ним официально, также эстонцы получали от союзников 50 тыс. фунтов «за услуги». Взамен же они брали на себя заботу о лечении и попечительстве оставшихся еще в живых «северо-западников».

К весне «подоспела» и помощь Запада – американцы прислали продовольственные пайки. Датский Красный Крест организовал лазареты, шведский Красный Крест направил спецов, из Латвии прибыл сформированный русской общественностью Риги медико-санитарный отряд во главе с американским полковником Райаном в количестве 140 человек, который, по свидетельству очевидцев, только за одни сутки дезинфицировал в Нарве 16 тыс. комплектов белья. Благодаря всем этим мерам эпидемия в апреле начала стихать, а в июне – июле 1920 года ее, наконец-таки, удалось перебороть.

Однако это вовсе не означало окончание мытарств для «северо-западников». Переболевших и выживших во время эпидемии тифа и «испанки», не сошедших с ума от заточения в многомесячном карантине бывших солдат и офицеров СЗА, пленных красноармейцев и беженцев мужского пола ждало новое испытание. Едва стоявших на ногах людей (они, как мы помним, находились в ведении МВД ЭР) власти стали гнать на принудительные работы – рубку леса, торфоразработки, добычу сланца, рытье траншей и окопов.

Уклоняющихся от трудовой повинности ждал совсем уж тоскливый выбор: одногодичное заключение в концлагерь Паэскюля близ Ревеля-Таллина, штраф в размере 100 тысяч эстонских марок или же высылка в РСФСР. На принудработах русские мученики работали фактически на положении рабов – за похлебку или за символическую оплату, на которую можно было купить лишь хлеба да картошки…

Небезынтересно, что буквально всех представителей эстонских властей, принявших такие жесткие меры в отношении «северо-западников», пленных красноармейцев и русских беженцев, через 20 лет, когда Советы придут в Эстонию, то ли по иронии судьбы, то ли по высшему Закону Возмездия большевики, с которыми «буржуазное» эстонское правительство так усиленно пыталось договориться, либо расстреляют, либо сошлют в ссылку, где они погибнут в лагерях вдали от родных мест…

P.S.

…Лишь в конце 1920 года, когда после первых выборов в Рийгикогу (эстонский парламент) по принятой летом Конституции власть от местных социал-демократов перешла к центристам и правым, интернированным воинам-«северо-западникам» был разрешен выезд из Эстонии.

Израненные в боях, оборванные в походах, изголодавшиеся, чудом выжившие в тифозных бараках, одуревшие от изнурительного санитарного карантина в лагерях, обессиленные от принудительных работ на лесозаготовках, добыче торфа и сланца, они просто побрели пешком в разные стороны: кто – в Латвию, на милость Международного Красного Креста и бывших союзников по Антанте, кто – в Совдепию, в неизвестность, в руки своих злейших врагов большевиков, предпочитая свой последний час встретить хотя бы на Родине.

Почему? Потому что ехать им было решительно некуда и не на что. Да и документов у них никаких не было, поскольку имперские бумаги уже не признавали, а большевистское правительство объявило о лишении гражданства всех русских, находящихся за рубежом. Это автоматически зачисляло их, волею судеб занесенных Гражданской войной в самые разные уголки земного шара, в разряд «лиц без определенных занятий и местожительства», ведь т. н. «нансеновские паспорта», разработанные комиссаром по делам беженцев Лиги Наций норвежцем Ф. Нансеном, русским мигрантам станут выдавать лишь через несколько лет после описываемых событий…

По воспоминаниям рижан, видевших бывших «северо-западников» на улицах латвийской столицы, «они производили кошмарное впечатление, некоторые из них были на пути к сумасшествию». Немало «северо-западников» осело и в эстонской столице, среди которых был вышеупомянутый нами А. И. Куприн. Из Ревеля-Таллина он вскоре переехал в Гельсингфорс-Хельсинки, где сотрудничал в русскоязычных газетах, а затем в Париж. Эмиграция писателя продлилась долгих семнадцать лет. Наконец, в 1937-м по приглашению советского правительства, уже будучи тяжело больным, он вернулся на родину, «чтобы умереть в любезной сердцу Отчизне».

Другой русский классик-эмигрант – Иван Александрович Бунин не поддержал Куприна. Он отклонил аналогичное предложение Москвы, оставшись верным идеалам Белого движения. В те дни Бунин, рассуждая о нем, написал такие строки: «Пусть не всегда были подобны горнему снегу одежды белого ратника – да святится во веки его память».

Вечная память воинам-белогвардейцам, жизнь положившим за православную веру и Отечество! Вечная память мальчишкам-красноармейцам, которых гнали на убой коммуно-глобалисты! Вечная память и «идейным» красным, павшим в борьбе за свою правду и социальную справедливость, как они их понимали! Вечная память всем жертвам братоубийственной Гражданской войны в России! Мученическая кончина давно примирила всех их на небесах, ибо для Господа нет различия в политических «цветах».

Давайте вместе вспомним, что писала на этот счет, мудро и образно, Марина Цветаева: