Кирилло-Белозерский монастырь встречал опального князя с семьей мелким холодным дождем. Низкие октябрьские тучи нависали над тайгой, казалось, цеплялись за маковки Успенского собора, почти беспрестанный холодный мукосей вносил в души ссыльных смятение за нерадушный прием прогневавшихся святых на деяния князя-воеводы. Длинные высокие монастырские стены с квадратными башнями по углам были мрачны и молчаливы, как человек, собирающийся исполнить неприятную для него обязанность – заточить славных людей в холодные темницы. Под западной стеной монастыря плескалось холодное, но богатое рыбой широкое озеро. Оно было спокойно и величаво в безветрии. Виднелись многочисленные лодки и баркасы с мачтами для паруса.

Еще не доезжая до ворот, путники обнаружили, что дождь прекратился, ободряя души гонимых в ссылку, видя в том милость Божью и благостное предзнаменование. Князь и княгиня усердно молились и, к удивлению своему, когда ворота распахнулись, увидели встречающего их архиепископа.

«Знать, не случайно сие, – подумалось князю, – не будем тайно удушены в темнице, а жить и здравствовать с семьей в доме. Сам настоятель встречает невольных гостей не иначе как с позволения царского».

– Князь, ты счастливец, – воскликнул пристав Яков Старый, сопровождавший семью Воротынского вместе с дюжиной стрельцов, – дождь прекратился в твою честь. Сам игумен тебя встречает. Он отведет в хоромы.

Князь не ответил, только молча перекрестился и ступил твердой ногой на монастырскую землю, обнажил голову, приложился к пасторской руке. Тот благословил князя и княгиню, сына и дочь на долгие лета.

– Как доехали, сыне, утомились, вижу, не взял ли озноб кого за дальнюю дорогу в непогоду?

– Милостью Божьей питаемся, усердно молились за благополучие, и Господь не обошел нас, сохранил.

– Слава нашему Спасителю! На долгие ли годы к нам, князь, мне не ведомо, но жить семья будет в добротном доме, а челядь в избе напротив. Таково повеление государя нашего, – сказал игумен и показал в глубине стоящий высокий дом, с почерневшими от времени стенами. – Проезжайте за мной, князь.

Игумен повернулся и неспешным шагом направился по песчаной дорожке, вдоль слякотной дороги, ведущей к дому. Где-то за домом раздавался перестук топоров, то работные люди поднимали стены будущих больничных палат. Тут же вдоль дороги стояли рубленые из кругляка добротные амбары с ворохами ржи и пшеницы, сыпучего красного проса, на низком лабазе в снопах лен долгунец для мялки, чески и плетенья веревок в длинные скучные зимние месяцы. Степенные монахи и мужики в мирской одежде – наемные люди молотили снопы ржи. Они повернули головы в сторону проезжающих, с любопытством всматриваясь в гостей. Тут же стайки воробьев, и сытых воркующих голубей на застрехах. А вот вороха сахарной свеклы для варки патоки. Все примечал князь опытным глазом, оценивая немалое и богатое хозяйство монастыря, где монашеское братство использовало наемный труд крестьян и мастерового люда. Князь слышал отголоски церковных споров, сводившиеся к тому, что святые люди не должны пользоваться мирским трудом, а кормить себя сами, быть нравственно выше любого мирянина. Но князя мало интересовали эти споры, более волновало устройство армии, утверждение в ней единоначалия главного воеводы, в частности, в обороне южных границ от набегов хана. В голове у воеводы на этот счет роилось много замыслов, какие он начал вершить на засечных линиях по Оке и которые теперь без него, видно, зачахнут. Волновала также роль Боярской думы в управлении государством, как основного советника государю во всех его делах. В думу должны входить не только знатные и родовитые князья и бояре, но больше люди, наделенные умом и расторопностью, преданные царю и отечеству. Говаривал о сих мыслях князь государю, тот слушал, молчал, но соглашался ли?

Устройство на новом месте, хоть и лишенное уюта и роскоши, какое царило в его родовом поместье, свершилось быстро. Князя, привычного к воинским походам, частой смены обжитого жилья, оно не тяготило. Более страдала княгиня Степанида, но с ней были отправлены ее прислуга, дворецкий, да черные мужики и женки. Они-то позже и создали на новом месте благочинный уют.

Князь в сопровождении игумена осмотрел дом. Он показался ему благопристойным с общей палатой, опочивальней, поварной, двумя комнатами для детей и одной для нянек. Лавки, столы кровати и топчаны строганы, часть из них крашена желтою краской.

– Для княжича и княжны по отдельной спаленке. Людей ваших разместим в соседнем доме. Большего не имеем, князь, – сказал игумен, разводя руками. – Ко княжичу иеромонаха приставлю, пусть Божье слово с детских лет впитывает да к наукам зреет.

– И на том будем благодарить Господа, – с сердечным чувством отозвался Михаил Иванович, – признаюсь, страшился темницы. И сиживал в юности во время опалы отца моего при Елене-правительнице. Наслышаны?

– Земля слухом пользуется, сыне, и будем смиренно нести свой крест.

– На военной службе государевой я свыкся ко всяким невзгодам, не дрочона[11], под открытым небом вместе с ратниками ночевал для поддержания духа в войске, и в шатрах царских, и в простых дворовых избах. Как-то княгиня с малыми детками! Но свыкнется и она, любя и почитая, не раз за мной следовала на южные украины. В честь милости царской прошу, святой отец, отслужить молебен в Успенском соборе.

– Отслужим с почестью, князь.

Жизнь в монастыре потекла неспешно, без особых сует, скучно, зевотно. Безделье расслабляло волю и казалось, дни активной жизни на государевой службе сочтены. Утрами просыпались с тяжестью своей бесполезности, только и бодрила обязанность вырастить детей, да выпустить достойными в свет. Под звон церковных колоколов шли молиться в храм. Совершали прогулки в пределах монастырских стен, ибо ограничены были в передвижении, за ссыльными вели надзор постоянно два пристава. Они менялись к соборному воскресению каждого года. Правда по первому снегу собралась ватага охотников на зайцев, князь с позволения пристава тоже участвовал в ней. Но против азартных забав с гончими в своей вотчине, одно баловство. Были потом охоты на кабанов, на оленей, сие дело посерьезнее, без сноровки кабана не возьмешь и оленя не скрадешь на выстрел. После таких прогулок бражничали. Пили крепкие медовые настойки рябиновые, да смородиновые, водку анисовую, закусывали икрой черной и красной, лососем соленым, севрюгой жареной, смаковали вина рейнские или романеи, привозимые князю от государя, заедали изюмом и винной ягодой. Пели песни с архимандритом церковные и старинные русские. Слушали голосистую княгиню Степаниду, моложавую и приятную лицом и станом, белокурую, но чернобровую с томными голубыми глазами.

Княгиня брала напевную ноту, заводила старинную песню, а князь на гудке подыгрывал, и лилась широко песня о просторах земли Русской:

Тут князь призывал Никиту с дудой, дядьку княжича Ванюши с накрой[12], сам князь брал гудок-балалайку[13], и раздавалась озорная плясовая. Княгиня, подобрав длинную юбку, выходила на круг, выбивала дробь каблуками и плыла лебедушкой, платочком помахивая, а Никита, наигрывая задорно, шел за нею вприсядку. Прибегала плясица девушка-покоевка[14] и под одобрительные кивки князя забегала в круг и задавала жару.

Как не вспомнить в такие минуты первую встречу с суженой. Долгие лета ходил князь Михаил в холостяках. То великокняжеская опала не позволяла выбрать невесту, то ратные походы, то государева служба. Однажды, вернувшись после сторожевой службы в свою вотчину уже по снегу, встретилась ему ведунья у ворот своей усадьбы. Князь только что сошел с возка, а на плечо ему слетела голубка белоснежная, заворковала. Князь диву дался. Полна голубями его голубятня, любил он наблюдать за полетом стремительных птиц, когда их выпускали на прогулку. Бывало, кормил с руки иных, но чтобы вот так встретила его голубка, усевшись на плечо, не бывало.

– Знай, князь, что голубица весть тебе подает. Быть тебе ныне женатым. Уж и невеста сыскалась. Встретишь намедни и полюбишь.

Сказала, почтенно поклонилась и удалилась.

Молча провожал ведунью взглядом князь, а голубица с плеча не улетала. Неспроста. По его приезде посадский воевода пир званный устроит. Это как водится: хозяин на зиму вернулся. Не на веселье ли встретит он девицу красу, да и сватов зашлет?

Снял с плеча голубицу, на руку посадил. Не улетает птица, только крыльями машет да тихонько воркует. Так и вошел князь в усадьбу с голубицей на руке, только тогда подбросил и проводил взглядом, как устремилась она на свою же голубятню и уселась на самом высоком коньке, чтоб видна была всему княжескому люду.

Вышло так, как подумал. К посадскому воеводе сестра родная с дочерью гостить приехала. Сам воевода представил сестру и племянницу князю на званом обеде. Глянул на девицу, в кроткие очи опущенные долу, и захолонуло сердце молодца: попался в силки, не выпутаться. Голос напевный, чистый, да взгляд томный запали глубоко в душу. Бил челом государю о руке Степаниды и заслал вскоре сватов.

Свадьбу справили богатую. Приглашен был государь, приезжали братья князья Владимир и Александр с женами, Захарьины родственники, братья Палецкие, Татевы и многие другие бояре и князья. Есть что вспомнить, порадоваться счастьем, пролившимся в ту зиму на головы молодых обилием своим, словно древний божественный Лель каждодневно выплескивал на них амурное зелье. Вспоминается, как звенели бубенцы и пели полозья саней, когда по морозцу кони несли молодых в церковь, как разливался по Одоеву праздничный благовест и венчальная песнь, а обручальные кольца охватывали приятным холодком пальцы…

В иные вечера князь вспоминал былые походы на татар казанских, сшибки на засечных линиях с крымцами, которые, по мнению Михаила Ивановича, очень воинственны и храбры, а под покровительством османов дюже опасны.

– За спиной у крымцев могущественная Оттоманская Порта. Она восславила себя покорительницей мира, – рассуждал не без основания князь, обладая стратегическим мышлением, – и еще не раз придется схватиться на южных украйнах русскому воинству с коварным врагом.

Князь, ни на кого не сетуя, говорил игумену о своих замыслах в укреплении засечной линии по Оке от Белева на Тулу до Рязани, о том, что сторожи надо относить далеко на юг за засечную линию. По мере сил создавать новые засеки на путях крымской неудержимой в походе конницы, и что он воевода и верный царев слуга, нужен отчизне там, где горячо от татарских сабель и стрел, а не здесь томиться в безделье и бражничестве. Архимандрит соглашался с князем и шептал ему, мол, как представится случай, замолвит слово перед митрополитом, будет просить, чтобы тот убедил государя снять опалу с боевого воеводы. Не дело князю здесь отсиживаться. Он должен вести борьбу с лютой ордой. Она ежегодно грабит и пустошит посады и города, уводит в полон сынов и дочерей русских. Михаил Иванович благодарил архимандрита, молился о царском прощении. В тягучее безделье занимал себя чтением церковных книг, княгиня воспитанием детей, да и сам князь все больше уделял время подрастающему княжичу Ивану, которого скоро приспеет учить грамоте, а там и ратному делу.

В последнюю зиму надзор за семьей князя несколько послабел, приставы разрешали совершать прогулки в окрестные леса, и князю полюбились лыжные вылазки с подрастающим сыном и боярином Никитой, исполнявшего множество обязанностей при дворе. Нередко в погожие безветренные дни ходили до сумерек. Широкие подбитые камусом лыжи на ногах у взрослых хорошо скользили по таежке. Следом в возке катили по убродным снегам княжича, укутанного в овчину. В вековых темных ельниках было сказочно красиво. Старые ели, усыпанные золотистыми шишками, кормили зимующих здесь рябчиков и синиц, красногрудых снегирей и клестов. То и дело попадались беспокойные трескучие сороки и лунки осторожных тетеревов. Княжичу Ивану чудилось, что вот-вот вместе с птицами он увидит седого от мороза лешего из сказок, рассказанных матушкой в длинные вечера перед сном, а то и лесовика, стерегущего долы. Отец показывал мальчику следы заячьи и лисьи, косули или сохатого и обещал взять на охоту, когда княжич подрастет на годок-другой, если пристав не будет возражать. Княжич был рад, и сердце его трепетало в истоме ожидания.

Веселей и просторнее казались сосновые боры, особенно, где не встречался густой подрост. Тут Никита где-нибудь рядом со свежей валежиной, утоптав глубокую белизну, разбивал стан, собирал сучья, ветки и разводил костер, набивал медный чайник снегом, подвешивал его на тагане над костром. Княжич, выскочив из полушубка, в валенках-катанках, в шитом из верблюжьей ткани армяке подбрасывал валежник, кормя жадный огонь. Никита продолжал хлопотать: доставал из заплечного мешка краюху хлеба, закутанного в холщевую тряпицу и овчину, чтоб не промерз, свиное соленое в ладонь толщиной сало, колбасу, которую разрезал на пластики и, нанизав на крепкий березовый хлыст, поджаривал на огне.

– Вот так мы много раз с батюшкой-князем и на охотах, и в военных походах себя потчевали, – говорил Никита княжичу.

– В Одоеве нашем больше под дубом садились чай пить. Там он – царь-дерево, – вспоминал князь, – иной до самого неба кроной достает. Мужики мерили из любопытства – о двадцати сажень высота. Желудей усыпано. Тут-то кабан и кормится. Брали его, секача, лихо, но и опасен, свиреп зверь. Сплоховать нельзя – порвет клыками. Бывали всякие случаи. Любил и я выйти с рогатиной и кинжалом.

Княжич тянул руки к огню, слушал старших с почтением. Никита добавлял в чайник снегу, снова его на огонь и, когда вскипела вода, бросил горсть плодов шиповника, несколько щепотей мятого смородинного листа, душицы; на чистый холст ломал краюху, резал мелко сало с прожилками мяса, шелушил репчатый лук, подавал поджаристую запашистую говяжью колбасу с глазками свиного сала и чеснока. Усаживались на колодину спинами к догорающему костру, чтоб не зябнуть. Никита разливал по кружкам напревший чай, и обед начинался. Промявшийся на снежной прогулке княжич ел с огромным аппетитом, выслушивая похвалу отца.

– У нас говорят: работай до поту, так поешь в охоту, – балагурил Никита, – а ныне у Ванюши волос под шапкой взмок, из-под шиворота парок струится. Так-то!

Летом в спокойном малолюдном месте и того лучше. На душе у княгини покой и благодать. Муж любимый рядом, дети с ним веселы и счастливы. И ей женское счастье сполна перепало. Не в походах князь, не на царской службе, с нею, голубкой ясноокой и ласковой. Каждый день видит его, каждую ноченьку с ней в опочивальне, а не под стрелами да саблями татарскими, не в борьбе за жизнь, а с любовью у нее под боком. И понесла было она, но до родов не дошло. Не дал Бог дитя. И все же никакой ей Москвы не надобно с ее страхами и казнями, с визитами бояр и князей, судами и пересудами дел государевых, предававших забвению старые обычаи, видя в них измену и подрыв могущества Русского государства.

Одно не устраивает, кручинится князь от безделья, томится сердце без дел государевых. Говорит: лучше воду пить в радости, чем мед в кручине. Рюриковичи они, потомки великого князя Киевского Владимира. И прадед, и дед его, и отец князья черниговские стояли на страже границ юго-западных и добровольно пошли на службу великим князьям Московским, служили верой и правдой. Кому же, как не ему, воеводе опытному, стоять на страже земли русской, быть государственным человеком. Много раз сетовал на то, что уходят годы в пустоту вечную, грех видел в том, что не защищал рубежи южные, а бездельничал.

– Но ведь не по своей воле мы здесь, батюшка мой, по царской, а значит, по Божьей, – ломала руки княгиня перед мужем.

– Вот и молюсь, чтобы государь снял опалу.

Родовитый и богатый князь с семьей был вынужден довольствоваться скудной казной. Ежегодно казначей Фунтиков выдавал царское жалованье на всю семью без малого сто рублей, из них на содержание прислуги из двенадцати человек приходилось 48 рублей. Однако ж часто набиралась чувствительная недоимка по доставке князю одежды, снеди, воска и другого продукта. Заботясь о семье, о приличном питании, об одежде и кухонной утвари, он был вынужден унизительно бить челом государю и письменно доносить, что ему не дослали «двух осетров, двух севрюг свежих, полпуда ягод винных, полпуда изюму, трех ведер слив». Досылали. Ждали царской милости. В следующем году князь снова пишет царю и просит выслать одежду и обувь. Княжна де выросла из того платья, что высылалось раньше, а иное придралось.

В другой раз князь писал, что ему не довезли: ведро романеи, ведро рейнского вина, ведро бастру, двести лимонов, десяти гривенок перцу, гривенки шафрану, двух гривенок гвоздики, пуда воску, пяти лососей свежих. «Князь Михайло, государь, бьет челом о платье белом. Сам я ободрался, и княгиня, и княжна, и сын князь Иван». Приставы, отправленные при Воротынских, подтверждали сию недостачу, и князю все досылалось.

С запозданием доходили вести в монастырь. Сначала порадовала одна из них Михаила Ивановича о снятой опале с брата Александра, но вскоре огорчила. Князь Иван Бельский и еще шестеро бояр били челом государю и просили миловать Александра. Царь согласился. Но пожелал, чтобы еще полусотня вельмож поручилась за опального, дабы он не сбежал в Литву, а коль сбежит – платить за него. С князя взял грамоту, в коей он обещается служить царю до последних дней своих и не мыслить об измене и отъезде в иные чужестранные земли. Оскорбленный сим освобождением князь Александр оставил государеву службу, постригся в монахи, а через полгода занемог от кручины, завещал брату родные вотчины, приказал долго жить и почил с любовью к русской земле.

Князь Михаил оплакал брата, отслужил за упокой души молебен, а в сердце осталась кровавая борозда не только от смерти князя Александра воеводы царского, а больше от того, как снимает опалы со своих слуг царь-самодержец. «Ужель и мне придет милость государева через поруки боярские, честь княжескую марающие, оскорбительные? Но покорности жаждет Иоанн, а не осуждения делам его. Умереть проще, чем жить и бороться с врагами отчизны нашей», – думал нескончаемую думу опальный князь, молил Господа об окончании опалы.

Белозерье недаром звалось северной пустыней. Малолюден край даже в летнее время. Зимою тем более. Ничто, казалось, не могло потрясти сонное царство. Сыскалось такое, что захватило дух. Весть эту в монастырь принесли нарочные от митрополита. Царь в начале зимы покинул Москву и едет неизвестно куда со своим двором и семьей. Целый полк вооруженных всадников сопровождал его. Сначала царь остановился на две недели в селе Коломенском, потом двинулся в село Тайнинское. Побывал в Троицком монастыре, а к Рождеству приехал в Александровскую слободу. Духовенство, бояре вместе с народом тревожились о таком таинственном путешествии царя, изумлялись, не зная, к чему сия мера приведет и что им делать. Ждали.

Гадали, что государь скрылся от предательства князя Курбского, который сначала бежал к Сигизмунду из Дерпта, где был воеводой. Избрал он такой путь бесчестия от надвигающейся опалы, как утверждают, за дружбу с Адашевым и некоторые неудачи в войне с Ливонией. До этого же Андрей Курский овеял себя славой воеводы в Казанском походе, победами в Ливонской войне, друг детства царя и первый советчик. Но после смерти Адашева государь уж больше не любил князя Андрея и искал повод для опалы. Князь бежал. После двухгодичного милостивого отношения к нему короля, польский государь передал Курбскому богатое поместье Ковельское. Побег вылился в подлое предательство. Изменник стал давать советы Сигизмунду, как воевать Россию, не жалеть казны на подарки крымскому хану и одновременно с двух сторон выступить против Иоанна. И это свершилось: Сигизмунд отдал под начало Курбского 70 тысяч войска и велел идти к Полоцку. Одновременно Девлет-Гирей с 60 тысячами всадников напал на Рязанскую землю.

Измена Курбского была на устах москвичей, она потрясла народ, подняв тревогу в Москве. Иоанн, видя в каждом вельможе союзников Курбского, требовал разоблачений, доносов на отступников. Они посыпались, но царю казалось недостаточно. Мнилось ему, что скоро его самого схватят и сорвут с головы корону.

От безвластия в Москве сделалось жутко. Пресеклись не только дела в приказах, но и пресеклась торговля.

Царь молчал месяц. Третьего января митрополиту Афанасию была доставлена от царя грамота. В ней он «описал все мятежи, неустройства, беззакония боярского правления во время его малолетства; доказал, что и вельможи и приказные люди расхищали тогда казну, земли, поместья государевы… что они не перестают злодействовать: воеводы не хотят быть защитниками христиан, удаляются от службы… а если государь объявляет гнев недостойным боярам и чиновникам, то митрополит и духовенство вступаются за виновных, грубят, стужают[15] ему». Потому он оставил государство. Иоанн слал грамоту гостям, купцам и мещанам, в которых он уверял москвитян в своей милости, заступничестве. Дьяки Путило Михайлов и Андрей Васильев читали последнюю грамоту всегласно при собрании народа.

Всюду сделалось смущение. Народ с духовенством, боярами, мещанами били челом государю, просили его вернуться на царство, защищать от иноземного вторжения. Государь сказал, что вернется на царство лишь при условии, если ему не будет возбраняться истреблять врагов внутренних по своей воле и разумению, опалять изменников без всякого суждения и заступничества со стороны духовенства, подвергать сих казням и смерти мучительной. Иоанн выпросил большую казну у земства, объявил многие уезды и города своей собственностью, учредил тысячу телохранителей из князей, дворян, детей боярских, давал им поместья, сгоняя с мест прежних владельцев.

Второго февраля государь вернулся в Москву. Вид его поразил бояр и князей, духовенство: в глазах его плескался свирепый гнев, а сам взор угас, черты лица исказились, неизъяснимая ярость кипела в душе и терзала тревогой сердца собравшихся. Что же будет далее, задавался каждый вопросом? И через два дня столица узрела исполнение вытребованных царских условий. Как клубок, брошенный в пыль, вбирает ее в себя, так царский гнев, перемешанный с болезненной подозрительностью, собирал на лобном месте мнимых изменников государственных. Полилась кровь тех, кто якобы с предателем Курбским умышлявших на жизнь Иоанна и на детей его. Первым пал воевода князь Александр Горбатый-Шуйский, герой казанский, разбивший рать князя Япанчи, потомок Святого Владимира и Всеволода Великого. Вместе с ним испил сию чашу его семнадцатилетний сын чистый душой и помыслами. За ним был посажен на кол князь Дмитрий Шевырев, казнены шурин Горбатого Петр Ховрин, окольничий Головин, князь Сухой-Кашин, князь Петр Горенский. Вопреки заверениям не избивать простой народ, почти все дворовые люди казненных были также убиты или разогнаны, родственники сосланы, а имения розданы новому клану – опричникам. Ближайший родственник покойной добродетельной царицы Анастасии боярин и воевода Иван Петрович Яковлев тоже опалился, но был прощен. С него взята клятвенная грамота с подписями многих святителей о том, что он до конца своих дней не сбежит ни в Литву, ни к Сигизмунду, ни к хану или императору, ни даже к князю Владимиру Старицкому.

Усладив свою душу кровью мнимых изменников, царь взялся за устройство своей новой дружины. Скоро число телохранителей выросло до шести тысяч с неограниченными правами и неприкосновенностью личности и названы царем опричною.