Весна 1573 года поцеловалась с летом и, попрощавшись последними знойными майскими днями, откатилась в прошлое. В деревнях наступило короткое затишье перед сенокосами, на Оке зашмыгали челны с рыбаками. Иные с сетями, иные с бреднями добыть на ушицу красноперку, язя, щуку, окуня колючего, гожего на уху и на жареху, а то и сига с налимом. Войско же, придя на берег по росписи, укрепляло перелазы, подновляло засеки, шла та обыденка, которая потом дает плоды свои. Под знамена берегового войска собраны соратники Михаила Ивановича. К себе в большой полк, расположенный в Серпухове, он ждал приезда второго воеводы славного по Казанскому взятию Михаила Яковлевича Морозова, в руках у него был тогда весь огнестрельный наряд осадный. Да что-то задерживался боярин, никак занемог, в годах уж, как и сам князь.

В правой руке в Тарусе стояли Молодинские победители князья Никита Одоевский с Иваном Шереметевым. В левой руке, в Кашире, один из главных героев битвы, первым воеводой князь Андрей Хованский, а вот князя Дмитрия Хворостинина вопреки даровитости и надежды снова государь поставил вторым воеводой в передовой полк в Калуге. И совсем неприятно для Воротынского первым воеводой сторожевого полка расписан князь Василий Юрьевич Голицын. Михаил Иванович не помнит случая, когда бы сей вельможный князь попадал в полковую роспись берегового войска. Все больше в свите государевой, в войсках опричнины при делах его больших. Правда, был в трех городах поместным воеводой, по году в каждом. Воеводой быть для него – тяжкий крест нести. Береговое войско вовсе новь.

Михаил Иванович не опасался нынче сильного набега татар. В Тавриде стелется ропот от поражения равному Мамаеву на Куликовом поле, там голодно, разве от отчаяния соберется тьма, выскочит за Перекоп голодным волком, сторожи тут же донесут об опасности. Михаил Черкашенин с казаками на пути встанет. Казаков государь щедро наделил землей, снабдил зельем, огнестрельным нарядом, казной. Укрепляются казаки на тех наделах, своя пуповина, как ее не оберечь, справно несут службу по Уставу пограничной и сторожевой службы – детище князя Михаила по государеву слову. Не дойдут разбойники к обжитым землям, войско встретит басурмана на подступах. Посекут. Потому не в тягость ему вельможа-воевода. Одно опасно: может возникнуть зависть, местничество, так любимое государем.

И полководец как в воду глядел: бил челом государю князь Голицын и не соглашался о месте службы своей и князя Воротынского, писал: «…князь Михайло Воротынский в большом полку, а я, холоп твой, в сторожевом полку, и мне, государь, холопу твоему меньше князя Михайла быть невместно. Пожалуй меня, холопа своего, вели, государь, мне с ним, со князем Михаилом, в отечестве щот (счет) и суд дать…»

Государь уважил просьбу Василия Голицына, оставил без мест в том разряде обоих воевод, писал князю Голицыну: «Мы тебя пожалуем, велим тебе на Воротынского суд дать и велим вас в вашем отечестве счести. Писано на Москве лета 7081-го году, июля в 11 день».

Еще не созрела в голове государя мысль, что приближать к себе, управлять страной надобно не по родовитости, а по уму и таланту. Быть ли воеводой, дьяком в приказе, управлять думой или земством, вести казну или стройку городов, торговлю и другие государственные дела. Но уже намечалась эта линия в посольских делах. Иоанн видел, что никакая знатность рода не возьмет верх в тонких посольских интригах, если посол туп, не красноречив, не хитер, не гибок как в поведении своем перед иностранным государем, так и в искусной речи, достоинстве к себе, к сопернику, манерах держаться с величественной осанкой. Еще не решался он порушить вековечные традиции родовитости, хотя насажденная им опричнина явилась первым образчиком будущего, хотя и не в лучшем проявлении. Многие фавориты его не являлись родовитыми, но лично преданные бывали на первых ролях, однако многие уничтожены в пытках и казнях. Яркие примеры – Малюта Скуратов, личный палач государев; умнейший советник, тонкий психолог Борис Годунов – выходцы не из старинных родов. Но не пользовалась доброй славой опричнина в народе московском, а только дурной. Разорение поместий, а не созидание явилось почерком опричнины. Бегство крестьян из центральных уделов, сокращение посевов, недобор хлеба стали причиной голода на Руси. Настроение людское, близкое к бунту, и другие причины заставили Иоанна в конце 1572 года упразднить опричнину, запрещалось даже упоминать о ней. Но характер самодержца оставался прежний, подозрительный, скорый на расправу своего ближайшего окружения. Воротынский и Одоевский были тревожно озадачены повелением государя: быть в Москве. Неволей, а надобно ехать. Небо супилось, как бы недовольное отъездом с берега знаменитых воевод. Михаил Иванович, взбудораженный и огорченный срочным призывом, чувствуя душой и сердцем неладное, с тоской достал закатанную в кожу свою духовную грамоту и сам, поскольку не случилось рядом ни писаря, ни духовного отца, приписал в ней следующее:

«В мае 1573 года не стало жены моей Елены. Что давал жене своей Елене всяких вещей и все, что осталось из тех вещей, отдаю детям моим Ивану да Дмитрию.

Сю припись писал я, князь Михаил».

И снова закатал в кожу, убрал в ларец. Окинул в последний раз свои палаты, и вышел наружу, где его поджидал князь Одоевский.

– Меня государь призывает по невместной грамоте. Супор[27] с Голицыным предстоит, – пояснил Никите Романовичу большой воевода, – в тебе какая нужда?

– Мню, опала, князь, местничество государю любо. Молох его первостепенный. Тебе, князь, после Молодинской битвы главное воеводство в любом войске Богом указано, ан нет, завистники языкасты, государь таких привечает. Твоей славы государь страшится. Не каждому Богом дано управлять войском, ох не каждому!

– Не каркай супротив дела, Никита Романович, изведет воевод опытных, с кем Русь оборонять станет? Судная борьба с Голицыным в моей чести, наш род старинный – Рюриковичи мы. Ветвь эта первая по знатности на Руси. Ведаешь. Сам я много раз стоял первым в большом полку. Вторая по знатности, не спорю, княжеская ветвь династии Ягеллонов. А князь Василий Голицын – Гедиминович в седьмом колене, никогда не бывал первым в большом полку на берегу. Государь это разумеет, сверяет по росписям, ставит по знатности, хотя знатность сия совсем недавно обернулась нам сожжением Москвы. Воля государя, мы его слуги.

– Правда твоя, князь Михаил, от того и горько. Страшусь родства со Старицкими[28]. Сестра княгиня Евдокия, супруга князя Владимира Старицкого, погубленная ядом несколько лет назад, как и вся семья, из могилы платком машет.

– Не будем загадывать, князь Никита, трогаем. Мимо Молодей пойдем, заглянем. Анисим на пироги звал. Я нарочного послал упредить мужиков. Князя Ивана в Москву не возьму, к Хованскому его переписал. Пусть будет от славы отцовской подальше.

– Будь по-твоему, Михаил Иванович, доведется ли в этих краях побывать, полем нашей воинской славы проехать!

– Никогда зло не будет выше добра, как река не будет выше своего русла. Исключу только половодье.

С тяжелым сердцем тронулись в знакомый путь князья. Каждый сел в свой тарантас на зыбких дрогах, рынды пошли вершниками. Выехали рано, еще по обильной не иссушенной росе, дорога знакомая, много раз езженная, кони шли ходко, и в ополдень показалась деревня, а там, за лесом, лежал опорный холм битвы. Забилось сердце у воевод, словно встреча впереди с дорогим человеком.

Князья въехали на взгорок, где почти год назад стояли насмерть. Долго и молча смотрели на поле своей славы. Земля, вытоптанная до черноты сотнями тысяч копыт, помертвевшая, оживала шильями трав, молодыми побегами березы и осины. И вовсе не полуденный июльский зной выжимал пот на лбу у князя Михаила, а волнение, вновь пережитые часы тревоги за исход битвы и уверенность в победе. Увиделся натиск татарской конницы, казалось, неудержимый марш янычар, гром пушек и пищалей, дым пороховой, тыл врага и сеча русская, удалая.

Князь промокнул платком бисер пота, вышел из возка, прошелся по холму, по несмело отрастающей траве, вытоптанной ногами его воинов, копытами боевых коней, опаленной огнем пушек, вспоминал лица воевод, пушкарей, казаков и стрельцов, оставшихся в живых и счастливых победой, погибших воев своих, горы трупов врага. Князь Одоевский последовал за ним, приблизился ко рву, что был отрыт перед гуляй-городом и обагрен русской и басурманской кровью. Он еще не осыпался, только местами сглажен для прохода конницы.

– При благополучии не поскуплюсь, поставлю часовню на поле брани, – молвил князь Михаил, – чтоб забвенью не предалось оно, а чтилось в веках.

– Куликово поле было началом побед над ордынцами – Молодинское поле стало концом татарского разбоя и грабежа земли русской, – молвил свое слово Одоевский, – грех большой забыть сию битву!

– Спасибо на добром слове, Никита Романович, но пока слава наша не обороняет нас от невзгод. Могущество славы обманчиво, признать сие горько, но надобно, иначе уподобимся жаждущему человеку, идущему к роднику с решетом.

Князь в последний раз окинул оком поле своей славы, молча вернулся к возку, уселся и тронул в деревню.

Молодинские мужики и бабы с великими почестями встретили воевод. Широкую улицу в тридцать дворов, утопающую в садах, заполнили и стар, и млад. Мужики в расшитых травами рубахах, в опоясках с кистями, кто в атласных шароварах и сапогах, кто в простых портках да в башмаках, кто и в новых лаптях с картузами набекрень. Бабы в цветастых сарафанах, на груди узоры шерстью расшиты, юбки широки, с оторочкой. У молодых девок ленты в косах, да полушалки на плечах. Низкий поклон били молодинцы под звуки рожков. И смолкли они, когда Михаилу Ивановичу хлеб-соль подносили на расшитом рушнике. Он с благодарностью отщипнул краюшку, в солонку макнул, в рот положил, хлеб-соль принял, Никите Романовичу передал, тот последовал примеру князя Михаила, и передал своему стремянному. Сельский выборный староста Анисим ломал шапку перед воеводами.

– Знаменитому Молодинскому победителю над крымская татарва Михаилу Ивановичу громкая слава и долгие лета! – возвестил Анисим. – Просим, князь-воевода, в приход наш на молебен в честь Молодинской победной битвы, а тогды за стол праздничный на пироги званые!

– Благодарю вас, молодинцы, за память о нас, защитниках земли русской, за хлеб-соль, за посильное участие в битве с басурманами. Исполним ваше желание и низкий поклон вам и домам вашим. – Князь Михаил, а с ним вместе и все гости низко поклонились крестьянам, и людской ход двинулся к приходу святого покровителя хлебопашцев Иоанна Крестителя. Приход находился рядом в недавно срубленном доме, правда, без колокольни. На нее-то у жителей не хватило денег. Отстояли молебен, и Михаил Иванович высыпал в пригоршни Анисиму и батюшке для колокольни горсть ефимок из своего кошеля, что случились при нем.

– Еще желаю возвысить на поле брани, где стоял гуляй-город, часовню на свою казну, сам же и содержу. Пусть приходят люди, молятся по убиенным в битве русским воинам, прославляют поле брани на века вечные, – донес свое намерение Михаил Иванович. – Ноне же начну, как вернусь от государя на берег к войску.

– Славное дело задумал князь-воевода! – восхитился Анисим. – Село наше в стороне не останется. А теперь, гости дорогие, просим отведать пирогов обещанных, да любимых князем Михаилом Ивановичем.

Анисим степенно, без суеты, указал дорогу к накрытым столам, повел гостей. Столы находились тут же, в саду плодовом, где созревала вишня, наливались соком яблоки, алела урожаем малина. Бабы, завидев подошедших к столам гостей, торопливо из стоящего рядом дома вынесли на противнях пироги разные, накрытые расшитыми скатерками, поставили, поклонились, другие принесли самовары и разлили в чашки ароматного травяного чая. Гости уселись за столы и принялись за благословенную трапезу.