Над Московией от поздних сентябрьских приморозков расплывалась половодьем разноцветная метелица. Вчера еще леса носили летнюю одежку, привычную глазу, с одноликим изумрудным разливом, а сегодня она иная, опаленная, будто ты очутился в тридесятом царстве, хотя вот они твои знакомые долы, холмы и буераки, свежие порубки для засек от набега татарского. Того и гляди на прогалинах узреешь косулю. Рука так и тянется к пищали. Но погоди, не пришло время зверя скрадывать, еще дел на рубеже много. Рубеж этот по Оке тянется от Калуги до Коломны и вниз налаживается к Рязани вместе с поворотами и петлями, обрывистыми берегами и с широкими плесами, ладными для переправ как местным людям, купцам заезжим, так и извечному врагу – лютому татарину. Вот и лежит Ока преградою поперек путей-дорог с разбойного юга к сердцу Руси – Москве-граду, к ее люду и богатству. Очертила Ока-девица собой пределы Междуречья, уладила сторожевые укрепления, стала опорой и надежей для людей московских. Как ей не быть таковою, когда она по сути своей кормилица и поилица. Летом струги многочисленные на себе несет неспешно, зимой санный путь по ней стелется из конца в конец. Сама-то она краса синеокая с кудрявыми берегами, а окрест неохватно леса теснятся на крутолобых сопках. Смотришь, и думы о ее силушке рождаются. Будто мать перед тобой усердная и многосильная, не то сестрицей милой покажется, и машет приветливо платочком, не то владычицей грозной обернется с глубокими омутами и водоворотами. Глядишь на ее широкий раскат, и дух захватывает от непонятного охватившего тебя чувства. Без нее не омоешься, не очистишься душой и телом. Всему-то она укромница: человеку с заложенными на ее брегах городами и весями, птице и зверю с дубравами, а рыбе – мир необъятный, что и помыслить бытие без нее невозможно, без ее бега через русские земли уже обетованные, обустроенные.

Хороши окские просторы в любое время. Пуповиной прирос к ним князь Михаил Воротынский не только новосильско-одоевской вотчиной, частью Воротынска, но и с юных лет государевой сторожевой службой. Любил осеннюю прохладную и разноцветную пору больше всего. Скоро тронется охотничья забава, огласятся дубравы лихими облавами, попируют воеводы и уже по снегам потянутся в свои вотчины. Останутся на Окском рубеже поместные войска, малые сторожевые заслоны, больше из местных жителей, да в слободах опорные стрелецкие полки. Не ходит татарин в эту пору в набеги, далек путь из крымского царства, нечем коней кормить в лесных краях русских, в снегах убродных. Не носит нукер в походах теплой сряды[1], не ставит шатров для ночлега: для него это бремя. Налегке ходят в набеги с тремя лошадьми каждый, а то и четвертую пристегнет с корзинами для полона и награбленного добра. Весной может дело сподобиться, тогда не зевай!

Князь возвращался с объезда новой засеки с укрытыми от глаза волчьими ямами. Вместе с ним были стрелецкий сотник Важин и воевода поместного войска дворянин Попков с дюжиной дружинников. Не безопасно в дубравах возле больших дорог здесь, на правобережье в серпуховских густых всхолмленных лесах, и в левобережных притульских. Свои станичники могут, как пушечный заряд, вылететь для разбоя и грабежа. Бесстрашный этот народ не видит кто перед ним: то ли купец с обозом и товарами, то ли простой крестьянин с хлебом, то ли князь-воевода. Особенно лют и опасен атаман Кудеяр. Молва о нем всякая: будто Кудеяр – сын Василия III, рожденного в монастыре его первой женой Соломонией Сабуровой, сосланной туда как неспособную к деторождению, и приходится он по отцу кровным братом царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси. Будто поспешил великий князь Василий с изгнанием Соломонии, будто наконец-то, после двадцатилетнего супружества, понесла от него законная жена и родила сына Георгия. Князь Василий не признал младенца своим, престол великокняжеский передать некому, потому и женился против церковного закона при живой жене на Елене Глинской. Вот и сделался из царевича первостепенный станичный атаман. Но не о том кручинился князь Михаил Иванович Воротынский, какая-то надсада душевная поселилась в груди. Он-то сам относил ее к слухам московским, страхом, ползущим по земле ядовитой гадюкой – от человека к человеку, от града к граду. И ворон проклятый увязался за отрядом, грает тоскливым покриком. Уж подъезжали к посаду, уж маковки церкви засверкали в лучах опускающегося на покой солнца, а ворон все впереди, на верхушках дубов черным злыднем маячит.

– Чем-то опечален, князь, – спросил поравнявшийся стремя в стремя воевода Попков, – аль засекой остался недоволен?

На князе кафтан цвета дубравушки, под кафтаном кольчуга крепкая, на боку сабля в ножнах острая, на голове княжеская папаха богатая. Князь в средних годах, роста отменного. Грудь высокая, неохватная, косая сажень в плечах, телом крепок, что дуб столетний. Такому богатырю и конь богатырский надобен. И он под ним – каурый да гривастый, хорошо ухоженный, ладный, третий год верно служит. Дорогу копытит – комья земли по сторонам летят. На жеребце – сбруя с пряжками золотистыми «не для красы-угожества, а ради крепости». Не ржавеют такие от утренних рос, да дождей-снегов. Седло на потничках войлочных лаком крытое, стремена железные, вороненые. При князе его малая дружина, рынды, – все подчеркивало знатность воеводы, его силу и власть.

– Рубеж наш замыслен правильно и засека надежная. Слухи московские больно сумрачны. Не на беду ли ворон грает?

– Бог с тобой, князь, службу государеву несем исправно. Татарину нынче сообща гостинцев отвалили, едва убежал с остатками разбойников, в сугон[2] шли за проклятым до самого Оскола.

– Все так, воевода, молитвы наши дошли до Господа, не дал Он басурману ныне над русскими людьми надругаться. Будем и дальше так служить, как доныне. Дед мой, князь Михаил Федорович, говаривал: «Гнев отца на деянья сына всегда в пользу, принимай его по разуму, гнева чужака остерегайся, ибо он чаще неправедный». Государь наш Иоанн Господом послан и примем гнев его по разуму.

– И не мыслим иначе, – согласился воевода, – все у нас, слава богу, справлено и брань, и страда осенняя. Будь спокоен, князь, в своей ли вотчине, аль на Москве при государе, когда распустит он на зиму береговое войско. Нас же за прочными стенами ворогу не одолеть.

Стены кремлевские в Серпухове надежные. Еще Владимир Андреевич Храбрый, двоюродный брат великого князя московского Дмитрия Донского, всерьез взялся за укрепление и обустройство пограничного града, вставшего на пути татарских изгонов из Золотой Орды. И не чаяли в те глухие годы ига, каким надежным форпостом станет маленькая крепость на левом берегу Нары недалеко от впадения ее в Оку, как усилится и окрепнет под надежной рукой князя Владимира. Бивал он и не раз ордынцев на переправе через Оку, что ниже впадения Нары. Полки Тохтамыша, севшего на золотоордынский престол после Мамая и разорения Москвы были биты князем, обращены в бегство. Выдержал град в начале следующего века осаду свирепого хана Едигея, а еще спустя два года литовской рати князя Свидригайло.

Героическое прошлое серпуховцев зиждилось на великих именах. Сначала по воле митрополита Алексея был заложен форпост-монастырь Владычный с каменным собором, а затем игумен Сергий Радонежский основал Высоцкий монастырь на крутолобом берегу Нары, откуда как на ладони видна переправа через Оку и правобережье до синей дали, и сама крепость с посадом, и первый заречный монастырь. Государь Иоанн предавал большое значение пограничному граду в центре Окской береговой линии укрепления, на месте деревянного построил каменный, непреступный кремль с пятью башнями и тремя полубашнями. Защищенность позволила развивать не только торговлю, но добывать и плавить железную руду, ковать оружие, сохи и другой инвентарь для земледелия. И теперь Серпухов все больше становится опорным центром берегового войска, и Коломна, не злобясь, уступает сему граду первенство в обороне.

Не только огнем осеннего цветения, привычного для людского глаза, полыхала земля московская: иные зарницы вспыхивали от гнева самодержца, гасимые льющейся кровью братьев ближних. За смерть царицы Анастасии, ядом загубленную, за измену государю жизнями платили вельможи, умирая в тяжких муках. И никто не ведал на Святой Руси, что пережила она самые счастливые годы своей истории со дня женитьбы Иоанна, самые отрадные и обнадеживающие на счастье и повторятся ли они в будущем? Летописные своды тех тринадцати лет, свидетельства иностранцев воздавали хвалу молодому монарху его мудрости и усердию в делах, любовью к своему народу и Отчизне.

«Сей монарх затмил предшественников своим могуществом, своими победами над врагами, – доносили иностранные послы своим государям, – и после взятия Казани, Астрахани и теперь при захвате Нарвы, Дерпта и разгрома Ливонского ордена нет края восхищению добродетелью его, преданности ему народа, взаимной любви и крепости в вере своей».

Куда бы шагнула Русь, двигаясь в любви и спокойствии, каких бы вершин достигла в своем стремлении жить праведно, жить богато, могучей рукой покоряя врагов своих! А враги не дремали, наблюдая, как развернулся в своем княжестве Иоанн, страшились могущества Руси и стремились нарушить душевное спокойствие счастливого и успешного государя, на этой почве посеять рознь во дворе и в государстве, ослабить его могущество. Наблюдатели из Ватикана, Литовского великого княжества, Польши, Швеции, «Священной Римской империи» видели, что успехи внутренних реформ, военные победы, которые народ приписывал возмужавшему и властному государю, вознесли его высоко, и он стал тяготиться влиятельной Избранной радой, ключевой фигурой которой являлся выдающийся государственный деятель Алексей Адашев. К несчастью, мнения Адашева и Иоанна о ведении Ливонской войны разошлись, что послужило поводом к разрыву с Избранной радой и опалы Адашева. Но еще не решался царь к крутым мерам, и враги бросили на чашу весов жизнь любимого человека. Внезапная смерть царицы Анастасии от яда явилась последней каплей в ведении царем взвешенной внутренней и внешней политики с опорой на раду. Она была упразднена. Всегда подозрительный к своим вельможам, видящий в их действиях измену, но сдерживаемый от расправы над ними горячо любимой царицей, Иоанн лишился душевного спокойствия, стал чуток к наветам злоязычным на своих соратников, мужей государственных и ответственных. Первыми пали окольничий искусный дипломат и государственный устроитель Алексей Адашев, протопоп Сильвестр – бывший духовный отец царя, а за ним и их ближнее и дальнее окружение.

Князь Воротынский, будучи тоже у дел государственных, думцем и воеводой, более всего склонялся к разумным действиям Алексея Адашева в усилении власти молодого государя, стоял за укрепление южных границ от татарских диких набегов и менее ратовал за войну с Ливонией, как и окольничий. Его мнение, высказанное осторожно в кругу своих единомышленников, просочилось, как сквозь речной песок, к государю. К счастью, на сей раз на кромольные слухи Иоанн не обратил внимания. Сановитость Воротынского, слава большого воеводы и другие заслуги, за что царь ввел новый почетный титул «царский слуга» и удостоил его первого, пока защищали князя от наветов. К тому же он по роду своих обязанностей не был вхож в круг Алексея Адашева. Годы были тревожные, Воротынский постоянно находился на Окском рубеже, успешно отражал татарские набеги. И первые казни обошли воеводу. Но они не затихали, молодой государь продолжал избивать свое ближнее окружение, искореняя измену. Вести о кровавых расправах московских над его соратниками выводили Воротынского из душевного равновесия.

– Кровь льется в Москве! – доносил ему верный слуга боярин Никита. – Нет больше окольничего Данилы Адашева, умерщвлен прямо во храме за дерзость государю в защите чести своей князь Михайло Репнин, убиты князья Кашины и Курлятев. Самолично зарезал государь князя Дмитрия Оболенского-Овчинина на трапезе от подметного слова своего нового фаворита молодого Федьки Басманова. Слышно, государь в гневе на князя Вишневецкого. Атаман собирался воевать Азов, государь же Полоцк и призвал казаков князя под свою руку. Вишневецкий осерчал, да и оставил Хортицкую крепость… – боярин трепетал перед Воротынским. Князь в сердцах вскочил с лавки при последних словах Никиты. Огляделся, нет ли кого в кремлевских палатах. Пусто.

– Ах ты, волчья сыть! – побледнел лицом Михаил Иванович, затряс густой окладистой бородой не в силах слышать такую весть, – ты говори, да не заговаривайся. За такие слова голову не сносить!

– Вот те крест, батюшка наш, князь-воевода, слуга царев верный, – упал на колени преданный Никита. – Я ли был вором когда, я ли не служил животом с самой юности князьям Воротынским? Сказывают, государь зело гневается на беглого князя.

– Встань, Никита, да расскажи толком, чтоб ни одна сорока не слышала, что в палатах царских творится?

– Я бы рад, князь, да боюсь, не поспею. За мной сотник царев следом шел. От Лопасни. Только я хоронился от него, не узрел он меня в дороге. Слышишь грохот его кибитки и шаги могучие на крыльце – он!

Двери широко распахнулись, и в княжеские палаты вошел грозный Ряжьев. Никита едва успел шмыгнуть в сторону. Сотник степенно поклонился в пояс князю, пристально всматриваясь во встревоженное лицо Воротынского. Но тот уже совладал с первым потрясением от слов слуги и был готов выслушать гостя.

– Князь-воевода, я послан к тебе государем царем великим князем Иваном Васильевичем всея Руси сказать, чтобы собирался ты к ответу за пожженные посады Мценска, за дела крымской орды, что с огнем прошли по окраинным городам нашим, – молвил сотник, сбивая дорожную пыль с дорогой сряды. В дверь за ним торопко вломились царские стрельцы в красных расшитых тесьмой кафтанах, в желтых сапогах при дорогом оружии.

Князь много раз уж показывал удаль и дородство на поле брани во всяких летах, не стушевался и теперь, ему уж пошел шестой десяток лет, постоянная воинская служба закалила характер и тело. Выглядел он молодо не по летам своим, хотя портил облик молодеческий с левой стороны чела шрам от сабли татарской, частью скрываемой рыжею бородой и бакенбардами. В светлых глазах всегда горел огонь движения сильной воли и ума. От его пытливого взгляда не раз конфузились строптивые царские вестники, зная его заслуги перед отечеством, за умножение могущества отчизны и царского самодержавия. На широких плечах князя был не праздный, а походный кафтан темного цвета с дорогими запонами, перевязь его ременная натуго застегнута и на ней висела сабля в ножнах, украшенных дорогими каменьями, на голове мурмолка, словно князь собирался в поездку или только что прибыл откуда-то.

– Я готов ответ держать перед государем за побитого с Божьей помощью хана, за угон лютого басурмана в Дикую степь, за отбитый полон и захваченный обоз, о чем мои вестники доносили государю. Мценск же далеко от наших засечных рубежей, однако упредило береговое войско дальнейший набег хана, бежал он битый…

– Вот и доложишь государю изустно, а сейчас прикажи закладывать лошадей, да поторапливайся сам, пока мы у тебя трапезничаем.

– Никита, – властно позвал своего верного слугу князь, – вели закладывать вороных. Государь к себе требует. Петруха, отведи гостей в трапезную, насыть, чем пожелают.

– Ты что же, князь, с нами отказываешься сесть за стол, не скоро, поди, придется осетрины да визиговых пирогов отведать, гусей с яблоками да перепелов томленых?

– Изволю, угожу твоей душе, сотник. Чарку меда крепкого в дорогу выпью, чтоб не кручиниться.

– Аль есть за что?

– Вины не ведаю, честью и славой до сего часа служил государю. Крепил войска сторожевые своим опытом и отвагою воевод. Только вчера с головой стрелецким вернулись с новых засек в верховьях малой речки Упы. И сегодня с раннего утра на ногах да в хлопотах. Досматриваем, все ли сделано перед отъездом в свои вотчины.

– Не мне разбирать твои походы, государю донесешь.

Трапезничали молча. Стол ломился от всякой снеди. Тут и гуси жареные с яблоками, и осетрина заливная, и икра черная; тут и перепела, томленные в соусе, и говядина холодная с приправой заморской; тут и медовуха в китайских фарфоровых кубках, и фрукты в вазах.

Ел, пил князь, а домашняя челядь за дверями шушукалась. Княгиня Степанида с малолетними сыном Иваном и дочерью Аграфеной не смела войти без приглашения. Князь не желал видеть домашних, особенно баб плаксивых, хотя знал княгиню характером стойким, походами мужниными закаленную. И в это лето были переезды из Серпухова на Тулу, где долго стояли основные силы полка после отражения ханского набега. Кусок хоть и не сухой был в руках у князя Михаила, а плохо лез в глотку. Дума затмевала: как обернется столь нежданный призыв? Осень постучалась в подворье, в сей час угасла опасность татарского набега, можно обойтись без большого воеводы? Вопросы неразрешимые стелились дорожкой нехоженой, неизведанной.

После трапезы сотник прощаться с семьей не велел. Что бы значило такое немилосердие? Не наоборот ли? Просто гроза без туч, вернется назад на свою службу? О казнях князей и думских бояр он хорошо знал. Слух о них катился по всей земле, как кровавый ком, что застревает в глотке и его не просто проглотить, не осмыслив. Донося ему о новых казнях, Никита просто подтвердил неблагополучие при дворе. Та же кровавая стихия продолжает бушевать, это ожидалось. Вестью о гневе государя на Вишневецкого – сразил. Умудренный жизнью, в которой Воротынский всякого повидал: и отцовской благодати, и семейного счастья, и ратной славы, и невзгод лихолетья в опале при правительнице Елене, не мог не почувствовать влияние судьбы Вишневецкого на свою судьбу. Глаза затуманились, хоть и не под его началом ходил Дмитрий Иванович, но близкий соратник, того лукавее сосед по царскому наделу. Белев отдан с его волостями пришлому из польских земель князю. Встань с петухами, к обеду уж к переправе через Оку подойдешь, маковки золоченые церквей белевских блеснут перед очами. Хоть и не сводила их судьба и служба за одним трапезным столом, но знал Михаил Иванович о Вишневецком многое.

Князь Дмитрий относился к тем православным русским патриотам, у которых ненависть к монголо-татарским завоевателям, а ныне беспощадным разбойникам, грабившим славянские земли, была извечная. Набеги татар с Крыма становятся более многочисленными и неожиданными. Они глубоко вторгаются как в русские, так и в польские земли, угоняют христиан в полон и торгуют ими в Азове, Кафе, Стамбуле.

Дмитрий Вишневецкий имел к татарам и личные счеты. В его молодость отец и мать угодили в плен и несколько лет находились в Тавриде. Много серебра потратил род, чтобы выкупить их. Борьбу с татарами возмужавший князь считал, как и отец, делом своей жизни. Его не устраивало только отражение набегов. Прибыльнее встать на пути татарских изгонов и не только упреждать грабеж, но и самому промышлять врага. Будучи старостой Черкасс и Канева, князь готовился к решительным походам против Крыма. Но польский король Сигизмунд-Август, от имени которого действовал казачий атаман, не ожидал от него такой прыти, не хотел и боялся войны с татарами и турками, гневался и помощи князю не оказывал. Получив очередной отказ в поддержке от польского короля, Вишневецкий собирает отряд верных ему людей и отправляется в степь, чтобы осуществить свою давнюю мечту – встать непреступной крепостью в самом подбрюшье татарском на островах Днепра. Здесь среди днепровских порогов, на острове Малая Хортица он достраивает начатую несколько лет назад базу-крепость, собирает вокруг себя окрестных казаков. Восточная часть острова дыбится скалами на пятнадцать метров над речной пучиной. Стремительное течение играет на руку запорожцам. Неприятелю не просто высадиться на берег под огнем пищалей и пушек. Все лето 1556 года Вишневецкий готовился к походу. Об этом он донес царю Иоанну, и тот направил ему в помощь своих людей с дьяком Ржевским. Осенью было снаряжено подвижное казачье войско, осаждена, взята и сожжена татаро-турецкая крепость Ислам-Кермен. Захваченные пушки атаман привез на остров, и разместил на крепостных стенах, сделав его неприступным.

Русский посол в Крыму князь Ф. Д. Загряжский доносил государю, что в адрес польского короля полетел град возмущений не только от крымского хана, но и от турецкого султана. Оба требовали опалы дерзкому князю. Напуганный Сигизмунд пытался отозвать Вишневецкого в Черкассы, но тот не подчинился, а бил челом Иоанну и просил взять его под свое крыло. Он писал через своего посланника, что не требует войска, а просит единственно чести именоваться россиянином, и запрет хана в Тавриде, как волка в логове. Государю была нужна прочная опора в пределах Дикого поля, и он осыпал милостями отважного князя после того, как в январе следующего года Девлет-Гирей со своей ордой целый месяц осаждал Хортицу, но был сам бит, потерял много людей, снял осаду и убрался восвояси.

Государь писал грамоту и даровал князю надел Белев, слал жалованье как служилому князю. Не раз молва о смелости и отваге Дмитрия Ивановича приходила в столицу, не раз промышлял он крымцев и грозил хану Девлет-Гирею с Днепра, был надежным форпостом в глубине Дикой степи.

«Измена ли это бегство?» – раздумывал дальше князь Михаил, сидя в походном возке, что катил его по тряской осенней дороге.

Тут трудно ответить на вопрос, сотканный из разношерстных вестей, нравов и обычаев, не зная их. Еще действовала древняя традиция, когда вассал со своей дружиной мог отказаться от службы своему государю, если тот нарушал заранее оговоренные условия. Это-то и произошло между Иоанном и Вишневецким. Пришлый князь целовал крест животворящий и клялся в верности государю в борьбе с татарами и турками, которые могли наплыть язвой на исконно русские земли, утраченные во времена монгольского нашествия. И теперь настала пора возвращать их. Это льстило Иоанну. Вишневецкий предлагал даже взять под русскую руку города Черкассы и Канев, но Иоанн не решился пойти на такой шаг, чтобы не обострять отношения с королем, поскольку разгоралась Ливонская война и крупные силы потребуются там. Вишневецкий же не бросал своих устремлений и продолжал промышлять крымцев и турок в Азове, ходил к Перекопу, грозил Кафе. В поддержку запорожского атамана, утвердившего Сечь, из Москвы Иоанн выслал к Днепру молодого воеводу Данилу Адашева, родного брата своего первостепенного вельможи, зачинателя многих славных дел в государстве. Построив легкие струги, Данила спустился к устью Днепра, пленил два турецких корабля и стал воевать крымские улусы. Вишневецкий в это время осаждал Азов, грозил улусам на побережье моря Азовского. В эти годы Таврида переживала не лучшие свои годы. Ханство сильно ослабело, неурожай, холод и голод косили людей. Хан заперся в Бахчисарае и трепетал, не мог выслать сильную орду для отражения русских, просил помощи у османов. Удобное было время с опорой на Хортицу и удалого казачьего атамана разгромить государю последнее татарское волчье логово. Утвердиться на острове, поставить на берегах Днепра и Дона крепости, подобно Свияжску на Волге, навсегда без большой крови вернуть под свою руку бывшие русские днепровские и тмутараканьские земли. Никто сильно не мешал. Король Сигизмунд через эти земли загородился бы от татарских набегов и ярма – богатых поминок[3], которые нагло требовал хан, изрядно потрошивших королевскую небогатую казну. Вместо этих решительных действий государь летом 1561 года, готовясь к осаде Полоцка, снял от Вишневецкого всех казаков и потребовал самому явиться в стольный град. Потерял чутье государь, или не решился воевать Крым из-за близости могущественной Османской Порты? Как бы то ни было, но охладел его интерес к Крыму, важней посчитал Ливонскую войну. Надо бы, ох как надо бы дать изначальную самостоятельность Вишневецкому и крепкую поддержку, держать столь славного волкодава у логова, государь же почти обескровил его. Вот и вызрела обида, убоялся опалы усердный к службе и славе воевода, зная о начавшихся лютых казнях московских? Гнев же Иоанна на атамана после его бегства понятен. С его уходом пропала надежда отторгнуть южный край у польской шляхты. Да беда – гневом, хоть и праведным, атамана назад не вернешь, земли днепровские, едва ли не в руках держа, уплыли. Просчитался государь с Вишневецким и опорой в Хортице на Днепре. Прошли бы годы, укрепился бы Вишневецкий с казаками с помощью государевой казны, отошел бы лакомый кусок к Руси. Оттуда и грозить татарам, покорить и снять многовековое напряжение, как снял его взятием Казани и Астрахани.

Сказывал Никита некоторые подробности скандала, донесенные до нас летописцем, что грозно насторожило Воротынского. Казаки «Михайло Кирилов да Ромашка Ворыпаев сказали, что князь Дмитрий Вишневецкой Государю изменил, отъехал с Поля Днепра в Литву к Польскому королю со всеми своими людьми». Выслушав гонцов, государь впал в гнев. Не остыл он и поныне. Своему посланнику Коблукову Иоанн велел говорить в Литве, если спросят про князя Вишневецкого: «Притек он к нашему государю, как собака, и утек, как собака, и нашему государю и земле не причинил он никакого убытка». Но тогда же царь приказал выведывать о Вишневецком: «Как приехал князь Дмитрий Вишневецкий на королевское имя, то король ему жалованье дал ли и живет при короле ли, и в какой версте держит его у себя король?..» Сигизмунд мудрее оказался, простил Вишневецкому прежний отступ, наделил его землями и в следующее лето беглый князь вернулся в Поднепровье с именем короля. Такой вестью Иоанн был зело уязвлен. Это-то не на шутку тревожило большого воеводу Воротынского: потерять прочную опору на Днепре!

Впереди Михаила Ивановича гнали экипаж сотника. Десять стрельцов шли вершниками, прокладывая безопасный путь через дремучие леса, в которых могли быть лихие разбойники. Торная дорога то стелилась через луга с зародами сена, то шла мимо зачерненной пашни, то тянулась вдоль полосы озимой, то опять ныряла в глухомань лесную. Клин журавлиный в поднебесье проплыл, прощально курлыча, пробуя крыло для дальнего перелета. Грачи чернели обильными пятнами на макушках деревьев, и солнце яркое уж не жжет, а словно гладит по щеке теплой рукой женки-княгини, ободряя его своей любовью. Да что там, мужается он, катит в кибитке, сзади опять ватага стрельцов царских. Только у государя стрельцы на лошадей посажены, остальные – всюду пешие. Время для раздумий достаточно, и князь Михаил, царский слуга, советник ближней думы, третий член Боярской думы мог пораскинуть умом, проверить себя, где не то сделал, что не так сказал. Сдается князю, ком причин, не от него зависящих, катится на него с огромной силой, как бы не раздавил…

Нынешнее лето – в тревогах, словно перевернутая борона торчат зубьями татарского изгона. Разинул рот, угодил в ловушку, напоролся насмерть. В бесконечных трудах проводил время князь, укреплял береговую линию. И едва успела прилететь весть в Москву, что с Дикого поля на русские земли накатывается орда Девлет-Гирея, а Воротынский стоял уж в Туле: еще раньше южные сторожи принесли ему весть о ханском набеге. Но какую дорогу выберет царь крымский, никто сказать не мог. Ожидать его быстрое продвижение по проторенному пути на Рязань или Каширу, где речных преград нет. Ока с засеками за спиной. Пойдет ли Крымской дорогой, или изберет старый Муравский шлях с легкими перелазами в верховьях Оки, где она устремляется почти на север? С него может уйти на Бакаев шлях или Изюмский. Думай не думай, а не угадаешь. Для окончательного решения, куда двинуть рать наперехват, князь ждал новых вершников. Самая важная весть пришла с гонцом из его вотчины Новосиля. Двух лошадей загнал дворянский сын. Шел сначала на Мценск, упредил тамошних о набеге басурман, сменил свежего коня, и дальше прямой дорогой ему знакомыми тропами через леса и поймы притульские. Едва на ногах держался парень, только осушил поданную чашу с водой и – к воеводе.

– Князь-воевода, батюшка, обложила орда твой Новосиль, да не взять ему нас, обломается. Городок твоими заботами, что кулак сбитый, приткнулся вплотную с правой стороны речки Зуши. Татарину брод нужен, а левый-то берег высок. Поместное войско в оборону встало, к тыну, ко рвам, а меня воевода к тебе послал.

– Много басурман осадило Новосиль? – сурово сдвинув широкие брови, спросил князь.

– Потому как проносился вихрем, показывался да стрелами засыпал нас, многие тысячи. Уходя, я видел, как часть татар по левой стороне Зуши на Мценск подалась. Я коня сменил и скорей к вам бежать. Только сжег татарин посад у Мценска. Видел зарево сзади, а города ему не взять. Воевода там расторопный. Осаду выдержит. Хочу с ратью идти на поганых.

– Ладно, оклемайся, в поварную ступай, подкрепись и в дворянскую конницу, – распорядился Воротынский, и тут же сотнику Важину наказ: – Пойдешь передовым со своей сотней на Одоев. Разведай, где крымцы, что удумали? Если не встретишь басурмана, иди на Белев. Нынче крымец, видно, новые пути щупает, многие лета там не был. Гонцов отправляй, как расписано в полковой грамоте.

– Все исполню, князь. Дворяне службу нести умеют.

– С богом, сотник! Следом выступит основная рать. Оповестить воевод к сбору! – властно раздалось на площади тульского кремля. И сейчас же бирючи разнесли по войску приказ воеводы.

– Выступаем на басурманов, час на сборы! – летели их звонкие голоса, подстегивая к спеху воинских людей.

В Туле князь ввел осадное положение, приказал вывести к стенам поместное войско, вооруженное пищалями и полным набором холодного оружия, а сам с дворянской конницей и казачьими сотнями выступил к Одоеву. В обозе легкие пушки, которые били по врагу «дробом»[4] – отборной гранитной галькой. Следом шел скорым шагом стрелецкий полк, вооруженный пищалями и бердышами.

Первая стычка дворянской конницы с передовым отрядом набега, как и предполагал князь, произошла в окрестностях Одоева, в его родной вотчине. Сотник Важин, надежный княжеский ученик, решительной атакой рассеял передовую вражескую конницу, часть порубил, взял пленников. Под прикрытием стен города и поместного войска сотник учинил допрос, предварительно разведя добрый костер, в который воткнули железо. Четверо злых татар и один ногаец на вопросы толмача: «Кто ведет орду?» – гордо отвечали:

– Сам великий повелитель Крыма.

– Сколько у хана воинских людей?

В ответ злобное молчание.

– К каким городам движется войско хана? – последовал новый вопрос. – Когда прибежит сюда ваш повелитель?

Результат тот же. Тогда первому прижгли пятки раскаленным железом, воин завизжал и показал:

– Пленник талдычит, что хан пойдет на Белев и Одоев. У него, – пленный показал два пальца, один согнутый, – столько туменов. Пятнадцать тысяч, вестимо, – перевел жесты толмач. Самого повелителя охраняет тысяча калыков с турецкими аркебузами.

– Почему хан пошел новым путем, а не рязанским? – спросил Важин.

– Наш повелитель узнает новый путь и богатые места, чтобы брать полон, где его не ждут.

Дознавались у каждого пленника, сверяли ответы и только тогда слали гонца к воеводе.

О калыках Воротынскому довелось слышать. Это были отборные воины из абхазов, черкесов, грузин. Ратную науку они познавали с детских лет в степях Крыма, а, возмужав, селились в Бахчисарае и в окрестных деревнях, готовые в любой час выступить в набег во главе ханского войска. Их отличали свирепость нравов и желание держать в руках ружья, умение использовать их в бою и в защите своего повелителя. Однако основная конная рать крымцев имела традиционное оружие: лук со стрелами, копье, кривую саблю, аркан. Владели им нукеры превосходно. У хана под седлом каждое лето находилось до сорока тысяч конницы. Но мог собрать со своих улусов и прилегающих к Крыму ногайских степей нукеров в два-три раза больше. Только в самой Тавриде насчитывалось шесть тысяч больших и малых аулов, сплошь с многодетными семьями, из которых войско пополнялось воинами. И ходили татары многочисленными изгонами на Русь ежегодно и внезапно, брали полоны, угоняли в Тавриду, продавали на невольнических рынках. Гнали скот, жгли деревни и посады. Грабеж стал их источником жизни, жгучим бичом для юга страны. Больше всего страдали рязанские земли и посады. И вот злодей решил изведать западные русские вотчины, славно поживиться нетронутым богатством.

Еще до выступления Воротынский велел дополнить имеющееся в полку сооружение, напоминающее гуляй-город[5] поместным конным транспортом, посадил стрельцов на телеги, приказал бежать колоннами, чтобы кучно прибыть к месту брани, учать сражение единым кулаком. В Одоеве войска сошлись и двинулись дальше к удобной переправе через Оку вблизи Белева, выставляя далеко вперед конные разъезды. Ночь прошла в тревожном ожидании вестей. По правой ли стороне пойдут татарские тьмы или перелезут где-то Оку и покатятся по левобережью? Тогда дело усложнится. Войску тоже немедля придется перелазить Оку и встречать басурмана. Ранним утром передовой дозор донес, что татары на левой стороне и движутся в сторону Белева. Воротынский отдал команду к перелазу реки. Конница пошла по броду, на приготовленных челнах перевезли пушки и устремились навстречу врагу. Солнце уже поднялось к полудню, когда показались маковки церкви и сам Белев с посадами. Вдали поднимались дымы: горело крестьянское поместье. Враг близко, успеют ли упредить и сохранить посады града? Успели. Татары выкатились неожиданно, лава шла излюбленным полумесяцем.

Воротынский знавал приемы татарских темников, их ломящую силу внезапностью и скоростью, охватом войска слева и справа. Знал и не пасовал, на удар шел ударом решительным и крепким. Без колебаний наказал пушкарям встать перед посадами Белева, чтобы разить дробом басурман, а дворянской коннице прикрывать соколики[6] с флангов. Подкатили на телегах полки стрельцов, опрокинули повозки, изготовились к стрельбе и встретили натиск врага залпами из пищалей.

Маневр со стрельцами князь использовал не впервые. И теперь хорошо организованное войско Девлет-Гирея не выдержало отражающего удара русских ратников, поддержанного пальбой пушек и рушниц[7] стрельцов. Множество татарских воинов полегло. Видя неминуемый разгром, Девлет-Гирей приказал уходить. Трубы заиграли отступ, всадники вихрем понеслись назад, оставляя на таежных дорогах малочисленные заслоны. За ними не мешкая пошла дворянская конница, сбивая заслоны, преследуя орду до самого Оскола.

Князь победою доносил государю. Писал, что вынужден добавить сторожевые посты и засеки на новом татарском пути, обезопасить тульские подступы свежими рвами и засеками в удобных для крымской конницы речных перелазах, чем и занялся с воеводами, полагая, что подстрекаемый королем Сигизмундом и турецким султаном крымский царь пойдет большой войной на Русь.

«Что могло прогневать государя, – терялся в догадках Воротынский, укрываясь плотнее шубой от зябкого вечернего ветерка, хотя был закален в походах. Рыжая борода начинала уж кое-где давать серебристые отблески, напоминая о прожитых немалых годах. – Шептунов государь привечает. Много молодых доброхотов скопилось у него после опалы и смерти Алексея Адашева, много недостойных шутов пригрел самодержец великой Руси, на которую со всех сторон лезут вороги, видя обширные земли с лесами и полями, с черными пашнями, где оратаи берут жито многими пудами с десятины. И железо в шахтах работные люди берут, и медь для отлива пушек, и золото на Валдае. В реках осетра, белугу, сома да сига промышляют, в лесах пушного зверя, да бортной мед с воском. Всего полно, всего не перечтешь. Только охраняй и богатым будешь, свадьбы пышные справляй, сынов жени, да дочерей замуж отдавай, расти внуков, множь русского человека, сберегай его от набегов татарских. Но видно, горе вечно будет противостоять счастью, как гора против горы. Межа меж счастьем и несчастьем мала и хрупка. Того и гляди, гнев прорвется и захлестнет милость. Не дозволяй, государь, управлять собой всяким страстям, добродетель в делах твоих пусть будет той путеводной нитью, что приводит к Божьей милости и заступничеству. Веди по ней своего коня и приведет он тебя к любви всенародной и славе государственной. Не взыщи со слуги своего верного той вины, что мнится обманчивой подозрительностью, а испроси сначала у нашего Господа и тогда налагай опалу». Князь перекрестился и под мерный шум лошадиного бега смежил усталые веки.

Москва в звоне колокольном. По убиенным скорбящая и притихшая, сам царь неистово молился за грехи свои, за пролитую кровь, прося прощение у Бога, велел по убиенным во храмах служить панихиду. После очищения души от грехов государь хотел видеть первостепенного вельможу и слугу своего князя Михаила Ивановича Воротынского. И тот предстал перед ним в одежде воеводы, крепким дородным мужем, с очами ясными без лукавства. Увидел на лавках своих старых сотоварищей по Боярской думе в богатых, как всегда шубах, в высоких горлатных шапках. С медными лицами от напряжения бояре прели в своих одеждах, хмуро косясь на вошедшего князя. Напуганные московскими казнями они молчаливо и согласно кивали головами в поддержку царя. Ближе к Иоанну сидели с надменными лицами Захарьины-Бельские, ближайшие родственники усопшей царицы Анастасии. Но увидел Воротынский и новых сподвижников: боярина Алексея Басманова, сделавшегося за свою угодливость и злой язык первостепенным советчиком, его сына, разодетого в меха и шелка красавца Федьку, князя Афанасия Вяземского, Василия Грязного и Малюту Скуратова. Последние двое не отличаясь родовитостью и особым умом, приглянулись царю за собачью преданность, умение ловко состряпать жуткий навет на человека, а затем жестоко с ним расправиться по первому слову. Зная достоинства каждого сидящего здесь сановника, у князя Михаила захолонуло в груди.

Иоанн пристально пригляделся к своему вельможе, понимая, что ничем не прогневал он Бога, советнику и опоре на южных границах, но тень подозрений после расправ и молений не проходит, а еще более разжигает жажду крови. Но ничего не узрел Иоанн в глазах слуги, сказал снисходительно:

– Не звал ли тебя с собой изменник Вишневецкий, твой сосед по уделу, которого я пригрел на груди своей, как змею ядовитую? Не звал ли тебя с собой моего лучшего воеводу, победителя казанского и нашего нынешнего врага Девлет-Гирея?

– Князь Дмитрий далеко стоял от меня, не под моим началом, государь, и ничего о нем я не ведаю. Бит же нами ныне царь крымский изрядно, угнан в Дикую степь, – с достоинством отвечал князь Михаил.

– Как же верить мне словам твоим, коль пожег собака-хан посады Мценска и с огнем до Белева дошел? – Царь смотрел на воеводу гневно, властно потрясая посохом, не давая вставить слово в свою защиту. – Как же верить мне словам твоим, коль оставил береговое поле на Днепре и бежал Вишневецкий назад к королю Сигизмунду и получил от него милость. Весной мы его благословили и отправили на Днепр «недружбу делати царю Крымскому и королю Литовскому». Ты о сем ведаешь. Он же супротив наших замыслов идет, ему Азов воевать надобно. Что станет, если каждый воевода, удельный князь будет нам гордыню показывать и волю свою справлять и сомневаться, правильно ли мы дела свои ведем и воюем недругов? Черниговская земля давно отошла к нам не без воли твоего деда, но близка к шляхте твоя вотчина. Чтоб и ты не сбежал, заточу тебя с семьей на Белозеро, но без оков. Будешь получать казну, а вотчину твою на себя возьму. А чтобы не ропталось брату твоему Александру, сошлю его в Галич заволжский.

Содрогнулся вельможный князь, обожгли кривые ухмылки собравшихся новых царских прислужников. Вспыхнул князь, хотел спросить государя, не богатая ли вотчина главная причина опалы? Указ о земельном уложении не для того ли принят, чтобы свернуть шею вольности удельным князьям, запретить закладывать, продавать, дарить земли – вековечное право собственников. Это право, надо прямо сказать, не подумавши, еще летом князь принялся отстаивать, возражая государю в глаза, но увидел, как грозно сдвинул брови Иоанн, как затряслась его борода в нервном тике, а в очах полыхнул все сжигающий огонь. Сдержался князь, что и спасло, видно. Покорную голову меч не сечет. Только больно душе в немоте пребывать, таить обиду за забвение великих дел на службе государевой.

Все отнято государем! Разорен, пущен по миру нищим! Отобрана родовая богатейшая вотчина, простирающаяся по Оке и ее притокам на сотни верст! Нет, невозможно сразу осмыслить содеянную немилость! Еще не мог тогда князь думать про тиранство Иоанново, ставшее в будущем его жизнею, его кровавой сакмой[8], не раз хоженой. Слава богу, что голову с плеч не снял, как с князя Юрия Кашина и брата его, князя Дмитрия Курлятева по наветам, но милым сердцу Иоанна.

Государь несколько смягчился, видя покорность слуги и воеводы, только побранился, зная не вину Воротынского, а лишь повод к гневу, тщательно скрывая истинную причину, махнул рукой в устрашение:

– Предаете не меня, а Русь великую, оставленную нам великими предками. Да будем и мы зорко следить и всякий раз пресекать измену!

– Государь, я почту за милость любое твое решение, но о какой измене с моей стороны речь, если за верную службу, где ни один мой совет не пропал, ты дал мне почетное звание царского слуги еще до Казанского взятия. Я был и остаюсь горячий сторонник твоего единовластия и твердости во все времена, и особо ярко оно утвердилось в Казанском походе.

– Я помню, князь, твои заслуги и помню, как одним из первых с братом своим Владимиром целовал ты крест за сына моего Дмитрия, но ступай пока на Белозеро, не смущай души моей пылкой.

Князю было велено под охраной стрельцов дождаться семью, взять добра самую малость, больше одежду, да прокорм на дорогу и осенними хлябкими дорогами под стражей отправиться в Кирилло-Белозерский монастырь.

Тяжкие мысли в сметенном состоянии рождаются в голове, тяжкие слова слетают с языка, не удержишь, когда видишь перед собой домочадцев в страдании: в слезах княгиню Степаниду, совсем малолетних дочь Аграфену, княжича Ивана, беспечных, ничего не разумеющих, но таких же изгнанников, как и их славный отец-воевода.

– Как ни служи, как ни предан царю и отечеству все равно крамолу придумал, матушка, – тихо говорил князь жене своей в минуты раздумий, – не с добрым сердцем смотрит после кончины царицы Анастасии, со злым подозрением в измене, а измена та на поганых языках завистников.

– Что ты, что ты, батюшка, среди чужих долах мы, а они тайные уши имеют. Молча понесем тяжкий крест государев, Господь видит, не прогневали мы его лихим отступом от клятвы служить животом святой Руси.

– Господь все видит, матушка. Мне, служилому человеку, горько потерять крепкую опору на Днепре, у самого носа татарского. Князь Вишневецкий с казаками был тому порука. Как же не указал Господь государю нашему, что на той опоре надо бы быстро крепость неприступную и многолюдную возвести, подобно Свияжску под Казанью, утвердить там свою власть и простирать руку дальше в Дикую степь, возвращать наши древние земли по самую Тмутаракань. Заперт был бы, как в амбаре, крымский волк, с голоду сам бы милости попросил у государя…

Но и другие мысли одолевали князя, о которых едва было не высказался вновь там, у царского трона, и сейчас скрываемые от Степаниды, дабы не устрашить ее окончательно. Не та причина – Вишневецкий. Повод. Истина в иной ипостаси. И мысленный монолог полился из самого сердца князя:

«Могу ли я гневаться на государя за опалу, Стеша? Обида берет, что не усмотрел он преданность мою в рвении служить Отечеству верой и правдой. Рядом я с ним многие годы, советник постоянный, а усомнился во мне, в моей крепости служить ему. Только обида, а не гнев. А она для русского человека – ноша тяжкая. Подбирает царь всю власть в одни руки, боится дробления Руси на удельные княжества – этой слабости нашей вековечной. По той слабости пала Русь Киевская. И теперь врагов у нас полный короб. С юга татары, подпираемые османами, ныне с ними бился, спасая посады и полон, с запада ляхи и Литва, с севера свеи. Вспомнил, небось, мое тайное несогласие вести войну с Ливонией. Но главный козырь опалы – указ, ограничивающий свободы княжеские и боярские. Это понятно. Крепости для. Удобно царю по тому указу брать на себя вотчины. Земли умершего старшего брата Владимира не могут перейти в собственность мою и Александра после смерти бездетной княгини-вдовы Марьи! Видано ли такое до сего дня? И те мои слова в защиту своей земли сразу после сего указа не пришлись к сердцу государя. Не убоялся он моего бегства в Литву. Нет, знает, этого я никогда не свершу! Но ограничил мою силу и власть над богатым уделом! А теперь и вовсе отнял. Я ли не содержал на деньги от дохода с вотчины большую дружину, не набирал ли в войско своих людей, не получал ли от государя хорошую казну за такое усердие! Преданы воины мне больше чем Иоанну. Решил выбить из рук эту силу столь хитрой интригой, не показать истинные намерения, сделать меня отступником? Деспот засел в нем. Диявол толкает узреть в каждом измену, пролить кровь братьев наших. Вот его Ахиллесова пята. Она и погубит его. Своя рука владыка! Пойдет ли сие дело во благо Руси нашей?»