Царь крымский явился на следующий день, в день Вознесения. Встал сначала в Коломенском. Обозрел окрестности, сбегал на Воробьевы горы, увидел переполненную войском и прочим людом Москву. Подивился такой изготовки русских к битве. Лазутчики донесли, что на улицах града и в посаде толпы народа, войска стеснены, возрадовался.
– Великий повелитель, вели лучшим лучникам поджечь посады во множестве мест. Домы в посадах деревянные, крыши соломенные, сухие, вспыхнут факелами, – вкрадчиво посоветовали ему алпауты, – сожги Москву вместе с войском.
Девлет-Гирей изумился столь простой мысли и распорядился подготовить огненную атаку города. Десять сотен самых отважных лучников бросились в десяти направлениях к посадам Москвы, часть из них мчались с юга, туда, где стояли большой полк и полк правой руки, часть со стороны Воробьевых гор, через реку, часть на Таганский луг. Другие прорвались «за Неглинною от Ваганкова» и подожгли деревянные укрепления острога.
Ударил в набат большой барабан главного воеводы, им ответили малые барабаны воевод полков, подтверждая готовность к отражению врага. Запели трубы, сурны, гобои для воодушевления войска, и оно решительно изготовилось к сече. Но каково же было недоуменное удивление впереди стоящих воевод и ратников, когда они увидели малые силы первых отрядов. Не иначе какое-то коварство. Отбили басурманов.
Соловецкий летописец сообщает: «Князь И. Д. Бельский выехал против крымского царя и крымских людей за Москву-реку, забил за болота на луг». В этом отражении был ранен большой воевода Бельский, его увезли в город на свою усадьбу. Но все же сотни зажигательных стрел взвились в воздухе и вонзились своими жалами в крыши соломенные, в стены деревянных хижин и домов и сразу в десяти разных местах вспыхнули во множестве огни негасимые в посадах. Излюбленный чингисхановский прием перед осадой – зажечь дома в крепости, посеять панику, отвлечь воинов от обороны стен для тушения пожаров. На Таганском лугу стрельцы Воротынского ударили из пищалей по набегавшей сотне поджигателей и отбили нападение. Ни один вражеский воин не прорвался к посадам на полет стрелы. Уцелевшие татары откатились. Но не успели воины передового полка остыть от короткой и жаркой схватки, как ужаснулись от растекающегося пожара в посадах и особенно со стороны Неглинной.
Утро было ясное солнечное, ветер дул с юго-запада, он подхватил огни занявшиеся и пошел полыхать пожар с дома на дом, с хижины на хижину перескакивая, устрашая невиданной атакой огненной войско и люд дворовой да пришлый. Не успели опомниться люди, сообразить, какая беда нагрянула на их головы, как взвились вихри необычайные, словно дули нечистые силы, раздувая круговорот пламени. Будто оставил Господь души московитов без своей милости, отдав на поругание темным силам за грехи их тяжкие. Какие же грехи, Господи? Крестьяне сюда сбежались, от сохи, от пашни, люд работный мастеровой, что кусок хлеба старается своими руками добыть. Сколько ремесел изучил: по дереву мастера и по железу, по гончарному делу и по ткацкому, по оружейному и по швейному; добытчик он хлеба, овощей, меда, воска, дегтя; сети вязать да столы полнить рыбой всякой мастер; храмы православные рубить – не сыскать лучших, без молитвы к Господу не садится за трапезу. За веру православную стоит, что и за отчизну – животами своими. Благочестивый тут люд, натерпевшийся за многие века от басурманской пяты, и теперь сбежался в стольный град от его бича да аркана. В чем согрешил люд русский? Не за грехи ли государевы и опричнины, за побитие многих жителей деревень и градов, за пожоги своего кровного, годами нажитого? Так нет Иоанна в стольном граде, бежал в пустыни северные, настигни его, Господи, пусть ответ пред тобой держит вместе со своей опричною! Но не внемлет огненная стихия причитаниям несчастных. В считанные минуты сделалось на улицах нестерпимо жарко и тесно. К тем, кто был ходячий меж теснин уличных, прибавились те, что сидели в домах и хижинах, бежать бросились от бушующего моря огня. Скучились стадом людским, запрудили улицы. Клубы дыма застилали улицы, не продохнешь. Вихри крутили их, вознося к небесам, вздувая жар.
А куда бежать? В сторону поля, где кончаются посады? Там выскочить еще можно из огня, но смельчаки тут же падали сраженные стрелами татарскими. Вот оно стоит в поле грозное своей дикой силой, сидящее на косматых выносливых лошадях, едва сдерживаемые наездниками. Вглубь города кинулись толпы, где еще спастись можно, к реке прижимаются, в воду прыгают. Кишит она людьми, топят друг друга, тонут. Но и тут от огня не спасешься, над рекой жар от пылающих деревянных громад. Бегут люди в панике во все стороны, от жара и угара наземь валятся. Лошади, что под седлами у воинов, пошли неудержимым наметом по Варламовской да по Якимовской и другим улицам, топча копытами несчастных. Но и сами всадники, и кони, огнем охваченные, падали наземь замертво. Дикая паника вмиг охватила толпы, тысячеголосый рев людской и скота, ржание лошадей перемешались с треском пылающих домов, никто никому не подчинялся, все бежали к северным воротам, давили друг друга, устилая трупами улицы в три ряда. К Китай-городу, к Кремлю ринулись, чтобы за их стенами спастись. Но и через стены Китай-города перескочил огненный вал, где главный воевода укрылся в своем каменном погребе. Бушующее пламя и угар удушило его, так же как и боярина Михаила Воронова, толпу купцов английских и других гостей-иноземцев.
В Кремль же никого не пускали, завалив ворота, где укрылся в церкви Успения Богоматери митрополит Кирилл со святынею и казной. Воспылал арбатский дворец царский. Бежал с Неглинной с малой частью опричного войска князь Василий Темкин. Только стоял на Таганском лугу, отодвинувшись от страшного огня Воротынский со своим полком, отражая слабые набеги конницы. Вскоре и они прекратились, ибо всех – и врагов, и защитников устрашил адский огонь: в три часа не стало Москвы! Кремль утонул в дыму, чаде, огне: выгорел двор государя. По свидетельству скупых на слова, но точных и емких по смыслу летописей сказано: «В Гранатовой, Проходной, Набережной и иных палатах прутье железное, толстое, что кладено крепости для, на связки, перегорело и переломалося от жару». Взорвались пороховые погреба и вырвало две стены городские: «У Кремля и пониже Фроловского мосту против Троицы, а другую в Китае против Земского двора».
Князь Михаил Воротынский, как и его второй воевода князь Петр Иванович Татев, а с ними воины с содроганием взирали на бушующую огненную стихию и ничем помочь не могли. С покрасневшими лицами иные изумленные ужасом, другие с диким удивлением творящегося с воспаленными глазами смотрели в оцепенении страха и жути, третьи неистово молились во спасение погибающих душ, четвертые, зачарованные необычайным смертоносным зрелищем, не могли двинуть членами, пятые беззвучно плакали со скупыми мужскими слезами, скатывающимися по щекам в бороды. Слов не находилось, огненный смерч парализовал их волю, но где-то в самой глубине души уже сознавалась непоправимая трагедия, гнездилась боль за погибающих православных и громоздилась лютая ненависть к врагу. Но эта ненависть поначалу ничем не выражалась, напротив, подавленные невиданным доселе поражением, они готовы были броситься в спасительное бегство от близкого пылающего посада. У многих в столице жили родственники, у воевод семьи.
К несчастью, Михаил Иванович не знал, где находится дочь Аграфена, сыновья же с княгиней Марьей давно отбыли в свой удел. До поздней ночи ждал возврашения своего вершника князь, не дождался. Михаил Иванович нервничал и терялся в догадках: нашел ли он дочь, передал отцовский наказ, успела ли она его выполнить? Аз есть же при ней дядьки, уж позаботятся о беспечной.
Долго думать о дочери он не мог, наваливались вопросы полкового устройства, обороны, кормления, дозора и отдыха воинов, чтобы не растерять свои телесные силы, так нужные в рукопашных схватках с врагом. Но решались эти вопросы, и отец снова думал о безопасности дочери. Забеспокоился крепко, когда пожар перекинулся в Китай-город и окутал столбами дыма Кремль. Отягченный всеобщим бедствием, обязанный отвечать за свое войско, он целиком был подчинен заботами о нем, о его стойкости. От мужества и собранности первого воеводы в эти жуткие часы многое зависело: сохранится ли полк как боевая единица, не разрастется ли паника, а за ней бессмысленное бегство и гибель. Как самый старший по званию и возрасту, видавший множество смертей, перенесший сам суровые дни и даже годы жизни в двух опалах, воевода не мог пасть духом. Попросту не имел такого права. Он был тут надежда и опора каждого своего подчиненного. И он нашел в себе достаточно мужества, чтобы приказать отодвинуться полку в поле, принять удар врага и стоять на смерть, если он последует после столь фантастического уничтожения Москвы, потрясшего умы и души оставшихся в живых.
Никто из татар больше не помышлял драться. Сам царь Крыма, любуясь на дело рук своих с высоты холма Воробьевых гор, вдруг устрашился огня и пепла на огромном пространстве, не посмел грабить в этот день чадящий и затянутый дымом Кремль. Пугали взрывы пороховых погребов, вид обгорелых человеческих тел и животных, груды их, многие тысячи, остовы печей. Прах и пепел поколебал даже его неустрашимую душу, жаждущую власти над Московией, и царь крымский простоял сутки, не рискнул продвинуться к Кремлю и на другой день. Так и маячил на глазах у воинов передового полка, ожидающего натиска врага. Но не решился больше ни на что, 26 мая ушел назад. Рассказывают, ему донесли о том, будто государь послал из Новгорода сильную рать во главе с принцем Мангусом. Хан якобы устрашился и поспешил оторваться от мнимой погони.
Но мы не можем всерьез принимать испуг Девлет-Гирея. У него было достаточно сил и решимости, чтобы разбить этого неискушенного в ратных делах иностранца. Крымцы не просто ушли, а бросились беспрепятственно грабить нетронутые южные села и малые города числом в 36, бесчисленное количество деревень и дворов, угоняя в полон молодых и здоровых мужиков и женщин, девушек и детей, скот. Алчно хватали все ценное в обозы, составленные из русских телег, запряженные местными лошадями, довершая неслыханный урон могуществу царства русского. Крупные города он не трогал, зная, что в них сидит поместное войско и даст отпор. Зачем мудрому победителю понапрасну губить своих воинов, они пригодятся во вторичном набеге на ослабевшее русское государство, покорение которого свершится следующим летом, а он великий царь Крыма сравнится славою с самим Бату-ханом и воссядет на трон московский, избавится от опеки турецкого султана. Поддержка ему требовалась двадцать лет назад, когда он коварно убил своего дядю Сахип-Гирея после войны с Черкесией и сел на трон в Бахчисарае. Его поддерживала Порта, как покорного вассала. Однако острожным быть никогда не вредит. Московия еще не завоевана. Этот поход он сравнит с первым походом великого Темучина, когда его непобедимый Субудай впервые разбил русских, а потом волжских болгар и прыснул назад в великий каганат для отдыха и собирания новых великих сил. Он поступит так же.