С весны тревожного семидесятого года, когда свежа в памяти зверская расправа опричников во главе с Иоанном над жителями тверской и новгородской землями, Воротынский с передовым полком стоял в Серпухове. Страшное злодеяние это явилось по существу кульминацией опричного террора, о чем мы расскажем подробнее ниже, чтобы понять причину поражения в мае 1571 года. Сейчас лишь скажем, что народ метко называл опричников кромешниками за их черные дела. Только в Новгороде и его окрестностях по ложному навету опричниками под водительством царя порублено, удушено, сожжено, утоплено в Волхове за январский и февральский разбой 1570 года до пятнадцати тысяч человек. Идя к Великому Новгороду карать его население за мнимую подготовку к отступу в Литву, опричники опустошили Клин, Городни, Тверь, Торжок. Били не только вельмож, бояр, дворян, но и всех подряд мужиков, жен и детей, громили и разоряли монастыри, вырезали пленных в острогах и тюрьмах.

Зная хорошо почву междоусобных войн, карательных походов золотоордынских ханов и их масштабы, Михаил Иванович не находил столь жестокого повода к расправе царя со своим народом, содрогался от чудовищного злодеяния, в душе осуждал Иоанна, но как и остальная знать вынужден был молчать, старался нести службу как к тому обязывала его честь. Он ходил с полком в Коломну и снова возвращался в Серпухов. Проверял надежность старых засек, ставил рогатки, строил вторую линию. Воротынский хорошо знал, что государем готовится поход на Ревель, понимал свою ответственность за прочность границы на отведенном полку рубеже и был удивлен, когда получил известие, что царь с сыном Иваном и опричным войском движется в Серпухов.

Воеводе уже донесли, что из Путивля и Данкова государю приходят тревожные вести о многочисленном татарском войске, вторгшемся в пределы русской земли по Муравскому шляху. Разъезды видели облака пыли, обнаружили многочисленную сакму, слышали прыск и ржание лошадей. Наместник Путивля князь Петр Татев отправил в столицу сторожу Обрамку Алексеева, он сообщил, что видел крымских людей у Межи и Коломока. Орды, водимые царевичами Магмет-Гиреем и Али-Гиреем, приходили под Рязань, но узнав, что русские полки стоят на берегах Оки, устрашились и, преследуемые ратью во главе с окольничим князем Дмитрием Хворостининым, ушли обратной дорогой.

Воротынский ждал Иоанна не без опаски. Настораживало неровное состояние духа государя. Он не любил деятельной самостоятельности воевод и снисходительно относился к распрям между ними в Ливонской войне. Распри не подрывали власть самодержца, а по его мнению, наоборот, укрепляли, заставляли действовать воевод только по его указаниям. Они также давали повод обвинить князей в измене и незамедлительной расправе. В то же время инициатива полководцев снижалась, они не могли проявить свои качества в полной мере: смелость, решительность, мужество. Дух такого человека был некрепок, что в целом отрицательно отражалось на боевой готовности воинов, их усердия в ратных делах. Все это видел опытный и мудрый Воротынский, и всякий раз задавался вопросом: чего ожидать? Тем более в этом разбойном году.

Серпухов встретил въезд государя колокольным перезвоном. Воеводы, бояре и духовенство поднесли Иоанну хлеб и соль, творили молитвы за здравие. Стрельцы сгоняли с церковных площадей нищих и голодающих. Они шли из разоренных опричниками северных уделов в одиночку и семьями. С языков несчастных срывались проклятия в адрес самодержца, кромешников, жуткие подробности разбоя, пролитой крови, чему поначалу верилось с трудом. Число беженцев в поисках лучшей доли росло с каждым днем и услышанное подтверждалось. Люди цепенели от ужаса, затворялись в домах. Иные беженцы не задерживались в Серпухове, подавались на Дон в казаки. Другие находили временное пристанище в благодатном городе, часто посещаемом государем и милуемым им, как опорную крепость на подступах к столице, богатую хлебом, льном, прядильнями и выплавкой черного чугуна из местных руд, как и в Туле, растущим числом литейных дел мастеров, оружейников, что делали пищали и белое оружие. Ссориться царю с серпуховским и тульским людом было накладно. Он милостиво склонял перед ними главу свою.

Несмотря на то что был конец мая, улицы Серпухова не прибраны от навоза и мусора. Правда, неприглядность эту скрывала буйная зелень в палисадах возле домов и церквей, а также вдоль крепостных стен дикорастущими кленами и липами. Чище и ухоженнее выглядел кремлевский холм на высоком мысу между левым берегом реки Нары при впадении в нее речки Серпейки. Белокаменный кремль, заложенный в юность Иоанна, опоясан высокими стенами с пятью башнями и тремя полубашнями. Государь, озабоченный движением крымцев к Окским пределам, не видел никаких беспорядков, и, помолившись усердно, удалился с Воротынским, боярами, стрелецкой головой, Малютой Скуратовым, Борисом Годуновым, шурином Михаилом Темрюковичем Черкесским в палаты воеводы, что размещались в Серпуховском кремле.

Михаил Иванович, упрежденный о приезде самодержца его передовыми вершниками, пережил первое внезапно нахлынувшее на него безотчетное волнение, навеянное тверской и новгородской зимней расправой, теперь был спокоен и сдержан. В его осанистой поступи чувствовалась уверенность, но и примеченное наблюдательным Борисом Годуновым уважительное поклонение перед государем, не заискивание, как человека с носимой в душе виной. Однако зоркий глаз князя тоже заметил некоторую перемену в царе: его высокая фигура сутулилась, походная срядь старила его, борода стала длиннее, но густотой не отличалась, глаза излучали всем знакомую суровость и властность, но при этом лик его был утомлен. Поразило Воротынского отсутствие князя Афанасия Вяземского и обоих Басмановых. И это вновь взволновало. Знать, не врет молва: в страшной опале бывшие первостепенные опричники безжалостно брошены в пыточные.

«Упаси боже, от новой опалы, образумь государя нашего, нет у него врагов подлинных среди князей, бояр и воевод. Все животы свои положим за землю русскую, православную», – молился про себя князь, смелейший и неустрашимый ратник, пропуская вперед Иоанна и его людей в свою воеводскую. Она свободно вместила вошедших бесцеремонных людей.

Государь прошел к престолу, где обычно восседал князь-воевода в часы, когда собирались воинские люди для сообщений и решения дела. Опричники разместились на лавках, что тянулись вдоль стен. По бокам царя встали, как рынды, первые доверенные лица, красавец со спокойным бесстрастным лицом юный Борис Годунов и Малюта Скуратов с бешеным, поедающим взглядом князя и его воевод.

– Вижу, князь, ты в походной сряде. Готов выступить супротив крымских хищников? Где ж они?

– Передовой полк всеминутно готов отразить набег, государь. Только пока бить некого, доносят, царевичи повернули, не дойдя до Рязани, ушли той же сакмой.

– Меня убоялись! А откуда узнали? – подозрительно уставил взгляд на князя Иоанн.

– Были малые сшибки под Рязанью и под Каширой, государь. Я тебе доносил, что окольничий Дмитрий Хворостинин и Федор Львов с опричным полком татар побили, языков похватали и полон освободили. Крымцы на своей шкуре испытали стойкость русского воина, они сюда идут за наживой, а не за смертью. Получили отпор и назад той же сакмой, чтобы доподлинно не узнать, сколько их приходило.

– Какой силой шли?

– Казаки-следопыты называют две-три тьмы.

– Собаку-хана султан турецкий науськивает, хотя мы послали к нему умудренного Новосильцева. Посол поздравил Селима с воцарением на престол турецкий, высказал наше пожелание – мира и дружбы, большой торговли.

Воротынский был солидарен с гневом государя о турецком давлении на крымцев, о впадении в наши земли с целью воевать Астрахань. Летом в 1569 году Касим-паша без объявления войны с большим караваном судов, с тяжелыми пушками на борту, провизией поднялся по Дону до Большой излучины. С ним шла многотысячная турецкая и татарская конницы и янычары. Дойдя до Переволока паша взялся копать канал для прохода судов в Волгу, но ярмо этой затеи оказалось тяжелым и едва не сломало шею туркам. Тогда Касим велел тащить суда и пушки волоком. Но и сия ноша выпала из рук. Татары в помощи не усердствовали, а советовали возвратиться. Девлет-Гирей не хотел, чтобы древними татарскими улусами владели турки. Тут к паше прибежали астраханцы-единоверцы и сказали, что возле крепости стоит множество струг, и все они будут отданы турецкому войску, ворота крепости перед ним откроют и кормление добудут. Только приходи скорей под стены. Касим поверил союзникам, отправил суда с тяжелой артиллерией назад в Азов, а сам с легкими пушками спустился к Астрахани и принялся строить крепость на Городище, с намерением зимовать и осаждать город. Но русские не дремали. Государь усилил астраханское войско воеводы Карпова, урядив отважного князя Петра Серебряного. Тот посадил свою рать на струги и прорвался в Астрахань, где поместное войско встретило его ликованием. Изменников, что протягивали руки паше, побили. В степи на турок нападали конные отряды казаков с Дона и Днепра. Касим-паша понял, что без тяжелых пушек крепость не взять, астраханские союзники побиты воеводами и помощи изнутри не будет. Продовольствие у него истощалось, голодные янычары воевать не хотели. Паша сжег свой лагерь и бежал в степь, растерял в безводных просторах войско от мора и бесславно вернулся в Порту.

Государь в кругу приближенных смеялся и злословил в адрес паши, но писал султану грамоту, вновь отправлял умудренного посольскими делами дворянина Новосильцева к Селиму. Посол вез богатые подарки, письмо, в котором Иоанн перечислял все дружеские сношения России с Турцией со времен Баязида Молниеносного, с удивлением упоминал о приходе без объявления войны рати к Астрахани, предлагал мир и дружбу, большую торговлю.

Изустно посол Новосильцев сказал от имени царя: «Мой государь не есть враг мусульманской веры. Все иноверцы, что живут на Руси, свободно и торжественно славят Магомета в своих мечетях…» Он говорил, что многие татарские князья и царевичи господствуют в его владениях, молятся со своим народом в мечетях, и никто не притесняет их веры. Слуга Иоаннов царь Саин-Булат господствует в Касимове, царевич Кайбула в Юрьеве, князья ногайские в Романове. Речь его была убедительна и правдива, султан знал о такой милости к мусульманам Иоанна, Новосильцев был доволен приемом султана, но озадачен тем, что не был зван на обед.

В грамоте, отправленной с Новосильцевым, султан Селим потребовал от царя: Астраханскую дорогу отпереть, новую крепость, поставленную русскими в Кабарде, покинуть и отовсюду людей проезжих пропускать для торговли.

Повторное посольство также было принято торжественно. Для угодливости государь обещал султану взорвать свою новую крепость в Кабарде. Но султан хотел Астрахани и Казани, собираясь посадить туда своих крымских вассалов, предлагал Иоанну признать себя данником великой Оттоманской Порты.

Государь был оскорблен сим предложением султана и оставил его претензии без ответа. Покоренная мечом и политая кровью русских витязей земля в подарки не раздается. Сие не дорогая шуба с царского плеча, расшитая самоцветами. Все же желая сохранить мир с турками, а всю борьбу за владение западными землями перенести в Ливонию, Иоанн взорвал крепость в Кабарде, своих людей отправил в Астрахань.

Но сия мера не остановила южных противников, и с Крыма шли царю вести о подготовке нового татарского набега. На сей раз подстрекал хана, кроме турков, польский король Сигизмунд, вызывая негодования у Иоанна.

– Сигизмунд шлет хану щедрые поминки. Богаче наших. Но мы не будем кланяться. Востри мечи, князь. Зрю, слово имеешь, говори.

– Государь, в войске нашем главенствует твой приказ и роспись по полкам Боярской думы. Как ты являешься самодержцем земли русской, а мы все слуги твои с рвением выполняем твою волю, так и над войском на южных рубежах должен быть один главный воевода. Вся засечная черта должна быть хорошо знакома и видна его оку. Разведку от дальних сторожей воевода должен получать в первую очередь. Расстояния между Москвой и засечной линией велики, надобно время, чтобы вершники донесли к нам твой глас. Позволь действовать главному воеводе быстро, выходить за Оку, упреждать грабеж и разорение наших земель без второго твоего слова. И еще мню, сторожевую роспись надо делать по головам и относить наши засечные линии к самой Дикой степи, строить там новые заставы.

– Замысел твой схож с моим, князь, не гоже здесь держать большое войско. Новые заставы и города строить широко и надежно, денег не жалеть, ибо скудеть стала земля русская от язвы и недорода, а нам надо воевать Ливонию. – Царь переменил грозный свой взор на милостивый и сказал: – Велю, князь, трапезничать!

Воротынский через Никиту передал царское желание и сам прошел в поварную, где уже хозяйничали царские повара. Здесь в котлах варилась говядина, на вертелах жарились поросята, в русских печах сидели гуси с яблоками. В трапезную понесли закуски холодные: осетров копченых да семгу малосольную, икру черную и красную, хлеба черные и белые, меда малиновые да водку анисовую. Наливали напитки в кубки китайские фарфоровые. Приглашали на пир государя великого со товарищи, они входили и важно рассаживались. Первый кубок пили за здравие Иоанна, закусывали заливною осетриною, да икрою с маслом коровьим. Приносили повара на столы гусей-лебедей, а за ними поросят разомлевших поджаристых. Наливали кубки анисовой, пили за здравие серпуховцев, что на страже стоят земли московской.

Князь в летах своих грузных не отставлял кубка, произносил здравицу в честь государя и русского воина, но засели в голове слова царские: «Скудеть стала земля русская от язвы и недорода». Не с того ли язва прилипчивая пошла гулять по земле русской, не с того ли недород, что за царский грех в избиении народа своего – тверичей и новгородцев гнев Господний последовал. От того ли недород, что бежит разоренный дворянин и крестьянин со своей земли в края далекие, не пашет и не сеет жито, как бывало. Где же жать хлеба, коль не возделаны, а тучи вражеские над землей русской сгущаются: с запада и севера поляки с ливонцами, подпираемые немцами и шведами, с юга татарская орда с могучей Оттоманской империей. Крымский царь спит и видит себя вторым Батыем, вновь стремится полонить Русь великую, брать дань тяжелую. Царь опричниками окружил себя, в них видит опору, а не в земщине многочисленной и много сословной. Разве не сплочены были без опричнины князья и бояре, купцы и промышленники при войне с Казанью, не укреплялась ли вера православная? Теперь в изменниках у государя не только бояре и князья, но и дворяне с духовенством. Разве не митрополит московский старец Макарий подсказал великому князю зваться царем самодержавным, чтоб укреплялось единство на русской земле во главе с Москвою. Протопоп Сильвестр, бывший духовный отец царский, разве супротив был единства власти государевой? Нет, но он правильно мыслил: монарх не может один править, опорой ему должна быть дума, собранная из людей умных, даже и не родовитых, но смышленых. Больше надо бы просвещать народ свой, радеть за него. Мысли иерея Сильвестра, некогда наставника Иоанновой совести и целомудрия созвучны с его мыслями о суде и правде: закон равен как для великих людей, так и для малых. В строгости держит князь своих людей в уделе, но стремится быть справедливым, работящего да умного поддерживает, землей наделяет, жадного да ленивого попирает. Вот и в духовной не обошел милостью: «К тем людям, что служили у меня по крепостям, по полным грамотам, по докладным, по беглым и кабалам, а также страдных людей по всяким крепостям. Всех этих людей наказал сыну моему или детям моим отпустить на свободу с женами и детьми с отпускными грамотами и имуществом. А кому я людям своим что давал, то сыну моему или детям моим того у них не брать». Князю вспомнился Федька Калина. Да разве он один в памяти, за сметливость его в десятники поставили, пошел бы в гору быстро человек, но вот в бабьей юбке запутался, согрешил, в татьбе уличен, говорят, в Литву ходил, да вернулся, где-то здесь кружит, поди, с атаманом Кудеяром сошелся.

– О чем закручинился, князь Михаил? – спросил Иоанн, выбирая сочные истомленные яблоки из чрева гусиного. – Не оставить ли тебе для наблюдения за басурманами еще часть моих людей?

– С твоими людьми нам способнее стеречь ворога, – отвечал Воротынский. – А кручина одна, государь, за землю русскую. Могущество наше, приращенные земли Поволжья и Приуралья не дают покоя врагам нашим. Завидуют богатству нашей земли, боятся силы и многолюдства нашего. Кто они станут перед нами, когда земли наши немереные, реки не считаны, в недрах клады неведомые?

– Еще прадеду моему послы Священной Римской империи, германские государи с Ватиканом предлагали союз в борьбе с турками и татарами. Жениться желали вельможи германские на дочерях великого князя. Через те узы и союз сулили имперскую корону. Что стояло за сим делом?

– Вассальная зависимость Руси от Рима, государь. Под его дудку норовили заставить Русь плясать, нашими руками их недругов громить.

– Разгадал дед мой хитрую политику, не впал в роль цепного медведя. Отверг все притязания. Сам решил править Русью великой, собранной в единое государство, сам брался от врагов его защищать. С той силой сбросил иго поганое. А мы довершили его дело покорением Казани и Астрахани, в будущем Крым на колени поставим.

– Придет срок и поставим. С Тавриды будем туркам грозить. Потомки наши благодарны будут первому царю российскому.

Засмеялся Иоанн, приказал наполнить кубки и сказал:

– Жалуешь ты меня, выпью сей кубок за твое здравие, а ты повесели нас, князь, музыкантами. Слышал, мастер ты на гудке играть, балалайка в руках, что каленый меч, покажи нам свое умение.

– Гойда! – воскликнули опричники.

– Что ж, государь, свое искусство рад показать, вели кликнуть моего боярина Никиту, дударя отменного, да бывших моих гусляров-дружинников.

– Что ж о сыне Иване своем не поминаешь? Хочу взглянуть, возмужал ли молодец.

– Мал он еще, государь, но в седле сидит, как в люльке, в поход напросился с дружиной, старую засеку, что близ Каширы, правит. Перелаз через Оку крепят там, где я указал.

– С малых лет пестуешь в воинской науке, как и тебя, твой батюшка.

– Пример есть с кого брать, государь. Люблю летописные своды читать. Много разумного черпаю. Великий князь московский Дмитрий Иванович Донской в первый поход отправился в неполных двенадцать лет.

– Помнишь, князь, нашу историю, помнишь! Великий отрок во Владимир со свитой и своими двумя братьями на княжеское венчание выступил во Владимир с ярлыком от хана Амурата. Да, мира тогда не получилось, – царь умолк, как бы давая возможность продолжить рассказ далее князю, прищурился в ожидании: верно ли донесет события.

– Правда твоя, государь, суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович – отпрыск Всеволода Большое Гнездо уже венчался во Владимире на великое княжество. Говорят, ханский ярлык не достался тогда сыну великого князя Ивана Красного из-за его малого возраста. Однако русские люди усмотрели такое венчание «не по отчине и не по дедине» и большинство князей на созванный съезд в Кострому не явились и не поддержали Дмитрия-Фому. А через два года хан Амурат выдал таки ярлык на великое княжение Дмитрию Ивановичу. Летним утром снаряженный обоз мирно тронулся во Владимир, чтобы получить ярлык из рук ханских послов. Радость омрачилась. Дмитрий-Фома, разгневанный ханским решением, занял с ратью Переславль, перерезал путь во Владимир.

Получив такое известие, москвичи быстро собрали воинство, и оно двинулось в Переславль, чтобы осадить его, выкурить Константиновича и наказать. Но тот не стал испытывать судьбу, не имея поддержки своих братьев, особенно старшего Андрея, зело напужался и побежал во Владимир, там не задержался, прытко «бежа в Суздаль» в свою «отчину и дедину», накрепко затворился в детинце. Победители не стали сеять разор в княжестве, проявили великодушие. Не хотелось отроку венчаться на великое княжество на крови.

– Мудрость великого отрока разлилась по всей Руси благодатью и победами над ордой. Мы это хорошо узрели, князь Михаил.

Государь остался доволен беседой, ярким примером для отрока княжича Ивана, и через минуту музыканты княжеские стояли в трапезной. Воротынский взял гудок, дал знак, и полилась старинная русская мелодия, рассказывая о походе княжеском, о ветрах буйных, о степи широкой, о битве удалой, напоре богатырском неостановочном. Царь заслушался, взгляд его размягчился, подобрел. Следом музыканты ударили плясовую, на круг выскочили плясуны, показали удаль. Дородный князь старался, наигрывал, так что пот градом выступил на его высоком лбу. Борис Годунов с легким восхищением смотрел на Воротынского, у Малюты Скуратова так и не пропал его звериный взгляд, отточенный убийствами невинных да пытками несчастных.

– Садись, князь Михаил, во всяких искусствах ты мастер, – с некоторой завистью сказал Иоанн. – Поднести музыкантам по кубку и пусть играют еще, а мы послушаем да трапезу продолжим.

– Музыканты в походе, государь, что глоток воды в жажду, – подметил Михаил Иванович, – отыграют на привале, дух воинский, что молитва укрепляет. Господом нашим все предусмотрено.

До позднего вечера продолжалась трапеза, уж вспыхнул небосвод всеми звездами, и ущербная луна взобралась под купол, уже опричники иные под столы попадали, лишь тогда Иоанн пожелал пойти в опочивальню. Усталой походкой шел он, поддерживаемый Годуновым, а Михаил Иванович накладывал крест на себя и благодарил Господа за благополучное окончание пира.

Музыкальное искусство и показ его государю не оскорбляло князя. В годах он был, мудрость подсказывала, что высокое не может быть оскорбительным, далеко не каждый вот так владеет инструментом, как копьем или мечом, но молился князь за благополучный исход, ибо знал царские причуды скоморошничать, наряжаться в маски вместе со всем гульбищем. Не дай бог, и ныне в голову придет такая блажь, как пришла однажды до опалы и ссылки. Знал о той жути князь из рассказов очевидцев. Царь пировал во дворце своем, опьяненный медами плясал со своими любимцами в масках скоморошьих. Увидев это безумство, думный князь Михаил Репнин крепко огорчился. Царь же пытался заставить его в скоморохи превратиться, подавал ему маску, велел надеть и в шутовство впасть. Репнин растоптал маску и сказал: «Не пристойно быть государю скоморохом, и мне боярину и твоему советнику в думе непристойно безумствовать!»

Иоанн разгневался, выгнал Репнина из дворца, а через несколько дней его удавили молящегося в святом храме. Показал ли самодержец своему окружению, что от его гнева не схоронит и святая церковь или другая обитель, или просто не терпелось ему расправиться с не покорившимся, имеющим честь князем, молва умалчивает.

Все лето нес воевода службу в передовом полку в Серпухове. В конце августа стали вновь поступать из станиц вести, что в степи замечена высокая пыль, движется большая масса татарской конницы. Государь в сентябре выехал с сыном к войску. Были легкие сшибки с татарами в местах каширских и рязанских. Врага легко прогнали, но основное войско так и не появилось. Иоанн, побывав в Коломне и Серпухове, получил грамоту из старинного Путивля, основанного еще в бытность Киевской Руси, от наместника Петра Татева. Он наскоро писал и сообщал с нарочным, что его сторожевые казаки выезжали в Дикое поле и не обнаружили следов татарской конницы. Осень щедро разливала свои краски по долам и лесам, прохладными утрами падали туманы с обильными росами. Дело к холодам, в непогоду крымчаки в набеги не ходят, и Иоанн успокоился. Памятуя о разговоре в Серпухове с воеводой Воротынским о неверных вестях, тревоживших его и войско все лето, о том, что надо расписать сторожей по головам и на них возложить ответственность за разведку, государь 22 сентября собрал всех воевод на совет. Воеводы пришли к выводу, что неверные вести о татарском войске очень опасны и могут вылиться в непоправимую беду. Царь согласился, повелел к зиме распустить основное войско, а князю Воротынскому со своими соратниками обдумать, как укрепить сторожевое дело, написать грамоту, затвердить ее в Боярской думе и приговорить, расписав ответственность по головам, создать новые сторожевые заставы. Понимая, что дело это очень серьезное, государь сказал, чтобы Воротынский ждал на сие дело приказ.

На надгробной плите, что находится в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря, видна надпись камнереза на старославянском языке. В переводе она гласит: «В лето 7078 (1570 года) в сентябре 16 дня преставилась князя Михаила Ивановича Воротынского княгиня Стефанида, в день памяти святых мучениц Веры, Любви, Надежды и матери их Софии».

Как видим, личные потрясения не покидают Михаила Ивановича.

Новые удары судьбы, как они скажутся на будущем его семьи? Продолжало беспокоить малое число семьи. Всего трое детей у князя, только два сына. Не больно-то плодовиты и многие его соратники. Как-то сужаться стали княжеские семьи, пресекаются. Разве не нужны родовитые князья и бояре – опора и советники государя? Слава богу, хоть Ванюша окреп и сейчас, как молодой жеребчик справный, ладный телом и умом. Вместе с отцом отрок познает воинскую науку. Воеводой видит его князь. Глядя на Ивана, душа поет. Дмитрий совсем мал, рядом с матерью был, на руках у добрых нянек. Страшится князь язвы, которая валит людей, особенно малолетних деток. Вот и жена не убереглась. Упрятать бы наследников в глухое место, в чистую деревеньку пока на ноги не встанут. Да где она? Язвенное поветрие незримой тенью пробирается всюду. Даже в великокняжеские терема и покои, уносит черная старуха всех без разбору.

Мысли разные клубятся в голове, крадутся злым татарином. Не прогонишь их мечом, не опалишь из пищали. И видишь себя беспомощным и безоружным, как перед гневом Господнем. В мольбе перед ним спасение, в молитвах и в делах государевых.

По усопшей жене отпели молебен, схоронили рабу Божию Степаниду в Смоленском соборе. Князь наказал подыскать доброго камнереза, чтобы увековечить имя надписью на граните, и, мужаясь, заторопился в Серпухов, куда, как известно, двигался со своей свитой, сыном Иваном и опричными полками государь, где и произошел военный совет воевод берегового войска с задачей укрепления сторожевой и пограничной службы.