Стрелецкий десятник Калина стоял с полком в серпуховской слободе. Он отличался крепостью тела, удалью в рубках бердышом, метко палил из пищали. Свою ледяную глыбу, что ставили перед цепью стрелков, обучая их огненному бою, разбивал одним из первых. Был он набран в стрельцы из одоевских крестьян. Его лично знал князь Михаил Воротынский, через отца справного поместного крестьянина. Федька Калина с охотой пошел в стрельцы и показал там себя быстро и был записан десятником.

– Меня сам князь знает, у моего отца меды пивал, – хвалился Калина, – не можно моему десятку хвост замыкать, всех научу бердышом владеть и с пищали без промаха бить, как сам умею.

Стрельцы кто помалкивал, кто подшучивал.

– Гляди, Калина, не осклизнись, не то рылом в грязь заедешь, – упреждали иные, однако удаль Калины признавали и желали видеть в нем дружелюбного сотоварища. Но тот чванился и ровней видел только людей своего чина и был жесток к тем, кто не мог быстро освоить приемы рукопашного боя и принуждал такого доносить ему все о том, как моют его косточки стрельцы.

Однажды в слободу приехали серпуховские да тульские купцы, привезли товары, разложили на площади перед стрелецкой съезжей избой, где сидел голова, писарь, хранились знамена и казна, где судили и наказывали провинившихся. У купцов мясо свежее, сало свиное, огурцы, репа, хлеба и пряники, мед бортной, дорогая и дешевая срядь, кинжалы каленые, шеломы железные, кольчуги на любой рост. Тульские оружейники разложили на лавки свои товары, больше оружие: кинжалы обоюдоострые и иные с рукоятью из кости, какими хорошо разделывать туши говяжьи, да шкуру хряков до белизны отскабливать, стрелы с калеными наконечниками, сагайдаки, сабли отточенные да такие гибкие, что едва не кругом можно загнуть, показывая свою крепость, не уступая дамасской стали; тут и бердыши иные с гвоздевым обухом и с копьем на крепком кленовом ратовище, подковы, уздечки. Удивили пищали – все как на подбор, с воронеными дулами и казенниками в дереве дубовом. Ай да тульские мастера! Широко лежат пилы продольные и поперечные, губастые ножницы резать железо, тут же для ткани поменьше, зубила и тесла, шилья да горновые клещи, молоты для кузни и наковальни; а там дальше деревянная посуда токарной выделки, скалки да веселки, чаши глубокие и мелкие тарелки, бочонки пузатые, ведра кленовые, коромысла расписные, туеса берестяные, кошели из лыка… Пошли по рядам стрельцы, выбирая товар, кто цену сбивал для порядка, кто и так товар брал. Калина больше не на товар смотрел, а на купчиху молодую, пышногрудую. На голове тугая коса полушалком узорчатым прикрыта, а в глазах красавцы селезни брачные плавают. Оторвать не может от тех селезней свой взгляд Калина, да муж дородный сбил очарование:

– Что стал, добрый молодец, аль бабы давно не зрил? Выбирай товар, пока не расхватали. Кольчуга моя по твоей стати, в ратном деле, что женка пригожая в постели, – хитро подмигивал купец, – от поганой сабли сбережет.

Федька опомнился, купчиха засмущалась, глаза долу, захлопотала, товар показывая. Прикинул кольчужку Калина, широка грудь оказалась у молодца, не годится, стеснять в бою будет, давить груди молодецкие.

– Не беда, сошью кольчугу богаче, – пообещал купец. – У меня кузнец молодец, да и сам возьмусь – с рук не вывалится. Железные каменья добываем, из них железо в доменке варим, да такое, что на все годится.

– Ждать мне больно тошно купец, никак посадский ты, местный? Скажи имя, прозвище, я к тебе сам наведаюсь, – а сам на молодуху так и смотрит соколом.

– Кличут меня Прокопием по прозвищу Кузнецов. Приходи на левый посад, если в мошне серебро водится. Сторгуемся.

Не кольчуга запала в голову Калине, а молодуха с селезнями в глазах, с полушалком и тугой косою. Расплести бы ее, ржаную, темной ноченькой, да обвить ею свою грудь обнаженную, укротить сердце взыгравшее, замести огонь вспыхнувший. Завсегда ли купец посадский берет в помощники свою женку или только на ближний торг? Уж он выведает, уж он высторожит, когда купец отъедет в иные края с товаром. Вот тогда-то темной или звездной ночью придет вором под окно красавицы, выкрадет и выпьет с ней чашу меда сладкого да хмельного. Видит Калина, как смущена купчиха-краса от его орлиного жаркого взгляда, от груди его вздымающейся, как мех кузнечный. Ох, не заметил бы этот грех суженый, хоть и в годах он, а Богом ей даден, ему только и будет принадлежать она. Разве что коротко вспомнится сей добрый молодец, помечтается также коротко, да и забудется.

Как река большая имеет незаметный исток, а устье ее от земель плодородных зависит, по которым она протекает, так и первый лучик любви, первый сердечный порыв незаметен и уж во что выльется любовь дальше – никому не ведомо. Только знал Калина, унесет его страсть к молодухе, как челн смоленый к водопаду, и бросит с кручи, потопит. А может, и вынырнет пловец и прибьет его к спасительному берегу. Калина надеется – выплывет, ждет свою воровскую ноченьку.

И вскоре случилась такая ноченька, не раз и не два. Утонул Калина в ласках Дарены. Усадьба у купца обширная, дом пятистенный, ставни расписные, крыша плахой крытая, а на ней петушок вертится, направление ветра показывает, два амбра, конюшни и кузня под навесом. Тут же груда металла для ковки. Усадьба тыном обнесена, яблони и сливы скрозь, схорониться есть где. Тын для Калины перемахнуть, что озорство. Только собаки у дома, у конюшни, брех подняли. Калина горбушкой да говяжьей костью прикормил волкодавов. Дарена охнула, испугалась, да сил не хватило прогнать молодца, приняла его, хотя трясучка забила лихорадкой. Ворованное счастье сладким оказалось. Увидел как-то Калина на груди у лебедушки синяки, ужаснулся:

– Он озорует, наша тайна раскрыта?

– Он, но не тайна виною, а не могу ему сына принести. Прежняя жена трех девок принесла, да забрал ее Господь. От меня сына ждет, а я не могу, побои терплю. Хоть бы ты меня украл навеки от ирода, за тобой на край света пойду, сокол мой ясный!

– И я готов с тобой на край земли, но служилый я человек, бедный. Все что на мне – государево, в год пять рублей казны получаю, двенадцать четвертей ржи да овса. Ремесло свое не завел, года не служу. Вот если казну купеческую взять, тогда и в Литву можно бежать.

– Дай срок, казна будет, я тебе весть подам.

Срок вышел иной, в следующую воровскую ночь побит Калина был тайно братьями Дарены. Едва ноги унес. Пластом сутки пролежал на окраине посада. Хватились в сотне Калины, пропал десятник, нет нигде. Только ночью отыскалась пропажа: Калина пришел к сотнику повиниться, упал в ноги. Да уж и стрелецкий голова прознал об отлучке. Как тут пощаду дашь? Судить проказника, а то, как в поход пришлось бы выступать. Татарва, слышно, на дальних украйнах разбойничает. Но как же быть с Калиной, из княжеских людей выдвиженец, пороть без согласия князя боязно.

Уведомили воеводу.

– Как в Приказе сказано, так и поступайте, – отчитал просителей воевода. – Воинскому человеку поблажка – смерть порядку.

Присудил стрелецкий суд наказание батогами. Отлежится – в ряд последним поставить.

Знал Калина о словах князя, его волю. Скрипел зубами от батогов, которые спустили ему шкуру. Провалялся Федька в лазарете почти седьмицу и задумал бежать с Дареной. Выждал, когда купец снова в Москву ушел с товаром, предупредил жену неверную, тайно с кровью взял полковую казну, и ушел ночью в тульские дремучие леса, мечтая примкнуть к Кудеяру-разбойнику. По утру снаряженная погоня ничего не дала.