За широкими долами, за тёмными лесами в большой русской деревне жила-была одна семья: отец с матерью, братья и сёстры. Младшую из сестёр звали Аксёнушка.

Хороша была Аксёнушка: пригожая, трудолюбивая, со всеми приветливая. Только замечали иногда люди: увидит Аксёнушка у подруги новый гребень, похвалит, какой он частый и прочный – и тут же поломается гребень или потеряется.

Расскажет Аксёнушке подруга, что её жених пригож и хорош, что любят они друг друга. Порадуется за них Аксёнушка – и вдруг, словно кошка меж ними пробегает, расстаются жених с невестой. Не могли простить того подруги Аксёнушке.

А то ещё придёт она к соседям народившегося теленочка посмотреть, похвалит, до чего он хорошенький. И глядишь – занемог, захворал телёночек. Горюют соседи, причину беде ищут. Вспоминается им, как Аксёнушка его хвалила – и глаз её нехороший винят.

Начали люди Аксёнушку от себя гнать, говорили: «Иди прочь, не порть наше добро своим сглазом, не накликай беду в наш дом!»

Печалилась тогда Аксёнушка, бежала к ручью, плакала в холодную воду и причитала: «Зачем мне такое несчастье, почему от простых слов людям беды случаются? Нет зла в моих речах, говорю я, что думаю, а оно всё наоборот выходит! Куда же мне деться от этого проклятья?»

И стала Аксёнушка молчать на людях, редко им на глаза показываться, чтобы словом не спугнуть счастье, не сглазить добро чужое. Ходила Аксёнушка, глаз от земли не поднимая, часто у ручья сидела, горькие песни пела.

Жил в тех краях Иван. Услышал он однажды, как Аксёнушка над ручьём распевает. Недоброй славы глаз её он не боялся. И не верил, что злая Аксёнушка. Позвал её в невесты – и таким он был весёлым и добрым, что Аксёнушка сразу и согласилась.

Проводил её Иван до дома родительского.

Вошла она в горницу – вся семья тут увидела, как разлилась по дому радость от Аксёнушки несказанная, такая светлая, какой раньше здесь не видели.

С восходом солнца ушла Аксёнушка на просторные луга, ходила, бродила, не могла своему счастью нарадоваться.

Но как вернулась в деревню – вой и плач отовсюду услышала. Пришла весть, что навалилась на русскую землю беда – налетел Змей поганый, несёт везде смерть и разорение. Найдёт где колодец чистый, окунёт туда голову и пьёт, пока весь не выпьет. А как напьётся, дохнёт пастью огненной – от того злого дыхания бегут по всей земле змеёныши его бескрылые. Всё пожирают на своем пути, на людском горе растут, летать учатся. И уже много их, а становится всё больше и больше.

Собралась отовсюду рать, не тратя времени, и ушла без песен в чистое поле. Смотрели вслед родные, молчали – не всем уходящих домой дождаться. Ушёл вместе с ними и Иван. Не пришлось им даже проститься с Аксёнушкой.

Видели люди Аксёнушку и говорили страшные слова: «Неспроста ты радовалась – накликала нам горе-несчастье!»

Убежала Аксёнушка из деревни в нестерпимой тоске. Встала на вершине высокого холма лицом к солнцу и взмолилась, простирая руки:

– Ой, ты, солнце наше красное, небо наше звёздное и ветер вольный! Ой, вы, горы высокие, долы низкие, леса тёмные, озера синие! Раз уж я, Аксёнушка, перед людьми за слово была виновата, помогите мне делом всё исправить. Дайте мне силу непобедимую, страхом и слабостью неодолимую! Стану я русской рати помощницей, чтоб одолела она Змея поганого и вернулись людям покой и счастье!

Зашумел лес под ветром всплеснувшимся, загудела земля, травы к ней приникли, пролилось небо дождём холодным. Поклонилась Аксёнушка на четыре стороны и ушла вслед за русским войском.

День идёт, другой идёт, понимает, что ведёт её дорога в другую сторону. К концу третьего подошла Аксёнушка к лесной избушке. Вышла из той избушки ей навстречу бабушка, годами долгими к земле согнутая. Поклонилась ей Аксёнушка, а бабушка и спрашивает:

– Куда ты путь держишь, девушка?

Аксёнушка ей ответила:

– Бедой и несчастьем слова мои людям оборачиваются, хоть и нет в том моего злого умысла. Говорю я, что думаю, с радостью и по-доброму. А оно наоборот получается. Хочу искупить я вину злого своего глаза. Пусть жизнь положить, но помочь русской рати Змея одолеть. Да еще Иванушку, счастье своё, хоть в последний раз увидеть. Но, наверное, сбилась я с дороги?

– А может, и правильно ты пришла, – сказала старушка. – Хочешь, я помогу тебе в том, что ты задумала?

– Хочу! – обрадовалась Аксёнушка.

– Тогда запомни, что глаз твой ни в чём не виноват. Просто, не ведая, что в будущем случится, ты предчувствуешь – и от доброты душевной заговорить-обмануть несчастье стараешься. Вот и хвалишь так старательно. А слова… Запоминаются, Аксёнушка, самые жаркие слова. А раз запомнились – за слова порой больше, чем за дела, ответ держать приходится.

– Понимаю… – вздохнула Аксёнушка.

– А за эти свои слова – что Змея поганого хочешь одолеть – ты отвечаешь ли?

– Отвечаю! Ты только скажи, что делать надо!

– Я-то скажу, – ответила Аксёнушке старушка, – да только подумай – справишься ли? Победить Змея может тот, кто за других больше, чем за себя, боится, в ком сердце чистое и мысли некорыстные. Пока не поздно, скажу тебе: если силы в себе такой не чувствуешь – воротись домой и живи спокойно. Может, так оно и лучше будет.

Отказалась Аксёнушка воротиться домой, и сказала ей бабушка:

– Тогда за помощь мою отдай ты мне, старенькой, сто шагов да сто вздохов своих последних.

Удивилась Аксёнушка, что так мало просит бабушка за помощь, но согласилась.

Привела её тогда бабушка в свою избу, посадила ей в правую руку жабку кроткую, а в левую акридку ползучую и сказала:

– Ложись спать, но смотри, чтоб жабка с акридкой живы были. Отнесёшь ты их моей средней сестрице, а та уж тебе дальше дорогу укажет.

Сказала так бабушка, закрыла Аксёнушку в избушке на тяжелый засов и пропала.

Откуда ни возьмись, набежали вдруг злые собаки, бросились на Аксёнушку, рвут-кусают, норовят жабку с акридкой у неё из рук выхватить. Только Аксёнушка не отдаёт их, собой укрывает. А собаки всё злее, всё страшнее становятся. Отбивается она от собак из последних сил, не даёт себя одолеть.

А тут и ночь закончилась. Осветилось небо ясным солнышком, упали его лучи в окошки – вмиг пропали злые собаки, как и не было. Посадила тогда Аксёнушка жабку с акридкой в уголок и упала без сил.

Отворилась дверь, вошла бабушка, наложила Аксёнушке на раны, что злые собаки оставили, мази-повязки из целебных трав и сказала:

– Встань-поднимись, Аксёнушка, бери жабку с акридкой да иди вон в ту сторону. Прямо иди, никуда не сворачивай. Сестрица моя тебя дожидается.

Поднялась Аксёнушка, завязала жабку с акридкой в платок, поклонилась бабушке и пошла в ту сторону, куда та ей указала. День идёт, другой идёт, жабку с акридкой несёт – по болотам топким, по чащобам тёмным, никуда не сворачивает. К ночи третьего дня вышла к избушке. А там средняя бабушкина сестрица сидит, годы её еще ниже к земле пригнули.

Поклонилась ей Аксёнушка, передала, как было велено, жабку с акридкой.

И сказала бабушка:

– Знаю я, куда и зачем ты идёшь. Помогу и я тебе для того, что ты задумала, силу собрать, дальше дорогу покажу. А за помощь отдай ты мне, бабушке-старушке, тысячу шагов да тысячу вздохов своих последних.

Как и в прошлый раз, согласилась Аксёнушка, подивившись странной просьбе.

– Ночь, Аксёнушка, у меня в избушке переночуй, да гляди, чтоб мои десять жабец да десять акридец к утру живы остались. Не справишься с такой малостью – стало быть, нечего и за большое браться.

Сказала так бабушка и пропала. А десять жабец да десять акридец по избушке расползлись.

И чувствует Аксёнушка – холодом стала избушка наполняться, лавки, стены и печка инеем покрываться. Кинулась она жабец да акридец по избушке собирать, чтоб не дать им от холода погибнуть. Всех собрала, посадила за пазуху, сама мёрзнет, а жабец и акридец к себе прижимает, греет. А мороз всё сильнее становится. Чувствует Аксёнушка – холодеют десять жабец и десять акридец, вот-вот совсем замёрзнут. Дышит на них Аксёнушка, не даёт окоченеть. А уж и её ледяной сон одолевает, и руки сами собой разжимаются, друг от дружки расходятся, точно стеклянные. Только не даёт Аксёнушка победить себя холоду, тормошит всех по очереди жабец и акридец, чтобы не смог холод из них жизнь выморозить. Но уж силы её кончаются. Только подумала Аксёнушка: «Неужели замёрзну я, а со мной все бедные десять жабец да десять акридец?» Но тут же себя сказать заставила: «Не бывать этому! Не победит меня холод. Не накликают больше мои слова беды, если я вокруг них мыслью обернуться успею и обратное подумаю. Знаю я теперь, как зло нечаянное в себе одолеть!»

А тут и солнце взошло. Потеплело в избушке, ушёл из неё мороз, десять жабец и десять акридец по полу расползлись, запрыгали. Вошла в избушку бабушка – средняя сестра, увидела, что живы все, вывела Аксёнушку в чистое поле и сказала:

– Иди всё прямо, никуда не сворачивай. А десять жабец да десять акридец донеси до моей старшей сестры, она уж тебя ждёт.

Попрощалась с ней Аксёнушка, да и пошла в ту сторону, куда ей было указано. Идёт полями, идёт лесами, всё прямо, никуда не сворачивает. К вечеру третьего дня подошла к избушке. А там уж её на пороге бабушка дожидается – совсем древняя, видать, столько же на свете прожила, сколько две её младшие сестры вместе.

Поклонилась старушке Аксёнушка, жабец и акридец перед ней посадила.

И сказала ей бабушка:

– Долго я на свете живу. А всё ещё пожить хочется. За ночь, что ты в моей избушке проведёшь, возьму я у тебя, Аксёнушка, десять тысяч шагов да десять тысяч вздохов. Не жалко?

– Не жалко, бабушка, – ответила Аксёнушка. а сама подумала: «Жизнь долгая, сколько впереди шагов и вздохов, счёту не хватит». Подумать-то подумала, да обратно переподумать – забыла.

А тут и бабушка её позвала:

– Раз так, заходи в избушку, ничего не бойся. Там сто жаб да сто акрид тебя дожидаются. Доживёте до утра – там уж дальше видно будет.

Вошла Аксёнушка в избушку, дверь за ней закрылась. И стал вокруг жар собираться, такой, что не вздохнуть. Хотела Аксёнушка окошко открыть, воздух свежий впустить – да только нет окон в избушке. А от стен жаром пышет, пол накаляется, что уж и не ступить по нему. Видит Аксёнушка – маются жабы на полу, рты открыли, горячий воздух ловят, бедные. А акриды по стенам карабкаются, со стуком вниз падают. Но только нет им в калёной избушке никакого спасения.

Бросилась Аксёнушка жаб и акрид в подол собирать, да куда там! Села на лавку – жаркое марево перед глазами плывёт, пересохшим ртом ни вдохнуть, ни выдохнуть. Берёт Аксёнушка жабу в руки – виснет жаба, как мягкая тряпочка, берет акриду – та что стручок сухой. И заплакала Аксёнушка:

– Что же я, глупая, наделала! Не уберегла я жаб и акрид, погибли они из-за меня! Неужто кончились мои силы и не одолеть теперь Змея поганого? Видно, и впрямь от меня одни несчастья!

Плачет Аксёнушка горючими слезами, а жабы те слёзы пьют, акриды зашевелились, по плечам, по шее ползают, к мокрому лицу забираются. А Аксёнушка всё плачет-рыдает. Представляется ей, как русская рать со Змеем бьётся, одолеть его не может. Плачет Аксёнушка по Иванушке, быть может, его и в живых уж нет, плачет по всем, кто в битве со Змеем голову сложил, по всем, кто её помощи не дождётся.

А тут солнце стало подниматься. И жар вдруг в избушке пропал, дверь открылась, прохладой повеяло. Обрадовалась Аксёнушка и ещё громче заплакала. Попадали на остывший пол все жабы и акриды ожившие, из избушки вон бросились.

Вывела бабушка Аксёнушку на высокий берег реки. Видит Аксёнушка: на том берегу в широком поле бьётся наше войско со Змеем поганым. Давно бьётся, а одолеть не может. Силён и хитёр Змей. Сидит он на колодце неупиваемом, воду чистую заглатывает. От той воды ему силы прибывают, любые раны вмиг затягиваются. Крыльями ударит, хвостом взмахнёт, лапой когтистой хлопнет – вокруг него нет числа убитым и раненым. А как голову из колодца вынет, дохнёт пастью огненной – так и заскачут-зазмеятся повсюду его детёныши. Пока не выросли, не разбежались по земле, бьют их без числа наши воины. Только на самого Змея нет погибели. Но не сдаётся наше войско, не отступает, лишь людей в живых всё меньше остаётся.

Взмолилась тогда Аксёнушка:

– Говори скорее, бабушка, что мне надо делать, чтобы нашим помочь! Нет сил моих видеть, как от Змея поганого русские люди гибнут!

Застонала земля, зашумела трава, ветер с долин вскинулся. Подала старушка Аксёнушке кувшин и сказала:

– Протяни правую руку. Кровью сердца чистого, в испытаниях стойкого, в себя зло не пустившего, только и можно победить того Змея.

Протянула Аксёнушка правую руку, ударила по ней бабушка острым ножом, и полилась в кувшин ручейком алая кровь. Как набежал крови полный кувшин, приложила бабушка к Аксёнушкиной руке неведомую траву, рана вмиг зажила, как и не было.

А бабушка сказала:

– Спеши теперь, Аксёнушка, на тот берег, да смотри, кувшин не расплескай. Вылей эту кровь в самую глубокую рану Змееву, пока она затянуться не успеет. И про шаги и вздохи помни, не теряй понапрасну.

Поблагодарила её Аксёнушка и бросилась быструю реку переплывать. Держит кувшин над головой, чтоб его волной не захлестнуло, не опрокинуло. А как вышла на другой берег, вздохнула, шаг сделала – потемнело светлое небо у Аксёнушки в глазах. Поняла она, что это отсчёт обещанным тысячам шагов да вздохов пошёл. Осталось их всего десять тысяч, тысяча да сто, и те бабушками уже посчитаны.

Кинулась Аксёнушка бежать по чистому полю, туда, где наше войско со Змеем сражается.

А тут оглянулся вдруг среди битвы Иван и увидел, что бежит по полю Аксёнушка в белом платочке, бежит, в руке кувшинчик держит, ладонью его прикрывает. Дрогнуло сердце у Ивана, опустил он меч. И закричала тогда Аксёнушка:

– Руби Змея, Иванушка, руби что есть силы! Вот на него погибель, на поганого!

Поднял меч Иванушка и ударил, что было сил, по чешуйчатой шее Змеевой. Завыл Змей, дохнул пастью огненной – и упал Иван замертво. Подбежала Аксёнушка, выплеснула кувшин на рану Змееву, что уж затягиваться начала. И смешалась чистая кровь сердца Аксёнушкиного с чёрной кровью Змея, разлилась по всем его жилам, жилкам и поджилочкам. Затрясся Змей как осиновый лист, заревел страшным голосом и рухнул на сырую землю. Разорвало его на части бессчётные, разметало по широкому полю.

Вспорхнули тут в небо птицы, поднялись и распрямились все травы, прежде Змеем к земле прибитые, люди вздохнули радостно.

Кинулась Аксёнушка к Ивану, видит – мёртвый он, недвижимый. А из кувшинчика, что Аксёнушка из рук не выпускала, вытекла крови последняя капелька, упала на мёртвое Иваново лицо. И поднялся он с земли живой, невредимый. Видно, добрых людей та кровь к жизни возвращала. Обрадовалась Аксёнушка, обняла Ивана. А оглядела чистое поле – повсюду убитых воинов видимо-невидимо. Схватила Аксёнушка меч, ударила по своей левой руке – снова побежала её кровь в кувшин. Как налился он полный, пошла Аксёнушка по полю – упадёт капля из кувшина на убитого, вмиг тот с сырой земли живым поднимается, упадёт на увечного – тот здоровым встаёт.

Идёт по широкому полю Аксёнушка, ни одного павшего воина не пропускает. Услышала вдруг звон пронзительный, дух перевела – поняла, что десять тысяч шагов и вздохов закончились, обещанной тысяче счёт пошёл.

Долго бродила по полю Аксёнушка, пока вся рать побитая к жизни не вернулась. Наклонилась над последним воином, что на краю поля лежал, вылила на него из кувшинчика всё, что осталось, и оглянулась вокруг. Увидела Аксёнушка русских людей неисчислимое множество – всех их теперь в родных домах живыми и невредимыми дождутся. Заметила среди людей Ивана, который издалека навстречу ей шёл, побежала к нему. Да только пошатнулась, перехватило у неё дыхание – то последней сотенке шагов да вздохов отсчёт наступил.

Спешит Аксёнушка, люди перед ней расступаются. Только Иван не ведает, что Аксёнушкиной жизни срок истекает. А поле широкое, просторное, ветер по нему цветами и травами играет.

Замедляет шаги Аксёнушка, дышит еле-еле. Подломились её ноги, упала она на землю – кончилась шагов последняя сотня. Почуял Иван неладное, подбежал, поднял Аксёнушку на руки. Прошептала Аксёнушка:

– Прощай! – Вздохнула счастливо в последний раз и затихла. Жизнь её на том закончилась.

Загоревало вместе с Иваном всё русское войско.

Схоронили Аксёнушку в чистом поле.

А наутро оказалось – не видать Аксёнушкиной могилки, сровнялась она с землей, как и не было. Да по полю, где Аксёнушка вместе с русской ратью Змея одолела, выросла трава, доселе не виданная. По сырым местам ту траву жабы кроткие берегли, по сухим – акриды ползучие охраняли. Силу та трава имела чудесную. Когда люди уходили из родных краев, брали они с того поля траву, что одолень-травой звалась, чтобы в трудный час помощи у неё попросить. Собирала она силу родной земли, да только тем помогала, кто на людей зла не держит, кто сердцем чист, правдой твёрд, делами смел и слову верен, в чьей душе любовь несказанным светом сияет.