Скажешь «Бог», а слышится «отбой».
Впрочем, детвора пинает мяч
в этот миг, когда над головой
смерть летит, и как её ни прячь,
глубже ни заталкивай в смартфон,
выползает и стоит в глазах.
Страх обыден, если только он
не воспринимается как страх:
ласточки – откуда ни возьмись —
небо быстро переводит дух.
Дворник под окном молчит за жизнь,
глядя на летящий сверху пух.
Дым плывёт и тянет жилы из
города и вьёт из них верёвки.
Исполняй, судьба, – любой каприз —
пусть и без таланта и сноровки,
сдюжим по-любому, вот те крест,
здесь отмена – не отмена – вызов,
потому что нет в России мест,
где Господь не смотрит в тепловизор.
Диктатура жадного зрачка.
Дым плывёт из отсыревшей рощи.
Если смерть приходит с кондачка,
значит ли, что жизнь намного проще?
Посижу в темноте, что равно тишине,
112 сказали: включат.
Голубиная давка в открытом окне,
ожидание звука ключа;
невозможность принять очевидное, но
ты и раньше не верила мне,
а вчера и сейчас мы с тобой заодно,
мы и завтра – на этой войне.
Но не надо кричать, что вот это – война,
две недели молчит ПВО.
И такая тупая вокруг тишина,
что не слышно себя самого.
Не обессудь. Сознайся и смирись.
Короткий воздух. Тишина кривая.
Тяжёлый снег, как непромытый рис,
лежит под серым лесом и не тает.
Ты что-то знаешь, небо над рекой.
Разводишь молча пленными руками.
И музыки не надо никакой —
и так ни на минуту не смолкает.
Про жизнь и муку что-то я просёк.
Намного чётче слух и глуше зренье.
Течёт по венам первобытный сок.
И пахнет кровью двор до одуренья.
Николаю Головлёву
День, как призрак, прячется за ель.
Дождь бубнит весь день, не замолкая.
Снова новость новостью заел.
Если это – третья мировая,
если жизнь – разыграна без нас
и сама себя не сохраняет,
значит, всё свершается сейчас
или небо жертву принимает.
Знак подай. Ведь это не финал? —
посреди руин – фронтон часовни.
Я, наверно, большего не знал
горя – в тот момент.
И я запомнил.
Это бой сегодня – про меня.
Теплится лампада еле-еле.
Отчество и веру не менял.
Как и вы.
Сейчас.
На самом деле.