На грязном полу лежало окровавленное тело Паши. Перед ним на корточках в майке с фашистским орлом сидел его палач, мужичонка, место которому на картине мирной жизни где-нибудь на шабашке в селе строить курятник.
– А я всё ждал, когда очнёшься. Верил в тебя, – с мнимой поддержкой сообщил палач, сверкая лысой головой. – Верил в твою живучесть. Может, водички из родничка налить? – спросил он как-то по-отечески и подложил под Пашкину голову скомканную тряпку.
Паша посмотрел на посечённое ранами тело, на охваченные дикой болью ноги, из которых выпирало наружу мясо.
– Рассказывай, кто ты? – близко наклонившись, доверительно спросил палач в майке с огромным чёрным орлом. – Как мамку и папку зовут? Чем вам склад помешал?
Паша, с трудом разлепив сухие губы, хотел что-то сказать про деда и фашистов, но вдруг потерял сознание.
В подвал заглянул пропахший тиной второй бритоголовый нацбатовец в рыбацком костюме и с оцинкованным ведром в правой руке.
– Чернов, как рыбалка? – спросил первый.
– Да поймал немного. Послал хлопцев за цибулей и перцем. Ты уху будешь? – поинтересовался рыбак. Поставив на бетонный пол ведро, он осторожно подошёл к Паше, стал с интересом его рассматривать.
– А как же! – ответил палач на приглашение к ухе. – Позовите потом, не забудьте, как в тот раз.
Рыбак впервые видел такое изуродованное тело. Что-то в нём сжалось от жалости.
– Ой, хлопец, повезло тебе! – сказал рыбак приходящему в себя Паше. – К хорошему человеку попал, – характеризуя палача, посмотрел как-то заискивающе на самого палача. – Если противиться не будешь, хлопчик, он тебя отпустит, – перевёл взгляд на Пашу.
– Не мешай, Чернов! Иди рыбу чисти, нацик, – просиял улыбкой палач.
– Хлопец, верь мне, – сказал рыбак в дверную щель и исчез в темном коридоре.
Кто-то теснился на диване, кто-то устроился на полу, на стульях, на принесённых из кухни табуретах. Человек двадцать собралось в двухкомнатной квартире панельного дома.
На журнальном столике разместили портреты ребят, погибших на боевом задании, – неунывающего Пашки, дотошного Генки, неразлучных Вовы и Дани.
– Сегодня, на третий день, узнал, как погибли хлопцы, – начал медленно Влад. – Генка сразу погиб. Пашу расстреляли за селом. Местные утром коров повели пасти, а там, у советской стелы «Славен человек трудом», наш Пашка. Тела Вовки и Дани не нашли.
Вика с полными от слёз глазами. Недавно похоронила отца и мать, а теперь и ребят не стало. Слёзы, будто широкие линзы на зелёных глазах. Вот, не выдержав напряжения, схлынула одна слеза, зазмеилась по розоватой щеке, каплей спрыгнула с подбородка на телефон с видео, на котором Паша и Гена: первое сентября, линейка, оба нарядные, в отглаженных рубашках парни, за спинами смущённые чем-то мамы. Мамы ростом едва дотягивают до их плеч… Кто-то спрашивает, куда после школы пойдут учиться. Ребята отвечают: в архитектурный.
– Надо помянуть хлопцев. Настоящих героев, – предложил Влад.
Все встали. Смотрели на фото с чёрными ленточками. Погибшим было по семнадцать лет.
С улицы доносилась весёлая музыка. Кто-то, приближаясь к дому, жарил на баяне казачью народную песню. Недовольная Вика подошла к окну, хлопнула форточкой, но звук всё равно проникал в квартиру – баянист, будто издеваясь, наяривал уже прямо под окном.
– Не вовремя эта музыка, – как бы извиняясь за музыканта, сказала Вика. – Это Влас играет, одноклассник комбрига. Он до всех этих событий народ развлекал на свадьбах и днюхах. Знаете его?
Лёха пожал худыми плечами.
– Ну как же! Известный артист. Наверное, решил бесплатно выступить. Он так часто делал по праздникам, когда отмечал. Говорил, в квартире тесно и акустика не та. Хороший дядька, первый патриот в нашем дворе. Любит в казачьи костюмы наряжаться и флагами махать на день города. Выше всех прыгает, когда гопак танцует.
– Знаю его! – отозвался Слава. – Он известное военно-политическое училище окончил. Его знания могут помочь ополченцам. Наверное, решил поднять моральный дух и записаться в ополчение.
– Да ну его! Знаем мы то военно-политическое! Что ни выпускник, то брехло! – сказал, что думал, Влад. Успокоившись, продолжил: – Не до песен и плясок сейчас. Ребята погибли – что их родителям сказать для поддержки?
Вика первая вышла из подъезда. Она намеревалась подойти к артисту и объяснить ситуацию, рассказать о гибели друзей. Рассчитывала, что тот поймёт и перенесёт концерт в другой двор.
За Викой вышли все ребята, бывшие в её квартире, – лица у всех хмурые.
На детской площадке пляски и песни, длинный свист раздавался. Пожилые бабульки и дедульки под живую музыку удаль показывали, отрывались на все сто. Вика решила дождаться последнего куплета и подойти к артисту.
Влас играл на баяне, сверкал медальками, скрипел начищенными сапогами. Неожиданно он растянул меха донельзя и стянул обратно, раскланялся. Народ давай аплодировать.
– Все, концерт окончен! До встречи в следующем сезоне! – сообщил Влас, отлепляя длинные чёрные усы, которые, оказалось, носил для антуража.
Он торжественно положил баян в футляр, а футляр передал мужчине средних лет. Мужчина, смущаясь большим количеством свидетелей, передал Власу деньги.
– Сделка с совестью совершена! – скинул казацкую шапку на землю Влас.
Влас, прощаясь, замахал зрителям, подобрав дорожную сумку, элегантно поцеловал руку бабульке – божьему одуванчику.
– Ты куда собрался? – прошамкала бабулька. – Поиграй ещё. Смотри, как взбодрил народ после подвалов!
– Не могу. Уезжаю под Полтаву. А там, как карта ляжет. Возможно, в Польшу – талант нигде не сгинет, как и Украина.
– В Польшу? – растерялась бабулька.
– Не забывайте артиста, виолончелиста и баяниста, одноклассника комбрига! – громко попросил Влас.
По-военному развернувшись, Влас замаршировал со двора, задорно насвистывая «Ще не сгинула Польска».
– Видно, не соврал про сделку, – с грустью сказала бабулька, глядя ему вслед, и с глубокой верой в глазах перекрестилась.
Около семи десятков подростков отряда «Молодогвардейцы самообороны» невесело шли к реке. С лопатами, как с ружьями наполеоновских времён, на неокрепших плечах. Парни и девушки.
Шли молча. Тревожно было на душе – переживали за город, в мыслях осуждали взрослых людей, решивших оставить город без боя. Зачем тогда было затевать ополчение и давать надежду людям?
Когда на уроках истории им рассказывали об оставленных на разграбление городах, они думали, что всё это давно в прошлом – никто никого уже не грабит в цивилизованном мире, а слова «поругание» и «репрессии» остались в прошлом. На уроках ребята всё учили и запоминали, получали оценки, считали историю лёгким предметом, почти сказкой про былые времена. Теперь только стало понятно им, что учить-то учили параграфы, но не понимали. Проходили темы мимо, мимо. Мимо проходили, чтобы сдать и забыть, а не получить урок истории.
За городом никого, только дед с серой козой у тропинки стоял, опершись на самодельную гладкую трость. Седой весь, волосы из ушей, руки в коричневых пятнах, в старческой гречке. Ноги широко расставлены – так стоять удобно. Лет девяносто деду, а выпрямил спину, с уважением посмотрел на ребят.
– Ребятки, никак фортификационные сооружения готовите? – вцепился в руку Влада костлявыми пальцами, не дал пройти мимо. – Совсем как мы в июле сорок первого, – поделился воспоминаниями в ответ на короткий кивок.
– Так точно, товарищ ветеран! – отрапортовал Лёха и остановил движение парней и девушек жестом. – Будем бить внуков и правнуков фашистских недобитков. Прямо здесь.
Дед хитро улыбнулся, полез было в карман за махоркой – курить, да вспомнил, не курит с войны. Зарок дал самому командиру дивизии бросить.
Возле деда столпились ребята. Эко диво! – по годам в прадеды годился дед. Не во всех семьях такие деды были и есть: кто-то в войну погиб, кто-то в мирное время от ран и болезней.
– Вы на высоком берегу окапывайтесь, вниз не идите, – совет дал дед. – Танки и пехота, как на ладони будут. Мы под Москвой осенью сорок первого на Наре так стояли. Ни одного гада не пропустили, а до этого отступали. Стремиловский рубеж – слышали? Там теперь памятник стоит нашей дивизии. Я на его открытие ездил.
– Не слышали, дедушка, про Стремиловский рубеж. Но догадываемся, как тяжело вам было в сорок первом.
– Когда воевать будете, не высовывайтесь зря, с умом воюйте, – похлопал по плечу Леху, будто проверяя его крепость.
– Спасибо, дедушка.
– Воюйте, как мы воевали. Не дайте им нашу землю изгадить фашизмом. И помните истину: в бою первым погибает трус.