От Курской Коренной пустыни до Воробьёвки по трассе – не более пятнадцати километров. Дорога хорошая. Солнечно, но не знойно. Неописуемо красивые кучевые облака то дают тень, то освобождают рваные проёмы для сияющей синевы. Двухэтажный жёлто-белый домик помещика Фета, стоящий на высоком берегу речки Тускарь, виднеется издалека. Высокие деревья, растущие близ дома и по склону, не столь часты, чтоб совсем его заслонить от подъезжающих гостей. Дом узнаёшь сразу, даже если тут прежде никогда не бывал.

Выходя из авто, смотрим на безбрежный окоём, на ближнее смешанное разнотравье, на гуся, гордо и самодостаточно шествующего через дорогу, на минующую его девочку на велосипеде.

На ближних подступах к хозяйству Афанасия Афанасьевича Фета, где-то при переписке документов потерявшего две точки в фамилии над буквой «ё», уже собралось немало автомобилей и автобусов. Мы и сами, как и прочие прибывшие сюда в сегодняшний воскресный день, влекомы странным чувством: посетить место обитания одного из любимейших русских поэтов, немца по матери (а может, даже и по отцу), но родившегося и выросшего в России, офицера-кирасира Российской Императорской армии, получившего благодаря государю Александру II Александровичу русское поместное дворянство.

Что мы хотим от этого посещения? Впитать воздух? Услышать – в пении птиц, шуме листвы и движении вод – мелос, навевавшийся более века назад нашему гению? («Шёпот, робкое дыханье, трели соловья, серебро и колыханье сонного ручья…») Погулять по парку, точнее, по его угадываемым очертаниям, походить по дому? Но и дом-то был настолько подвергнут разрушительным усилиям времени, что потребовались восстановительные работы.

По счастью, мы прибываем после официоза. Со сцены, осенённой большим портретом поэта, уже звучат прекрасные голоса солисток Курской областной филармонии, исполняющих романсы на фетовские стихи. Много ли из них мы помним? «На заре ты её не буди», «Я пришёл к тебе с приветом», «Далёкий друг, пойми мои рыданья, Ты мне прости болезненный мой крик»… А ведь только у Чайковского, гостившего здесь в 1892-м, то есть в год кончины поэта, таких романсов пять!

Классических певиц сменяет фольклорный коллектив «Ларец» Курского дома народного творчества. Все поют замечательно. И не обязательно оставаться на полянке у дома, где нет свободных мест на изобильных стульях под большими тентами, можно отправиться на прогулку, продолжая слушать артистов, чьи голоса звучат по окрестностям из динамиков. Можно заглянуть за сцену, где поправляет сюртук перед большим зерцалом сам А. А. Фет (или он уже Шеншин, то есть уже восстановивший своё семейное родство?). Сейчас он с супругой Марией Петровной сыграет сценку покупки сего имения в 1877 г. у потомков генерала П. М. Ртищева. А в театрализованной постановке «Три эпизода из жизни Фета» будет показан также фрагмент из более ранней жизни – с Марией Лазич, возлюбленной поэта, оставленной им.

А перед фасадом дома, почти над самым спуском к колодцам, родникам и неширокой Тускари, стоят небольшие лавки. Тут и местный медок можно приобрести, и изделия народных промыслов. Хочешь – зеркальце в бересте, хочешь – плетёную корзинку, хочешь – глиняную кожлянскую (от слова Кожля, есть такая деревня под Дубной) свистульку… А расписные колокольцы – на загляденье: и в виде храма Курской Коренной пустыни, и ангелков, и бабы с цветиками в подоле или девицы с коромыслом, на котором покачиваются малюсенькие глиняные ведёрца! Глаз не отвесть!

Есть палатки и с книгами Фета, и с книгами курских авторов, изданными в прекрасных твёрдых обложках, хорошей полиграфии. Что пишут нынче куряне?

Отчасти их можно услышать сегодня. У «свободного микрофона» в «час поэзии», а именно это и есть Фетовские чтения, стихотворцы-любители Курской области – Рыльска, Курчатова, Железногорска, а также Брянска, Орла, Москвы и Подмосковья читают свои опусы. Невзирая на качество сочинений, а порой и вопреки ему слушатели поддерживают авторов аплодисментами.

В беседке у колодца фольклористы в мягких сафьяновых сапожках и красивых народных костюмах наигрывают на гармони и балалайках, зовут поплясать – прямо тут. «Поковырять» дощатый пол, даже если вы в босоножках или кроссовках.

Спустившись к реке, можно созерцательно рассматривать вьющиеся водоросли и посидеть в раздумье на пенёчке, глядя на противоположный пологий берег, на долину. Но осторожно: чтобы не угодить в болотинку от множественных родников, не то придётся отчищать обувку от чёрной жижи.

Это написано здесь, в Воробьёвке, в 1883 г.:

Столь глубокие строки сочинялись тут поэту – в преклонном возрасте, лет за пять до кончины, в 1886 г.:

Живя здесь, А. А. Фет отдал на публикацию сборник стихов «Вечерние огни», на седьмом десятке своих лет. Здесь, здесь Фету удалось «шепнуть о том, пред чем язык немеет, усилить бой бестрепетных сердец – вот чем певец лишь избранный владеет, вот в чём его и признак и венец!» (1887).

В небольшом пруду катаются на лодочке семейства, по очереди. Лодка одна, с вёслами, садятся в неё по трое. Приезжие красотки фотографируются на огромном пне над водой, по-русалочьи распуская волосы, умело позируя – ну вылитый глянцевый журнал! – кто в красивых платьях, а кто и в суперкоротких шортах, побрякивая ключиками от автомобиля: мол, знай наших. Прибыли сегодня в гости к Фету, вишь! Но водить хоровод с артистами ансамбля «Ларец», большими и малыми, современные красавицы почему-то отказываются, хотя смотрят с улыбкой, слушают чудесные курские народные песни, дивно исполняемые: «Ой, что по городу Иванушка гуляе…», «Д’на моем сердце да большая тоска-печаль да кручинушка…» и др.

По тропиночке выходим на Красный источник. Говорят, вода здесь железистая, оттого стволы дерев рыжеют ржавчиной. Тут-то и встретишь знакомцев из Белгорода и Курска. Пьёт железистую водичку, улыбаясь, Евгения Дмитриевна Спасская – исследователь творчества, личный секретарь известного курского писателя Евгения Носова, научный сотрудник Курского литературного музея.

А литературный критик, он же «доктор рок-н-ролл» Олег Качмарский прибыл сюда из Курска за материалом для газеты. В Курск он перебрался с семьёй из украинского Ровно – из-за государственного нацистско-олигархического переворота на Украине.

Ну что ж, поделимся с диктофоном друга-корреспондента спешащими впечатлениями об «атмосфере Фетовских чтений»: «Такое тяготение нашего народа к культуре можно только приветствовать. Ведь четверть века нас ориентировали на голливудизированный успех, внушали: зарабатывай, обогащайся, беги туда, не знамо куда, греби под себя… Здесь же видишь совсем другое – погружаешься в атмосферу русской культуры, ощущаешь некий возврат к родному для нас XIX веку, который кто-то считает «золотым веком» русской литературы, а Томас Манн русскую литературу XIX века назвал святой. И здесь мы видим, как «простой народ» и непростой тяготеет к культуре, как не зарастает к ней народная тропа – вот сейчас стоит очередь для того, чтобы войти в дом-музей, прикоснуться… Есть ли в этом надежда? Она, как знаем, умирает последней. Но… похоже, мы живём в эпоху «шагренезации» культуры, то есть постоянного её уменьшения, скукоживания. Нам повезло, что мы пока видим эти культурные объекты, видим культурные мероприятия, видим интересующихся людей, которые в свой выходной день, воскресенье, 10 июля, приехали в гости к поэту. И ты смотришь на эти дали, можно сказать, фетовскими глазами, видишь Тускарь, замечательные деревья, просторы, облака, солнце – и вроде мы пребываем вместе с Фетом, вместе с нашим народом. К чему же мы свернём в перспективе – трудно сказать. Но верим и надеемся…»

На полянке стоит ослик. И вспомнится: тут езживал Афанасий Афанасьевич на бричке, в которую запрягал ослика по имени Некрасов. Что ж он имечко такое дал животинке? Кто-то иронично подметит: Фета можно понять. Поневоле придёт на ум и своеобразное отражение – резкая реплика Чернышевского, отпущенная на счёт Фета: «Все они (стихи Фета) такого содержания, что их могла бы написать лошадь, если бы выучилась писать стихи».

Вообще, по рассказам, Афанасий Афанасьевич, крепкий, как сказали бы сейчас, «эффективный» и уважаемый хозяйственник-прагматик, крепостник, много лет исполнявший обязанности местного мирового судьи, нрав имел своеобразный: когда проезжал мимо Московского университета, неизменно плевал в его сторону. А ведь когда-то учился в нём на факультете словесности.

Со второго этажа фетовского дома, где располагались гостевые комнаты, бильярдная и кабинет хозяина, из окон открывается ещё более прекрасный вид на долину Тускари. Глядя отсюда, наверное, можно было сказать: «Учись у них – у дуба, у берёзы…»

Окно фетовского кабинета, где были написаны некоторые шедевры (сочинялось тут поэту весьма плодотворно), выходит на голубенький флигель, в котором обычно останавливался ещё один прекрасный русский лирик, Яков Полонский. Фета в Воробьёвке навещали также критик Н. Н. Страхов из Белгорода и граф Л. Н. Толстой.

И. С. Тургенев сюда не доехал, Фет приезжал к нему в Спасское-Лутовиново, на Орловщину, поохотиться. И про тургеневского охотничьего пса Бубульку говорил, что тот «обладает разумом, граничащим с умозаключениями». Потом Фет и Тургенев общение прекратили. Что не удивляет, если ознакомиться с некоторыми поведенческими аномалиями Фета. Рассказывают, что, когда набожный поэт Полонский, гость Воробьёвки, коленопреклоненно молился, Афанасий Афанасьевич, настроенный радикально атеистически, подбирался к нему с какими-то язвлениями, чем доводил Полонского до слёз. Комментировать такого рода «выхлопы» не будем, это весьма затруднительно, хотя подходящие слова у нас для этого есть. Как говорится, любим Фета не за это.

Напомню: в 1881 г., то есть тоже в «воробьёвский период», увидел свет фетовский перевод основного труда Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление», год спустя – первой части «Фауста», в 1883-м – сочинений Горация, позже Ювенала, Катулла, Овидия, Вергилия, Шиллера, де Мюссе, Гейне и других знаменитых писателей и поэтов. Исследователями много сказано о влиянии философии Шопенгауэра на творчество Фета, о тяготении поэта к символизму Владимира Соловьёва.

Из дома выходим к крестному ходу, возглавляемому девятью монахами. Здесь, на усадебной полянке, в виду тускарских далей, присоединимся к молебну пред Богородичной иконой «Знамение», именуемой Курской Коренной.

Отрадно и замечательно: полицейская девушка поёт наизусть «Царю Небесный…». Вряд ли Афанасий Афанасьевич этих слов не знал. Однако безбожнику Фету великая соседка, Курская Коренная пустынь, была не нужна, в отличие от его набожной супруги Марии Петровны, урождённой Боткиной, из тех самых прекрасных Боткиных. Племянник Марии Петровны царский врач Евгений Сергеевич Боткин примет мученическую кончину с семьёй царственных страстотерпцев в июле 1918 г. и спустя многие годы будет канонизирован как страстотерпец – в 1981-м РПЦЗ, а 3 февраля 2016 г. – РПЦ.

Под пристальным взором глядящего с баннера Афанасия Афанасьевича Шеншина православный люд после молебна прикладывается ко кресту.

Знающие люди нам напомнят, что последние пять лет Фет в Воробьёвке бывал только летом, а зимой жил в купленном им доме в Москве. Финансы позволяли практичному помещику сделать такую покупку. В том доме, как говорят, во время последнего недуга, когда доктор посоветовал пригласить священника, Фет причащаться отказался, и Мария Петровна сказала врачу, что берёт этот грех на себя. Захворавший писатель хотел зарезать себя книжным ножом, сиделка схватила за лезвие, поранила руку, а барин выбежал на лестницу, где скончался от апоплексического удара.

Современный писатель Виктор Васильевич Афанасьев, известный также как отец Лазарь, утверждает, что Фет был очень закрытым, стыдливым человеком «детской веры», пережившим трагическую утрату любимой женщины и казнившим за это себя всю жизнь. В стихотворении «Фет», написанном о печальной музе поэта о. Лазарем в 2013 г., есть такие строки: «Фет в белом картузе́ в любимой Воробьевке / Невдалеке от Курской Коренной / Глядит, как божьи ползают коровки, / И как в сирени блещет свет дневной. / И в этом летнем полдне полусонном / Он вновь переживает годы те, / Что проходили где-то под Херсоном / В любви, в неповторимой красоте…» Отец Лазарь утверждает, что без понимания любовной драмы Фета нельзя понять и его поэзию и что Фет был глубоко верующим человеком, а стихи были его покаянием.

Будем и мы надеяться, что, может быть, как в русской иконе, так и в русской истории действует закон обратной перспективы. И нынешние молитвы монашествующих и мирян о рабе Божием Афанасии имеют обратную временну́ю силу. И потому мы можем прочесть и духовные стихи Фета, отсылающие нас к подобного рода сочинениям Пушкина и Лермонтова.

Конечно, мы отправляемся из Воробьёвки в близкую Курскую Коренную пустынь – она тоже стоит над Тускарью, на берегу которой, неподалеку от сожжённого татарами Курска, и обрёл некий охотник 8 сентября 1295 г., в день Рождества Пресвятой Богородицы, в корне древа чудотворную Богородичную икону «Знамение».

А когда приходит время уезжать, словно для нас происходит «закольцовка»: сюда, в храм Рождества Богородицы, возвращается из фетовской Воробьёвки монашеский крестный ход, ведомый чудотворной иконой.

Уносимся по равнине – меж синих небес и белых, серых, всяких облаков. Наш день вместил всё: и усладительные стихи, и песни, и молитвы, и поля, и тучки небесные.