Утром Никиту разбудил скрип дверей. В зимовье вошли двое: вчерашний незнакомец и женщина преклонных лет, сухонькая, шустрая по натуре.

– Живой, – констатировал незнакомец, взглянув на Никиту, пытавшегося подняться.

– Лягай, не суетись, – призвала бабка, прощупывая взглядом больного.

– Кто вы?.. – испытующе вопрошал наш герой.

– Я Демьян Караваев, неуж запамятовал уже моё лицо, а это моя соседка – Лукерья Прокопьевна, она мне, можно сказать, заместо матери родной. Поселенцы мы, в устье речки Мандры восемь дворов, восемь изб стоят, малое хозяйство люди ведут. Не ссыльные, ушли от неустроенности и гнёта, пристали здесь по своей нужде, а может, и по воле божьей, живём, руки прикладываем к земле-матушке, кормит, чем родит. Дикое мясо добываем, рыбу ловим, пушнину в силки загоняем, до которой охочие скупщики купеческие. Длинным рублём не балуют, а деньги понапрасну не тратим, вблизи ни лавок торговых, ни базаров, всё оно далее. Но всё же подкапливаем, в том надобность имеется, кой-какие товары закупаем. А куда без них? Больше довольствуемся завозимой торговцами провизией и потребными товарами в обмен на пушнину, редким временем до Киренска добираемся, чего и там прикупить. От лета к лету, от зимы к зиме коптим белый свет, не слагая рук, зато не под гнётом помещика или барина.

– Я беглый, уж не выказывайте меня. От неволи, от несправедливости сбежал, а вертаться на каторгу – равно в петлю влезть и повеситься, – умолял Никита.

– Экий чудак ты, в мыслях не мелькнуло такого гадостного намеренья, не из того теста слеплены. Что каторжанин, так и без слов твоих вчера меня догадка взяла. – Караваев присел на вторые нары.

– Чего худого натворил, каковыми грехами себя окутал, не душу ль чью загубил? Отвечай, только не ври мне! – Лукерья Прокопьевна строго пригрозила пальцем, продолжая изучать Никиту, а на первый взгляд прикинула в нём измученного и добродушного человека и подумала: «Слово вымолвит, речь покажет, оно больше изобразит, здравица супротив брехни из нутра исходит, тут уж не проведёшь меня».

Никита вкратце рассказал о своих бедах, и старуха, проникшись услышанным, поняла – не наводит парень кружева, не строит измышления, как есть исповедался и нет за ним грехов, а от чужих злодеяний мается.

– Довольно изливаться, глаза говорят твои, и мысли от сердца исходят, не обманываешь, помогу выкарабкаться. – Оставшись довольной искренним ответом, бабка обратилась к Караваеву: – Плесни, Демьян, человеку водки половину шкалика для живота, как примет, натри грудь и спину сердечному, а я воды скоренько в ключе наберу и вскипячу, питьё заварю, три пихтовые лапы сломлю.

– Не сунется сюда кто? А то не ровен час… – Никита говорил о том, что его особо беспокоило.

– У нас не принято по чужим зимовьям шарить, всяк в своих угодьях избушки срубил, – успокоил Караваев. – Одно нам напоминает о Витимской слободе и уездном городе Киренске – пароходы с баржами то вниз, то вверх по течению мимо проплывают, гудком прогудят и, ход не сбавляя, пыхтят трубами.

– Демьян, почему недалече от поселения своё зимовье построил?

– Тайга кругом, два шага шагнул – и урман дикий. Зверя разного на левой стороне Лены и на правой, хватает всем, споров меж промысловиков нет, люди подобрались покладистые. Могли бы и тебя в поселение свести, так побаиваемся, ненароком чужак какой объявится, прознает про беглеца, донесёт кому следует, в немилость нам попадать не пристало, а о тебе и речи нету, колодки наденут и возвернут откуда бежал.

– Кто же меня в зимовье доставил?

– Никто не доставлял, сам пришёл. Кстати, как звать-то?

– Никита.

– Подхожу к ключу, мужик у избушки стоит, мычит, словно выпивши, за ветки цепляется, присмотрелся, не старый и не нашенский. Хотел окликнуть, а он упал и замер. Подбегаю, смотрю, то ли жив, то ли помер, дышит еле душа в теле. Как смог заволок в избушку, тяжеловат оказался, на нары устроил, его лоб в поту и горячий. А дальше знаешь – ты им оказался, про тебя излагаю.

Хозяева зимовья крепко взяли в оборот Никиту – Демьян натёр водкой, Лукерья Прокопьевна напоила отваром и принялась нещадно хлестать по спине и пояснице пихтовым веником, замоченным в кипятке, при этом что-то шептала и не переставала хлестать. Всё в одном – и больно и приятно и колко, Никита урчал и кряхтел.

– Во-во, это хворь кряхтит, нехотя из нутра твоего выходит, – приговаривала Лукерья.

Снадобье оказалось горьким, но восстановило ясность в голове. А от пихтовой горячей «порки» тепло охватило всё тело, стало легко. Сказать больше – ожил!

– Вроде как вновь народился, топереча и встать можешь, – обрадовала Никиту бабка.

– Спасибо вам, Лукерья Прокопьевна, и тебе, Демьян, в век не забыть доброту вашу.

– Зверь зверю – и те помогают в трудную минуту. А мы люди. – Демьян тронул за руку Никиту.

– Люди разные бывают, – подметил Никита.

– Разные, да ещё ой какие разные, – вздохнул Караваев. – Да не об них речь.

Встряла Лукерья Прокопьевна:

– Чем смогли, тем и помогли, а топерича слушай, молодец, как помочь себе далее. Силу взял, пей из котелка отвар, мною приготовленный, и наказ тебе: зверобою пучок набери, растёт за избушкой, и сушиться повесь до моего прихода, а нам итить пора.

– Найду ль её?

– Найдёшь. Пойдёшь траву рвать, так прежде сверши поначалу два раза по три поклона, один на восток, второй – на запад, опосля так же и пред травою, что собрать потребно. Да рви траву на Ивана Купалу, сильна в то время зелень, рви, как заутреня возьмётся. Выходи без одёжки и босой.

– Это ж как – без рубахи и штанов?

– Совсем нагой, как мать родила. Помни, может кто-либо привидеться, леший иль иная нечистая сила, иль гады ползучие, так внимания не обращай, не бойся, не отвлекайся, делай своё, и только. Но и помни, пред тем как рвать травушку, заговор скажешь. Слов сразу не запомнишь, так запиши, на уста выучишь, проговоришь шёпотом:

Никита грифельным карандашом писал на клочке бумаги, поданным ему Демьяном, выводил буквы старательно, строчка за строчкой. Бабка же неторопливо диктовала, при этом гладила стол сухой ладонью, как бы проглаживая сказанное ею каждое слово. А как Никита заговор записал в точности и прочёл вслух, целительница одобрительно кивнула и повторила наказ:

– Смотри, зверобой с другой травой не спутай, он от ста болезней, все хвори снимает. На задворках зимовья растёт, приметный, так сразу заметишь. Рви один, без глазу стороннего, хотя кто тут в глушь явится, разве что сова пролетит, так ей нет до тебя дела. Заговор чтоб от души шёл, а не от простецкой надобности, иначе напраслина выйдет. – Глянула на исписанный листок и спросила: – Где грамоте научился?

– В селе одноклассную церковноприходскую школу посещал, окромя алфавита арифметику освоил и азы Закона Божьего преподали, повзрослел, на приисках работал и кое-чему научился, так что писать, прочесть, а то и подсчитать много чего могу, в этом нет для меня трудности.

– Стало быть, молитву Господню знаешь?

– Отче наш, иже еси…

Бабка вздохнула и перебила:

– Грамота – это хорошо, но заглавное, чтоб в голове разум светлый имелся, бывает, и грамотный, а в западню такую попадёт, завлечёт лукавый, что и выбраться мочи нет. – Вскинула очи наверх угла избушки (по привычке полагая, там образа), перекрестилась и вновь Никите: – Встанешь окончательно на ноги, недуг уйдёт, так пролистай дни ушедшие, осмысли жизнь и наперёд заповедь в голову вложи: бережёного человека Бог бережёт, а дурного чёрт приберёт. Сторонись худого человека, всяк идол в них сидит и гадость точит. Завсегда перво-наперво крепко подумай, прежде чем бить об заклад с кем-либо.

– Убедился в этом, пришлось. Где ж такого сразу разберёшь, на лбу не написано, с открытым сердцем к иному, а у него змея за душой спрятана, шипит и укусить норовит. Мне б выкарабкаться, одолеть недуг, а там разберусь, почто в такой водоворот попал. Заговор и трава-то помогут?

– Чу, так вслух не говори, не выражай сомнения. Испокон веков ещё старцы и их потомки исцелялись, оттого и дошло до дней нашенских. А про то, как распознать человека недоброго, так своя душа тебе подскажет, почаще прислушивайся к сердечку и Отче наш не забывай читать поутру и прежде чем ко сну отходить.

– Спасибо Лукерья Прокопьевна, душа у вас добрая, – слегка простонав, промолвил Никита.

– Оклемаешься, тогда и спасибо скажешь, а пока довольно напрягаться, не изнуряй речами себя, усни, отдых боле сил придаст.

– А когда этот день – Ивана Купала?

– Завсегда был двадцать четвёртым от начала июня, сёдня двадцать перший день, вот и считай, да не просчитайся. Отвар мой пей по шкалику утром, в обед и вечером. Вернусь через три дня с Демьяном, проведаем.

– Чем же вы живёте, одна?

– Кому в чём благо окажу, поднесут чего, тому и радуюсь, да землица кормит, пока силы в руках не иссякли, Демьян помогает, дай бог ему здоровьица. Много ль мне надо, старая я ужо, дед часто во сне приходит, видно, скучает. – Бабка вздохнула и перекрестилась, обратившись в небеса. – Как приду, заварю зверобой с травой наговоренной, пошепчу над тобой, и про хворобу завсегда забудешь.

– Это тебе съестное на три дня, отлёживайся, вернёмся, так донесу харчи и в дорогу проводим. – Демьян положил на стол котомку.

Караваев и Лукерья Прокопьевна пришли, как и обещали, в день Ивана Купалы. Было предобеденное время. До их прихода Никита прилёг и уснул. Вошли в зимовье, Никита крепко спал и не услышал скрип двери зимовья, однако метался, лёжа на нарах, выл, вероятно, его что-то встревожило, тут встрепенулся и проснулся, открыл глаза, увидел уже знакомых ему людей.

– Ты чего, парень, привиделось чего? – поинтересовался Караваев.

– Привиделось. – Рукой смахнул пот со лба.

– Чего видел-то? – спросила Лукерья Прокопьевна.

– Странный сон…

– И всё же?

Никита сел на нары, присели и вошедшие.

– Будто предстал я перед Богом. Тот одет в белом одеянии, вокруг головы светится нимб, глядит строго. И всё это высоко над облаками, сквозь их просветы видна земля, много рек и озёр, а вокруг зелёная тайга, ну, точь-в-точь нашенская. Но вниз я не смотрю – дух захватывает, а созерцаю Бога, удивлённо и пристально. Стоял молча, ошеломлённый неожиданностью встречи. А Господь ласково говорит: «Знаю, почто маешься, раб божий, ведомы мне твои хлопоты. Знаю, коришь меня, ввергнутый в несчастье, не вызволяю тебя из беды и врагов твоих не караю. Так?» Отвечаю ему с волнением и тихо, даже себя не слышал, вроде как шептал, потом громче: «Господи, да как же жить при такой несправедливости? – говорю. – Оклеветали изверги, в опалу попал, аж выхода нет, ноет душа, на части разрывается, а бессилен, как изменить? Прости меня за слова, в твою сторону сказанные, не со зла, а от безысходности рассуждал». Бог обратил ладонь правой руки в мою сторону и сказал, глядя прямо в глаза: «Уймётся твоё сердце, перетерпи, выстрадай. Но, когда придёт твой день избавления от зла, ты не должен пропустить тот час, должен быть там вовремя, так поспешай, и разум твой не помутневший подскажет, как поступить, и вороны, что кружили, сломают крылья и канут в бездну». Сказал и стал удаляться. Я же спохватился и громко спросил: «Господь, вразуми, какой день, какой час я не должен пропустить, где я должен быть вовремя?» Но Бог продолжал удаляться и не оборачивался, вроде как не слышал мой голос, начал исчезать с поля зрения. Тогда я в отчаянии закричал ему вслед: «Господь! Так разъясни сказанное!» Хочу кинуться за ним, а ноги не слушаются, хотя усилия прилагал неимоверные, а он исчез, так ничего и не пояснил. Тут и проснулся.

– То-то встрепенулся, прежде чем глаза открыл, а я уж думал, не хвора ли снова подползла. – Караваев улыбнулся. – Всякое, бывает, приснится, иной раз такое, диву даёшься.

– То сон непростой, в ём смысл заложен, а каков, трудно разгадать, одно, думаю, недурной, выгодный. – Лукерья Прокопьевна на мгновение задумалась, но тут же проговорила: – Ладно, время тебе покажет, пришли не сны разгадывать, а по делу, к тому же вижу, выглядишь в бодрости.

Демьян с плеч снял котомку, развязал и выложил содержимое на стол в землянке.

– Это обещанная провизия, самая потребная: соль, сухари, вяленое мясо и рыба, сало солёное шматок, а это завёрнутые в тряпицу два десятка гвоздей, коробушка спичек.

– Спасибо, спички имеются, а остальное – прямо выручка! – обрадовался продуктам Никита.

– Лишними не будут, сложишь всё в котомку ту, что оставил тебе давеча, теперь она твоя. А это, – Демьян подал котелок, – в нём рыбацкая вещица – гостинец, малой котелок и старенький, но послужит чаю вскипятить, а жерлица с жилкой и крючком для ловли рыбы. Речек в дороге много, так голодным не останешься. – Демьян со вторых нар свернул плотно оленью подстилку, обвязал кожаным шнуром со словами: – С собой прихватишь, не дело – на сырой земле ночи проводить, шкура выделанная и легка для путника.

– А гвозди к чему?

– Через Чую и Витим придётся переплавляться, так применительно скрепить лесины или весло смастерить пригодятся, где вбить.

– Да как же мне пред вами низко кланяться, люди добрые? – благодарно Никита принимал приношения.

– Словом добрым вспоминать будешь, Господь услышит, в чём другом и нам поможет, – ответила Лукерья Прокопьевна. – Давай сюда зверобой, заварю напиток обещанный, выпьешь чарку сегодня и две завтра – и ступай с Богом.

– Мой совет тебе, Никита, не вышагивай вдоль берегов Лены до Витимской слободы, сторонись слободу, нарвёшься на кого – в беду попадёшь.

– Так как быть? Мне на реку Витим попасть бы, а там вверх и до резиденции золотых промыслов. Обойду стороной я слободу.

– Слушай сюда: дойдёшь до речки Якутка, ни с какой другой не спутаешь – от её устья в двух вёрстах подряд пять островов разной величины. Но прежде пересечёшь речки Паршинку и Накипную, меж ними петля Лены, так вдоль берега не иди, а через сопку, сократишь дорогу на восемь вёрст. После Накипной Якутка в восьми вёрстах, как положишь пару ещё вёрст эти пять островов и увидишь. Самый нижний остров бери на примету, покидай Лену и шагай от реки напрямки через перевалы на юго-восток, не сворачивая. Прямиком до реки Витим двадцать пять вёрст будет, так это супротив петли двух рек Лены и Витима в девяносто вёрст. Путь трудный, тяжкий, но стоит того, прикинь, на шестьдесят пять вёрст дорогу сократишь и избежишь встречи с кем случайной. Примерно через девять вёрст выйдешь на речку Чуя, широка она, местами до ста сорока саженей. Есть острова, так через протоки переправишься и далее в том же направлении не сбивайся. Знаю дорогу эту не понаслышке, сам с одним поселенцем прошёл туда-обратно, интерес имели к затону Воронцовки, там баржи строят, суда на зимний отстой пригоняют. Но и там живёт народ не сладко, гнут спину за копейки, не прижились мы и покинули затон.

– Про Воронцовку знаю, а сколь до Якутки будет?

– По Лене этак вёрст двести двадцать. От Якутки до села Витим кидай ещё почти сорок, здесь сплошь в охотничьих угодьях, ступать по ним не след. Почему и советую не шагать далее после неё до устья Витима, а обогнуть. Народец среди рыбаков и охотников продажный попадает, за штоф водки любого грешника властям покажут.

– С которой стороны сам и люди ваши в места тутошние заехали? – любопытствовал Никита.

– И-и, парень, ты о тех краях и не слыхал. Они малоплодородные и для жизни малопригодные, но плохо о них думать не приходится, какая-никакая, а всё же кормилица. А посему народ за неё держится, прикипел к той земле, как завелось отцами, дедами и прадедами с трудами на ней, так и топчутся, – отвечал Демьян.

– Коль земля мало родит и жизнь слабая, знать, и народу мало живёт?

– В том прав ты, маловато, и деревни малые и не густо их, кой-где по лесам растыканы.

– Чем же живут? – удивлялся Никита.

– Пшеницу мало-мальски выращивают, правда, год на год не приходится, иной раз зерна не хватает до весны. Далека сторонка, а у господ руки длинные, оброками достают, строго требуют, не отвернёшься, не отвяжешься. Ягод и грибов полно, рыба кой-какая в речках водится, а вот с живностью скудно, не дал Господь им там вволю плодиться.

– Так как прожить можно при раскладе таком? – ещё более удивился Никита.

– Леса кормят.

– Это летом кормят, а зимой лапу сосут?

– Нет, брат, некогда зимой лапу сосать, работа с первого снега до его исчезновенья и до лета начального и далее месяцы прихватывают, в общем весь год в колесе. Валка деревьев по заказу хозяев всяких, сплав плотов до низов дальних, хотя без обману тут не обходится – толстосумы окаянные расчёт по-своему ведут, а управу на них не сыщешь. К тому и заготовка древесины на изделия разные – изготовку чашек, черпаков и ложек, другой утвари домашней и нужд столярных плотницких, санного и лошадиного имущества; обувь и шляпы валяные с рук не сходят. И всё в продажу, слава богу, в низовье речки селения имеются, а там базары, ярмарки и народ разный – простой и зажиточный, местный и заезжий, кто с умом, кто с причудами. И скажу тебе, товар тот самоделанный в спросе завсегда примерном, любо-дорого глядеть, потому как умельцы знатные режут и точат, красят узорно, сказочно, владеют мастерством особливым. Вроде монеты и бренчат от торговли, бумажные шуршат, а живут все бедно, от того и сбежали мы несколькими дворами с той стороны, а другие так и прозябают заботами. И что там, как там на сей день – и не ведаем.

– И всё же не тянет в родную сторонку?

– Э-э, голова не поворачивается, а ноги дорогу забыли, – изрёк Демьян и махнул рукой, вроде как решение его безвозвратное и на том твёрдо стоит.

– Как же вы добирались до берегов Лены? Путь же неблизкий.

– Неблизкий, – согласился Демьян и вздохнул. – Сколь испытаний приняли, так не перескажешь, не объедешь. А вспоминать – так расстройство одолеет, одно людям в дороге помогало – вера и надежда на лучшую впереди долю.

Демьян замолчал, вероятно, всплыло в памяти минувшее время, нахмурил лоб, очи упёр в пол.

– Каким же числом ваше поселение у Мандры? – поинтересовался Никита, поняв, что собеседнику не хочется ворошить пережитое, и сменил тему.

Демьян как встрепенулся от дремоты и ответил:

– Тридцать две души, считай, с малыми детками. У кого один отпрыск, у кого двое-трое. У меня с Нюрой один отросток, юркий, смышлёный парнишка, двенадцать лет отроду, познал охотничьи хитрости и рыбу в бредень умело заводит. – Караваев улыбнулся. – Огонь и воду прошёл, осталось медные труды пощупать.

– Как это? – удивился Никита.

– Ноне, как и тебя, бабка Лукерья моего мальца Юрку по весне выходила, реку спытал холодную.

– Купался и остудился? – поинтересовался Никита.

– Покупался, ажно с содроганием вспоминаю, такое любой родитель не забудет. Лена стоит, ещё покрыта льдом, набух, вот-вот тронется. Решил на ту сторону сбегать. Не по своему соображению, а по спору с соседским мальчишкой Тимохой. Опосля об их пари узнал. До противоположного берега дошёл, а тут и затрещала река, лёд со вздохом и треском ломаться начал. Известное дело, весь наш народ на берег – дивиться ледоходу. Так кажный год глядеть, как река глыбы несёт. И я тут же с женой Нюрой. Тимоха, этот парнишка, толкает меня в бок и шепчет: «Ваш Юрка на той стороне». Словно обухом топора по голове ударил. «Как на той?» – спрашиваю. «Только пред ледоходом и отправился», – выдал мне. Вглядываюсь вдаль, и вправду Юрка. Мечется по берегу, не знает, что делать. Это теперь, выходит, быть там дней несколько, до тех пор, как река ото льда не очистится. А как быть, коли нет там ни жилья, ни еды, ни топора, ни спичек, стало быть, и огня не разведёшь. И что ты думаешь? Смотрю, бросился мой Юрка через реку бежать, в руках палка в сажень. Перебегает с льдины на льдину, палкой себе помогает, благо лёд идёт сплошняком, друг о дружку трутся. У меня сердце замерло, живота не чую и ноги ватные. «Боже мой, что будет?!» – голова пухнет. Глаза не отвожу, смотрю пристально, народ стоит, ахает. Нюра моя словно окаменела, лицо бледное, руки на груди скрестила, губами шевелит и стонет, вот-вот разрыдается. Жалко её, а сына ещё жальче. Нюра на берегу, а Юрка от гибели спасается, хоть волком вой. Да разве ж этим воем поможешь? Добежал до середины реки, дале бежит, льдины выбирает, на какую ловчее заскочить. Три четверти реки одолел, а льдины стали наползать одна на другую, местами расходиться, полыньи появились меж ними. Гляжу, через полыньи перепрыгивает, а они разные, одни узкие, другие ширше. Не так и далече оставалось, и надо же – в полынью угодил. Внутри у меня всё как оборвалось. Стиснул челюсти, ажно зуб треснул. Юрка барахтается, за край льдины цепляется, а влезть на неё не может. Ладно, догадался, не растерялся – палку меж льдин определил, благодаря ей и вырвался из плену. Льдины сомкнулись. Задержался бы мой Юрка, не выбрался бы из воды, вмиг раздавило. Тут Господь спас, не иначе. Перед берегом опять в полынью, но тут вынужденно – слишком широкой оказалась. Так вплавь взялся до нас добраться. Сломя голову я до него. Подплыл, конец палки схватил, кричу ему: «Держи крепко второй конец, не упусти!» Вытянул его до выдавленного водой льда на берег. Люди помогли нам обоим выбраться. Я-то ладно, а он мокрый до костей, озяб, дрожит, дышит тяжело, задыхается, испуг и радость в глазах. Бегом до избы. С Нюрой раздели, водкой натёрли, под одеяло его и шкурой накрыли. Но всё ж приболел, да крепко приболел, телом горяч и в бреду маялся. Если бы не бабка Лукерья, кто знает, какой исход наступил бы.

Караваев замолчал.

– А чего ты, Демьян, на прииски не подался? – Никита отвлёк его вопросом от нахлынувшего воспоминания.

– Слыхал я про прииски, и к нам на Мандру посыльный как-то прибыл, вербовал нашенских мужиков на привлекательные промыслы, горы золотые сулил, но сколь с тех мест людей встречали, так про иную жизнь плакались. Никто и я с места не тронулись, послушали вербовщика на том и попрощались. На кой нам золотые жилы с имя деньгами тяжкими? Наслышан и дивлюсь на рабочих, по глубокой осени покидающих прииски. Возвращаются с деньгами, еле посильным трудом заработанными, а в слободе Витимской с ними с лёгкостью расстаются, не добравшись до дому и семьи, – пропивают, гуляют, в кутежах на всю ширь, пока карман не опустеет. А у нас, на Мандре, мирно, воля, свобода куда благодатнее, чем богатства. Живём своим трудом и на себя трудимся. Где злато-серебро сверкают, там зло и зависть верховодят, с ума людей сводят. Счастье не в том, что в богатстве купаешься, а в чистоте души и достаток умеренный имеется. Вот ты сам-то от чего в пагубу попал?

– От шкурных людей замешано.

– О-о, от той самой зависти и зла недобрых людей-иродов, так что мотай на ус, а ты говоришь: прииски.

– По другому зацепу, по злому умыслу, Демьян, я попал в беду.

– В ту или другую беду – всё одно с золотом связано, – стоял на своём Демьян, отчасти он был прав и Никита согласился. Не было бы золота, так не смог бы его Мыльников в оборот взять, хотя, кто знает, и другой способ мог выдумать, змея найдёт кого ужалить, на ком яд спустить. Тот ещё злыдень оказался, поискать, так днём с огнём не сыскать. Неужель Господь таких не зреет, или до поры до времени терпит?