5 мая 1945 года

Докладывал полковник Мироненко:

– В результате допросов множества лиц, сопоставления фактов, изучения трофейных документов ничего достоверного выявить не удалось. Свидетели постоянно противоречат в своих показаниях, путают фамилии, даты, время суток, часто преувеличивают незначительные факты или преуменьшают значение существенных деталей. В итоге к настоящему моменту можно выдвинуть три версии.

Первая. Гитлер и Браун покончили собой, приняв яд. Их трупы пытались наскоро сжечь в саду имперской канцелярии. Возможно, обнаружены их трупы.

Вторая. Гитлер и Браун вместе с Борманом, Мюллером, Раттенхубером, Бауром и другими бежал из рейхсканцелярии и скрылся в Берлине, а затем перебрался на юг Баварии, где, как предполагают союзники, окопался в заранее созданной неприступной крепости на границе с Австрией в Альпах.

Третья версия. Гитлер бежал с Браун, или без неё, на разведывательном самолёте марки «Хорьх», пилотируемом известной германской лётчицей Ханой Рейч. Именно она накануне 30 апреля доставила в ставку Гитлера раненого генерал-полковника авиации Риттера фон Грейма для назначения его командующим люфтваффе вместо отстраненного от всех должностей Геринга. Адмирал Фосс не исключает такой возможности. А также того, что Рейч могла доставить Гитлера в Гамбург, где для него уже была приготовлена специально оборудованная для дальнего плавания крейсерская подводная лодка.

Во второй и третьей версиях смерть Гитлера и Браун можно рассматривать как инсценировку, заранее спланированную и хорошо декорированную, в том числе и распущенными слухами о самоубийстве фюрера. Конечно, право на жизнь имеют и другие версии. Мы ведь только в самом начале пути.

– Отрабатывать надо все версии, – заметил Вадис.

Далее звучали доклады офицеров о поиске брата Гитлера, Алоиза, личного шофера Эриха Кемпка, гардеробщицы фюрера Фриде Иверт, обергруппенфюрера СС Зепа Дитриха, командира дивизии СС «Адольф Гитлер» Вильгельма Монке, полицай-президента Берлина Курта Герума и других.

Вадис, завершая совещание, поставил задачи на неделю. И в самом конце, как бы на закуску, сообщил с недоброй улыбкой:

– А теперь разрешите вас обрадовать. Приказом генерал-полковника Серова в Берлине помимо оперативных секторов НКВД созданы и оперативно-розыскные группы НКВД. Их начальником назначен генерал-майор Сиднев. Теперь, дорогой товарищ Грабин, как ты верно выразился, турбюро в рейхсканцелярии прикрывают. Целый полк войск НКВД откомандирован на охрану этого объекта. Отныне и нам только по спецпропускам вход сюда будет разрешён.

А у тебя, подполковник Кирпиченко, будет свой личный опекун в лице начальника 17-й опергруппы подполковника НКВД Архипенкова. Люби его и жалуй. Предупреждаю ещё раз. Не скандалить, не нарываться, не хорохориться. По пустякам базара не устраивать. Информацией не делиться, трофейных документов и задержанных фашистов офицерам НКВД не передавать. С журналистами не общаться. О любых конфликтах докладывать мне немедленно.

Офицеры расходились в невеселом настроении. Кружками собирались на улице покурить. Кирпиченко, закуривая папиросу, сказал Савельеву:

– Ну, что, Саня, прав я был про начало счастливой жизни в кавычках. Вот увидишь, ототрут нас от работы лихие хлопцы. Честно тебе скажу, что-то мне совсем расхотелось служить в завоёванной Германии. Хоть бы перевели куда подальше отсюда. А ты что думаешь?

– Да что тут думать, прав, конечно. Но с другой стороны, всё же интересно докопаться до сути.

– Ну, копай, майор, копай. Слушай, а правда народ говорит, что у вас с Сизовой роман? Да не красней ты, чего передо мной-то краснеть. Молодцы. Девушка она видная, хорошая, не испорченная войной, не озлобившаяся, не опустившаяся. Умная, красивая. Тебя, дурака, похоже, любит. Женитесь, Саня, и поскорее. Может быть, это единственный шанс вырваться отсюда.

– Да хватит тебе, – Савельев в смущении отвернулся и затоптал папиросу.

– Нет, дорогой мой майор Савельев, ты хорошенько всё взвесь. Это я тебе говорю как друг. Ну, ладно, давай двигай к своему пилоту Гитлера. Сизовой передай, что готов быть шафером.

Было без четверти семь. Савельев решил заехать к себе, помыться, побриться, переодеться в чистое, позавтракать. А затем отправиться в госпиталь к Бауру. Его шофёр, старший сержант Кулешов, издалека увидев шагающего к машине Савельева, попрощался с шоферской братией, которая в ожидании своего начальства наскоро расписывала пульку на капоте темно-вишневого «опель-адмирала», с автоматом под мышкой запрыгнул в «виллис» и завёл движок.

С водителем Савельеву повезло. Шофером был от бога, машины любил. В Смерше Кулешов оказался летом сорок четвёртого. С легкой руки Савельева. Познакомились на перевязке в госпитале в Твери. Оба лежали с ранениями осколками бомб. Оба оказались питерскими. Сорокалетний Кулешов привязался к майору, любил и берёг его. Был ему и шофёром, и ординарцем, а главное, – другом. На все случаи жизни он имел в машине для командира всё необходимое: чемодан с чистыми и выглаженными комплектами обмундирования, шинель, полушубок, ватник, сменные яловые и парадные хромовые сапоги, одеяла, полотенца и ещё много другого, полезного и необходимого в условиях фронтовой жизни. Особенно тщательно он хранил, регулярно обновлял и пополнял неприкосновенный запас их боевого экипажа, который держал в трех цинковых патронных ящиках.

Савельев забрался в машину и некоторое время сидел молча, глядя вперёд через ветровое стекло. Кулешов нервно заёрзал и, немного подождав, спросил:

– Куда едем, товарищ майор?

– Никуда.

– Понял, – Кулешов стал неспешно устанавливать автомат в специальное гнездо у дверцы, чистой ветошью протирать панель управления. Затем достал сухарь и начал его грызть, отрешённо поглядывая по сторонам.

– Скажи, Кулешов, ты ведь женат? – Савельев продолжал задумчиво смотреть вперед.

– А то вы не знаете, товарищ майор, – шофер сделал обиженное лицо. – Уже, считай, десять лет в этом году будет, как женат. И будто вы мою жену не видали? Забыли, как она нам с вами в госпиталь яблоки и варенье привозила?

– Да не забыл я ничего. Скажи, а ты её любишь?

Кулешов опять поёрзал, уселся поудобнее и, положив руки на руль, тихо так заговорил:

– Я не знаю, как это называется. Может быть, любовь, может, ещё что. Но женился я точно по любви. Алена работала продавщицей в книжном на Литейном. Я туда часто по вызову одного профессора с Седьмой Линии возил. Зашёл как-то ради интереса, увидел её и на неделю форменно вышел из строя. Будто всё мое нутро кипятком ошпарили. Ни есть не мог, ни спать. Красивая она была. Глаза добрые. Мать всё видела. И сказала, чтобы я привёл девушку к ней на смотрины.

Кулешов встряхнулся и попросил разрешения закурить. Савельев угостил его крепкой кубинской сигаретой «Партагас», их в последнее время выдавали офицерам из ленд-лизовских поставок. Водитель затянулся и закашлял.

– Ну и дрянь, прошу прощенья, – но сигарету не выбросил. – Так вот, набрался я смелости, купил цветов и поехал на Литейный. Зашёл в магазин, а голова кружится, сердце вот-вот из груди выпрыгнет, подошёл к ней, протянул цветы и стоял как истукан.

– Ну, а она что?

– А что она? Взяла цветы, улыбнулась, уткнулась лицом в букетик и сказала: «Спасибо. Мне никто никогда в жизни не дарил цветов, – протянула руку. – Будем знакомы. Меня зовут Алена». Вот так всё и началось. Конечно, я люблю её. И дочки наши от этой любви. И жили мы хорошо. Я ведь не пил, как многие шоферюги. И никто, кроме неё, мне не нужен.

Кулешов щелчком отправил окурок далеко по направлению к Рейхстагу, смачно сплюнул через плечо и, помолчав, весело выпалил:

– Я знаю, куда ехать.

– Куда? – удивлённо спросил Савельев.

– За цветами, товарищ майор. За цветами.