В июле 1926 года я налетал триста тысяч километров. В Мюнхене кабину моего самолёта украсили цветами, а в Вене подарили лавровый венок. Утренние газеты Германии, Австрии и Швейцарии напечатали моё фото в рекламном коллаже «Люфтганзы»: «Наши пилоты – герои! 300 тысяч километров без аварий. Летайте самолётами «Люфтганзы».

В 1927 году «Люфтганза» стала приобретать у фирмы «Рорбах» новые, более современные трёхмоторные цельнометаллические самолёты «Роланд-1» с большими крыльями, бравшие на борт девять пассажиров и трёх членов экипажа. Машина быстро набирала высоту и развивала высокую скорость. Это была надёжная и комфортабельная машина. Я летал на ней по маршруту Мюнхен – Вена – Женева почти шесть лет.

В августе мы с Доррис провели недельный отпуск в Париже. Представительство «Люфтганзы» во Франции снимало для своих лётчиков, выполнявших регулярные рейсы в Париж, квартиру в квартале Сен-Жермен. Мы с благодарностью согласились с предложением руководства компании воспользоваться ею. Доррис впервые в жизни летела самолётом. Она страшно волновалась, и весь рейс тихая и бледная крепко держала меня за руку.

Неделя в Париже! Мог ли я совсем недавно мечтать об этом? Париж закружил нас, наполнил каким-то необычайным духом раскрепощённости, радостной суеты. Он, щедро раскинув перед нами широту своих ярких площадей и улиц, лаская мягким теплом августовского солнца, как будто говорил: «Забудьте обо всём. Сейчас есть только я и вы. Радуйтесь и наслаждайтесь мною. Любите друг друга». И мы наслаждались. И мы любили друг друга.

В предпоследний день нашего пребывания мы отправились за покупками на Риволи. Оставив многочисленные покупки в квартире, мы выпили в бистро по чашке прекрасного кофе, съели хрустящие ароматные круасаны и отправились на Монмартр вдохнуть напоследок воздух Парижа. Возвращаясь назад, мы спускались по широкой лестнице на площадь Святого Петра. Доррис внезапно стало плохо. Она мгновенно побелела и упала ко мне на руки в глубоком обмороке. Кто-то из французов вызвал карету «скорой помощи». Врач с санитарами прибыли довольно быстро. В больнице ей сделали внутривенное, потёрли виски ватой, смоченной в нашатырном спирте. Врачи её долго осматривали, затем пригласили меня в кабинет и сказали, что у неё сильное переутомление. Они посоветовали после нашего возвращения сделать обследование и порекомендовали на какое-то время постельный режим. Я немного успокоился, вызвал такси, и мы с Доррис уехали.

В Мюнхене она совершенно оправилась. Её серьёзно обследовали в лучшей клинике города под контролем отца, но ничего не обнаружили. Мы не могли предположить, что в Париже началась самая драматичная часть нашей с Доррис жизни. Этой же осенью мы похоронили моего отца.