1

Жаркое, жадное на небесную влагу лето почти закончилось. Сухие грозы отгремели, отсверкали пустыми молниями. Но природа решила своё добрать. Третьи сутки над потемневшей от дождей сибирской тайгой беспросветно висят свинцовые тучи. Близится осень. Первая военная осень на закате 1941 года. Желательно, чтобы дожди прекратились. Начальству, тем более военному, не докажешь, что человек не в силах влиять на погодные условия. Но с 22 июня шла Великая Отечественная война, и многое теперь, похоже, зависело именно от человека.

«Что же, если потребуется, придётся повлиять и на природу, и на погоду», – иронично подумал начальник областного Управления НКВД Исай Исаевич Кондратюк и усмехнулся над собственной мыслью. Он задумчиво стоял у тёмного окна своего кабинета. За стёклами над широкой городской улицей порывами ветра гудела непогода, усиливая тревогу в душе майора государственной безопасности. Форточка открыта. Дробно стучали по жестяному подоконнику капли дождя. Свежо тянуло августовской ночной прохладой. Кондратюк зябко повёл плечами, протянул руку и со стуком захлопнул форточку. Повернул задвижку, чтобы не открыло ветром. Майор госбезопасности не курил и форточку распахивал, чтобы проветрить кабинет свежим уличным воздухом.

…Исай Исаевич занял свою должность в первую перестройку деятельности органов НКВД. Она произошла после короткой растерянности в 1939 году, за два года до начала Великой Отечественной войны, когда чекисты занимались пересмотром ряда наиболее явно фальсифицированных следственных дел, избавляясь от одиозных деятелей «Большого террора». В этот период новых дел заводилось сравнительно мало. Вторая перестройка относится к первым месяцам после начала войны, когда репрессии, вновь достигшие в 1940 году высокого уровня, ещё более усилились и обрушились на те же категории лиц, которые атаковались в 1937–1938 годах. Следствием первой перестройки стала общая тенденция арестов по всей стране бывших начальников управлений и их заместителей. Только в 1939 году из НКВД СССР по компрометирующим материалам была уволена четверть оперативных работников. Однако наказание виновных в необоснованных репрессиях не способствовала «облагораживанию» методов работы советской политической комиссии, поскольку сама политика этого террора не ставилась под сомнение…

Захлопнув форточку и задёрнув окно тяжёлой отсыревшей шторой, Исай Исаевич заказал по телефону чаю. Минут через пять дверь в кабинет открылась, дежурный принёс чай в подстаканнике.

– Благодарю, – кивнул Исай Исаевич.

Чай горячий, свежезаваренный, от стакана подымался парок.

Кондратюк выдвинул нижний правый ящик двухтумбового рабочего стола, вынул блюдце с кусочками сахара-рафинада. Дотронулся до нагревшегося подстаканника, подул на чай, отхлебнул пару маленьких глотков. Резко зазвонил телефон. Отставив подстаканник, чекист поднял трубку.

– Здравия желаю, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга! – прогоняя усталость, ответил приветствием звонившему.

На стене кабинета, напротив стола, часы начали отбивать свои методичные удары. Ровно двенадцать. Их удары наверняка слышали на другом конце провода. Там тоже отбивали часы, только ударов было шесть. И это слышал Кондратюк, потому что звонивший из наркомата комиссар третьего ранга, куратор управлений НКВД Сибири и Дальнего Востока, в этот момент молчал. С последним ударом часов по эту сторону провода комиссар третьего ранга заговорил по делу. Майор внимательно слушал, приподнявшись всем корпусом тела над столом и отодвигая подстаканник левой ладонью от себя подальше.

– Да, товарищ комиссар третьего ранга. Есть исполнять! Совещание назначено на завтра, на десять утра. Точнее, уже на сегодня, – не отрывая взгляда от циферблата настенных часов, коротко и сухо отвечал Кондратюк. – Есть доложить. Так точно! Сразу после совещания!

Чай остывал. С хрустом раскусив квадратик рафинада, майор, словно передумав, положил кусочки сахара обратно на блюдце. Снова протянул руку к телефону.

– Дайте военный отдел обкома партии. Товарищ Лихонос? Это Кондратюк. Что у вас по совещанию? Изменений нет по плану вопросов? Нет? Хорошо. Что? Думаю, что такой необходимости нет. Сейчас по телефону, повторяю, нет такой необходимости. Что? Авиаторам? Какой смысл? Сами видите, какая непогода. На совещании и будем решать. Может быть, до десяти утра и прояснится, хотя метеосводки говорят обратное. Хорошо, будем надеяться! Отбой!

Начальник управления положил трубку на телефон и кинул взгляд на часы. Потрогал стакан. Чай совсем остыл, и пить его расхотелось.

* * *

До начала совещания, участниками которого должны были стать около десятка представителей различных областных партийных и хозяйственных ведомств, Исай Исаевич зашёл к заведующему военным отделом обкома ВКП(б).

– Товарищ майор государственной безопасности, – встав со стула, поспешил навстречу, чуть не взяв под козырёк, тучный фигурой Лихонос.

– Присядем, Илья Николаевич. – Кондратюк указал рукой на служебный стол хозяина кабинета. – Я к вам, собственно, на пару минут. Должно быть, детально ознакомились? – кивнул Кондратюк, на принесённую с собой папку в серой клеенчатой обложке. – Я так понял из сегодняшнего телефонного разговора, что детально.

– Абсолютно точно, – быстро отреагировал Лихонос и вынул из ящика стола точно такую же папку в серой клеенчатой обложке.

– Два главных условия, которые мы должны сейчас рассмотреть на совещании. Прежде всего, акцентировать внимание ответственных лиц на двух главных моментах. Понимаете, Илья Николаевич?

Лихонос, не сводя глаз с Кондратюка, напряжённо ожидал продолжения начатого разговора.

– Да-да, понимаю, – запоздало ответил, потерев широкой ладонью тяжёлый подбородок.

– Первое – это место выбора для размещения закладок. Второе – это отдалённость от населённых пунктов и одновременно доступность. – Чекист сделал паузу, как бы ожидая реакции Лихоноса.

– Что понимается под отдалённостью?

– Сформулирую мысль несколько иначе. Недоступность для противника и доступность, назовём их пока условно, для подпольщиков. То есть возможность быстро добраться до точки, взять необходимое, совершить акт возмездия и скрыться в тайге.

– По чисто партизанскому принципу?

– Можно и так считать, – согласился Кондратюк.

Лихонос толстыми пальцами выковыривал папиросу из надорванной пачки. Чиркнул спичкой о потёртый коробок. Сломал. Чиркнул второй и прикурил. Глубоко затянулся, выпустил густую струйку дыма прямо перед собой, видимо, пытаясь снять нервное напряжение. Кондратюк инстинктивно чуть отодвинулся со стулом подальше от стола.

– Извините, товарищ майор, – оправдываясь, махнул перед своим лицом мясистой ладонью, разгоняя облачко едкого папиросного дыма, Лихонос, подумав о том, что Кондратюк некурящий.

– Да ничего-ничего, – успокоил его собеседник и продолжил разговор: – Что касается отдалённости, то это понятие относительное. Под ним следует понимать не километры, а безлюдье. Охотничьи тропы опустели, поскольку ружья и боеприпасы у населения изъяты, поэтому всяческое пересечение с промысловиками в тайге исключено.

– Желателен бы опыт бывших красных партизан? – предложил Лихонос, выпуская струйки дыма в сторону.

– Желателен, да где ж их взять? – слегка нахмурился Кондратюк.

– Кого? – с удивлением спросил Лихонос.

– Красных партизан…

– Партизан? – с ещё большим удивлением переспросил Лихонос, поглядев на почти истлевшую папиросу.

– Да! – ответил Кондратюк и тоже посмотрел на искуренную до мундштука папиросу собеседника. Тот, перехватив взгляд, вдавил окурок в стеклянную пепельницу, отодвигая её в сторону.

– А куда же они подевались? – машинально спросил Лихонос.

Кондратюк промолчал. Вопрос прозвучал чересчур прямолинейно, слишком в лоб. В своей должности майору непросто было ответить так же прямолинейно, то есть как куда? Да, пересажено их полным-полно, по лагерям ГУЛАГа они теперь. Но такой ответ Исай Исаевич мог держать в самом дальнем уголке своих мыслей. Поэтому он просто промолчал, а до Лихоноса только дошло, что ляпнул не то, и он прикусил язык, резко сменив тему.

– Операция проводится в режиме полной секретности, поэтому лишние люди должны быть строго исключены, – сказал Исай Исаевич. Подумав, добавил: – Можно доверить только самым проверенным товарищам.

В разговоре повисла пауза.

– Хорошо бы посмотреть по карте ещё более крупного масштаба, чем та, которую имеем, – кивнул Лихонос на клеенчатую папочку.

– Что имеем, то имеем. Другой нет.

– Объёмы закладок известны?

– Пока нет.

– Сроки исполнения, конечно, прежние?

– Разумеется.

– Никак не увеличат? Хотя вопрос, конечно, глупый.

– Никак. Сократить могут.

– На подготовленный мною организационный план ещё раз глянете?

– Есть дополнения?

– Дополнений нет. Тот вариант, с которым вы ознакомились, остаётся прежним.

– Хорошо, Илья Николаевич, время начинать совещание. Ставить задачи, расставлять акценты кратко и жёстко, чтобы задача была ясна и понятна всем и сразу в полном объёме, – глянув на наручные часы и забирая свою папочку, подытожил Кондратюк, вставая со стула.

Исай Исаевич, говоря о закладке тайников, упомянул о подобной работе, проведённой ещё в конце двадцатых годов.

– Новое – это чаще всего хорошо забытое старое, – с горькой иронией подчеркнул в одном из разговоров Кондратюк, – но в нашем случае выходит, что не такое уж и забытое…

* * *

Развёртывая подготовку страны и армии к отражению агрессии с Запада, Советское правительство не упускало из виду Японию, проводя мобилизационные мероприятия и на Дальнем Востоке. В июне 1940 года был воссоздан Дальневосточный фронт. Вскоре были усилены 1-я и 2-я Краснознамённые армии Дальневосточного фронта, вновь созданы управления трёх общевойсковых армий.

В первой половине 1941 года в соответствии с директивой народного комиссара обороны на Дальнем Востоке был сформирован механизированный корпус в составе двух танковых и одной механизированной дивизий. На новую штатную организацию были переведены шестнадцать стрелковых дивизий.

Большое пополнение получила авиация. На июнь 1941 года самолётный парк Дальневосточного фронта насчитывал 1737 самолётов. Кроме того, там был развёрнут корпус дальнебомбардировочной авиации.

К середине 1941 года Дальневосточный фронт был значительно укреплён. Одновременно были усилены Тихоокеанский флот и Краснознамённая Амурская военная флотилия.

Советские войска на Дальнем Востоке и в Сибири оставались грозной силой, способной дать отпор японским войскам. Японское командование помнило сокрушительное поражение на Халхин-Голе, когда императорская армия на собственном опыте испытала военную мощь Советского Союза. Германский посол в Токио Отт доносил Риббентропу, что на решение Японии о вступлении в войну против СССР оказывают влияние воспоминания о халхин-гольских событиях, которые до сих пор живы в памяти Квантунской армии.

В Токио понимали, что одно дело – нанести удар в спину терпящему поражение противнику и совсем другое – вступить в сражение с подготовленной к современной войне регулярной армией такого мощного государства, как Советский Союз.

Оценивая группировку советских войск на Дальнем Востоке, газета «Хоти» подчёркивала в номере от 29 сентября 1941 года: «Эти войска остаются совершенно безупречными как в смысле обеспечения их новейшим вооружением, так и в смысле великолепной подготовки».

4 сентября 1941 года другая газета, «Мияко», писала: «Дело ещё не дошло до фатального удара по армии Советского Союза. Поэтому нельзя считать безосновательным вывод о том, что Советский Союз силён».

Обещание Гитлера захватить Москву с задержкой лишь на три недели осталось невыполненным, что не позволяло японскому руководству начать в запланированные сроки военные действия против СССР. Накануне намеченной даты начала войны, 28 августа, в «Секретный дневник войны» была внесена полная пессимизма запись: «Даже Гитлер ошибается в оценке Советского Союза. Что уж говорить о нашем разведуправлении? Война Германии продолжится до конца года… Каково же будущее империи? Поистине, будущее не угадаешь…»

* * *

Очередной телефонный разговор Исая Исаевича с Москвой был долгим и обстоятельным. Завершая его, представитель центрального аппарата НКВД сделал акцент на полной неопределённости возможного развития событий.

– Имея опыт интервенции на территории Дальнего Востока и Сибири в годы Гражданской войны, когда неподготовленные к ведению войны в сложных условиях сибирской зимы японские войска несли большие потери и не могли проводить крупные наступательные операции, командование японской армии во всех планах и вооружённых провокациях исходило из необходимости избегать военных действий против СССР зимой. Наше командование учитывает этот факт, устанавливая сроки выполнения задачи, – подчеркнул куратор. – Но это не значит, что этой осенью и зимой мы можем позволить себе сидеть сложа руки. Кто знает, что придёт в голову японцам? Может, просто морочат нам голову и ударят в спину как раз в морозы, помня печальный опыт застрявших в грязи немцев… Вы понимаете это?

– Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, – ответил Кондратюк.

– То, что вы понимаете, я даже не сомневаюсь, но как остальные ответственные работники, которые включены в комиссию?

– Я думаю, что так же понимают.

– Вы только думаете или уверены?

– Уверен.

– И это ещё не всё, – тихим, размеренным голосом продолжал комиссар, – намизвестно, что японское руководство, заключая с нами пакт о нейтралитете, планировало использовать его отнюдь не в миролюбивых целях. Японский министр иностранных дел Мацуока ещё до подписания пакта о нейтралитете в беседе с Риббентропом и Шуленбургом заявил, что никакой японский премьер-министр не сможет заставить Японию сохранить нейтралитет, если между Германией и Советским Союзом возникнет конфликт. В подобном случае Япония начнёт военные действия против нас. И этому не помешает имеющийся пакт. Хотя можно и возразить. Через несколько суток после этого заявления Мацуока поставил свою министерскую подпись под текстом пакта о нейтралитете, во второй статье которого говорилось, что в случае, если одна из сторон пакта окажется вовлечена в боевые действия, другая сторона обязуется соблюдать нейтралитет в течение всего конфликта. Водят нас за нос господа из Страны восходящего солнца. Потому, товарищ Кондратюк, на вас там, на восточных форпостах, возложена большая ответственность. И это вы тоже, надеюсь, отлично понимаете?

– Да, товарищ комиссар государственной безопасности.

– Ну хорошо, Исай Исаевич, работайте. Докладывать лично мне ежесуточно.

– Так точно.

– В скором будущем вам надлежит вылететь в Москву на предстоящее оперативное совещание по вопросам выполнения постановления Государственного Комитета Обороны о развёртывании партизанского движения. Заслушиваться будет конкретно организационная работа в Сибири, Забайкалье и на Дальнем Востоке. Время сообщим дополнительно. – Комиссар на том конце провода повесил трубку.

Для Кондратюка такая информация лишний раз подтверждала всю серьёзность работы, которую необходимо было провести с ювелирной точностью, тщательностью, исключив все возможные минусы… И ещё, что немаловажно и о чём подумал сразу после телефонного разговора. Вышестоящее ведомство из Москвы редко обращалось по имени-отчеству. За исключением разве что, если были очень близко и давно знакомы. Обращение по имени-отчеству считалось в системе НКВД редкостью.

* * *

Первые числа сентября 1941 года. Берлин. В здании японского посольского представительства, несмотря на довольно поздний час, ярко горят многие окна. Сотрудники дипломатического аппарата знали о том, что именно в эти минуты послу Японии господину Осима предстоял непростой разговор в рейхстаге. Гитлеровское руководство всё более настойчиво требовало начать войну Японии против СССР.

На заседании Генерального штаба господин Осима выступил с достаточно короткой, но ёмкой и вразумительной, как он сам считал, речью перед высокопоставленными военными чинами:

– В это время года, имеется в виду осень и зима, военные действия против Советского Союза можно предпринять лишь в небольших масштабах. Вероятно, будет не слишком трудно занять северную – русскую – часть острова Сахалин. Ввиду того, что советские войска понесли большие потери в боях с немецкими войсками, их, вероятно, также можно оттеснить от границы. Однако нападение на Владивосток, а также любое продвижение в направлении озера Байкал в это время года невозможно, и придётся из-за сложившихся обстоятельств отложить это до весны.

На выступление посла немцы отреагировали полным молчанием, вероятно, позже дав волю возмущённым эмоциям в своих служебных кабинетных апартаментах…

Шестого сентября в Токио на совещании в присутствии императора была принята «Программа осуществления государственной политики империи». В документе было решено продолжить захваты колониальных владений западных держав на юге, не останавливаясь перед войной с США, Великобританией и Голландией, для чего к концу октября закончить все военные приготовления. Участники совещания высказали единодушное мнение о том, что для выступления против американцев и англичан лучший момент никогда не наступит. Учитывалась и разработанная в 1940 году премьер-министром Фумимаро Коноэ новая внешнеполитическая доктрина по созданию колоссальной империи протяжённостью от Забайкалья до Австралии.

2

Вернувшись из Москвы, майор госбезопасности Кондратюк, который раз прокручивал полученную в ходе оперативного совещания расширенную информацию. Нападение Германии на нашу страну побудило японское руководство усилить приготовления к войне против СССР. Стремясь замаскировать подготовку своих войск к нападению, японское правительство намеренно вводило советское посольство в заблуждение относительно их планов. 25 июня 1941 года посол СССР в Токио Константин Сметанин, встречавшийся накануне с Мацуока, записал в дневнике следующее: «Я спросил Мацуока о позиции Японии в плане начавшейся войны и будет ли Япония соблюдать нейтралитет в соответствии с заключенным пактом? Мацуока предпочёл уклониться от прямого ответа, заявив, что его позиция по данному вопросу была изложена в своё время в заявлении по возвращении из Европы». Мацуока имел в виду заявление от 22 апреля 1941 года, где он заверил, что японское правительство будет верно соблюдать пакт о нейтралитете с нашей страной. Однако всё это было предназначено для заведомого обмана советского правительства. Немецкий посол в Токио в телеграмме Риббентропу от 3 июля 1941 года извещал, что Мацуока пояснил, что японское заявление было сделано русскому послу в такой форме с тем, чтобы обмануть русских или держать их в неведении, так как империя не закончила подготовку к войне. Мацуока отметил, что Сметанин не подозревает, что военные приготовления, согласно решению правительства от 2 июля 1941 года о подготовке к вторжению на территорию СССР, ведутся с всё возрастающей активностью.

Идеей на заключение с нашей страной пакта о нейтралитете японцы преследовали вероломную цель использовать его как ширму для маскировки и подготовки к нападению. Заключение указанного пакта о нейтралитете было успехом советской дипломатии и дальновидным шагом Советского правительства, так как он оказал сдерживающее влияние на японские правящие круги, которые вынуждены были считаться с общественным мнением своей страны и других государств. Известно, что японское руководство в дни наиболее интенсивной подготовки к военной агрессии в 1941 году обсуждало вопрос об отставке министра иностранных дел Мацуока для оправдания своих действий, в корне противоречащих пакту о нейтралитете. Об этом свидетельствует заявление, сделанное 1 июля японским послом в Риме, о том, что, по мнению его правительства, проведение в жизнь японских военных планов против СССР требует отставки господина Мацуока в связи с тем, что им недавно был подписан с Россией пакт о ненападении, и ему следует на некоторое время исчезнуть с политической арены.

После отставки Мацуока с поста руководителя МИД в июле 1941 года внешнеполитический курс Японии, предусматривавший решение «северной проблемы» вооружённой силой, не изменился. 20 июля новый министр иностранных дел Японии адмирал Тойода недвусмысленно заверил германского посла, что смена кабинета не повлияет на политику правительства.

Под прикрытием пакта о нейтралитете японцы вели подготовку к военному нападению на нашу страну, приняв особые меры сохранения секретности. Начальник штаба Квантунской армии в ходе совещания командиров соединений, состоявшегося 26 апреля 1941 года, подчеркнул, что усиление и расширение подготовки к войне с СССР следует проводить совершенно секретно. Требуется, с одной стороны, продолжать готовиться к войне, а с другой – поддерживать с нашей страной дружественные отношения.

До нападения фашистов на СССР подготовка японцев к вторжению на наш Дальний Восток велась в соответствии с планом, разработанным в 1940 году японским Генеральным штабом армии. Этот план предусматривал нанесение основного удара по советскому Приморскому краю и его оккупацию. Квантунская армия увеличилась на 300 тысяч человек. Чтобы скрыть её резкое увеличение, японское командование не стало формировать новые соединения, а пошло по пути увеличения численности солдат в уже имевшихся соединениях и частях. Подразделения Квантунской армии на землях Маньчжурии были укомплектованы кадровыми усиленными пехотными дивизиями, которые до конца осени 1941 года довели до штатного 24–29-тысячного состава каждая. К 1942 году численность солдат довели до одного миллиона человек. Вдвое возросло количество танков в сравнении с 1937 годом, а боевых самолетов – втрое.

В конце второй недели июня японское правительство получило извещение из Германии от посла Осима о том, что война против Советского Союза будет начата «на следующей неделе». Следовательно, японское правительство заранее уже знало сроки германского нападения на СССР.

Осведомлённость правительства и командования Японии о предстоявшем германском нападении на СССР позволила японскому руководству заблаговременно обсудить важнейшие вопросы подготовки Японии к войне. Весной и летом 1941 года в обстановке повышенной секретности на территории Маньчжурии и Кореи спешно строились аэродромы, подъездные пути к границам, склады для боеприпасов и ГСМ, казармы для личного состава, осуществлялась модернизация артиллерийских систем и стрелкового оружия. Японская военная разведка активизировала деятельность в районах Сибири и нашего Дальнего Востока.

После 22 июня 1941 года японские военные приготовления приобрели ещё больший размах. К осени японские войска, дислоцирующиеся во Внутренней Монголии, Маньчжурии, острове Хоккайдо, Корее, Курильских островах и на Южном Сахалине, а также значительные силы флота были подготовлены для внезапного вторжения на территорию наших дальневосточных рубежей и Сибири и ожидали только сигнала. Но сигнала не последовало.

22 июня, когда в Японии получили известия о вторжении Германии в пределы СССР, армейские и флотские Генштабы на совместной конференции пришли к единому мнению относительно двух основных направлений предстоявшей агрессии – «северного» и «южного». Это мнение военных кругов, созревшее задолго до начала войны, стало основой принятого 2 июля на имперской конференции принципиального решения о предстоявшем вступлении Японии во Вторую мировую войну и подготовке военных действий против СССР («северное направление») и против США и Англии («южное направление»).

Начальник армейского Генштаба генерал Сугияма заявил, что для подготовки Квантунской армии к вторжению на советские территории потребуется 40–50 дней. 1 июля в Риме японский посол объявил, что Япония хочет активно выступить против России, но нуждается ещё в нескольких неделях. 4 июля германский посол Отт доложил в Берлин: «Японская армия усердно готовится… к неожиданному, но не опрометчивому открытию военных действий против России, первая цель которых – захват областей на побережье. Но уже к августу 1941 года уверенность японского командования в быстрой победе Германии была поколеблена. Стойкое сопротивление советских войск срывало график наступления фашистского вермахта. В начале августа разведывательный отдел Генштаба армии доложил императорской ставке о срыве плана немецкого командования сокрушить Россию за 2–3 месяца. Японцы отмечали, что смоленская оборона задерживает немецкую армию более чем на месяц, война принимает затяжной характер. На основе этого вывода 9 августа японская ставка и правительство принимают предварительное решение о подготовке к нанесению первоочередного удара против США. Однако и в период, когда Япония вела усиленную подготовку к войне против США, работа над вторжением на нашу территорию не была прекращена. Японское командование с максимальным вниманием отслеживало ход войны на советско-германском фронте и состояние группировки наших войск на Дальнем Востоке и в Сибири, стараясь выбрать наиболее благоприятный для себя момент для нападения.

* * *

– Разрешите? – В кабинет вошёл помощник начальника управления Мальков.

– Да, – кивнул Кондратюк. – Что там?

– Телефонограмма из Москвы! – Сержант махнул красного цвета тоненькой папкой. – Только что от шифровальщиков.

– Давай.

Помощник пружинистым шагом подошёл и положил папку на зелёное сукно стола.

– Свободен.

– Есть! – Помощник крутнулся на каблуках и так же пружинисто покинул кабинет.

По привычке глянув на настенные часы, Исай Исаевич раскрыл папку, вынул листок с напечатанным на машинке текстом. Почему-то настенные часы всегда ассоциировались с Москвой, когда оттуда поступали какие-либо указания, предписания или приказы. Возможно, что такая привычка связана с телефонными разговорами с комиссаром, которые всегда проходили в одно и то же время. Вечером или поздним вечером, то есть ближе к ночи. По этому поводу Исай Исаевич задавался вопросом: в какое время комиссар госбезопасности, курирующий восточные регионы страны, звонит руководителям других управлений?

Потерев пальцами виски, он углубился в чтение полученного документа. Высшее руководство госбезопасности было уверено, что Япония не ограничится только подготовкой своих войск к войне против СССР. Генштаб японской армии ведёт активную разведывательно-диверсионную работу на территории Советского Союза в тесном контакте с гитлеровским абвером. Это свидетельствует о грубом нарушении Японией имеющегося пакта о нейтралитете. Едва Германия напала на СССР, Генштаб японской армии проявил инициативу в налаживании контактов с верховным командованием вермахта для координации антисоветской подрывной деятельности. В меморандуме верховного командования вооружёнными силами Германии сообщалось, что 4 июня 1941 года помощник японского военного атташе в Берлине полковник Ямамото сообщил начальнику второго отделения контрразведки вермахта полковнику фон Лагоузену, что Генеральный штаб Японии готов проводить антисоветскую подрывную деятельность на территории нашего Дальнего Востока, особенно со стороны Монголии и Маньчжоу-Го, и в первую очередь в зоне озера Байкал. Согласно договорённости между командованием армии Японии и вермахтом японский Генеральный штаб систематически представлял ценные разведывательные сведения о советской стороне. За прошедшие неполных восемь месяцев 1941 года через нашу границу было переправлено большое количество японских шпионов, диверсантов и контрреволюционной литературы. Только пограничными войсками было задержано при переходе границы около трёхсот японских шпионов. Японская разведка перебросила через границу Советского Союза две вооружённые банды для проведения диверсионно-террористической деятельности на нашем Дальнем Востоке. Японские войска продолжают нарушать советскую государственную границу подразделениями и в одиночку, обстреливать советскую территорию, пограничников и суда.

Прочитав текст, Исай Исаевич с минуту непрерывно смотрел на серый лист, затем вложил обратно в красные корочки.

Всё ли сделано им и товарищем Лихоносом в полной мере так, как было запланировано? Областное управление НКВД и военный отдел обкома ВКП(б) – главные организаторы и несущие ответственность за выполнение поставленной задачи. Подготовку территории области к подпольной и партизанской войне в случае временной оккупации.

Задача особой секретности. К её выполнению привлечён крайне узкий круг людей из числа военных, партийных и хозяйственных работников. На первичном закрытом совещании, которое состоялось в обкоме ВКП(б), было предложено провести авиационные облёты с целью выявления мест для оборудования секретных закладок оружия, боеприпасов и продовольствия. Второй путь – это выбор места с использованием карты местности. Третий – привлечение к этому делу опытных местных промысловиков-охотников. Остаётся и другая категория, хорошо знающая местность, имевшая опыт ещё с Гражданской войны. Это красные партизаны. Но их осталось ничтожно мало. Кто умер от болезней и ран, кто репрессирован и приговорён к вышке, кто сидит в ГУЛАГе.

– Может быть, стоит привлечь к этому кого-то из сидельцев? – Такое было высказано предложение.

– Так просто взять и вырвать осуждённого из мест заключения? Как вы это себе представляете? – был ответ на поступившее предложение. – И какова будет реакция общественности.

– В каком смысле?

– В прямом. У каждого осуждённого помимо родственников имеются близкие, друзья-товарищи, наконец, просто соседи, просто знакомые.

– И что?

– Как что? Вы действительно не понимаете?

– Что понимать-то?

– Каким общественным резонансом обернётся? Получается, что человек сидел просто так, ни за что, если его раз – и вернули из лагеря домой. За здорово живёшь, получается.

– Этак мы ни до чего не договоримся, – подвёл черту Кондратюк. – Какие есть ещё варианты? Понятно, что ни с помощью авиации, ни с помощью обычной карты нам эти вопросы не решить. Нужен конкретный человек.

– Следопыт, товарищ майор?

– Именно. Старый и опытный охотник.

– Надо думать.

– Надо. Только время не ждёт. Перечень вооружения и продовольствия уже подготовлен в необходимом объёме. Кто за это ответственный? Ещё раз прошу пройтись по табелю наличия. Речь идёт только о перечне наименований. Количество указано в закрытом списке. Понятно?

– Так точно! Итак, пулемёты Дегтярёва, винтовки Мосина, револьверы системы „наган“, пистолеты системы „Токарев-Тульский“, гранаты осколочные, патроны для всех вышеперечисленных видов вооружения, ножи финские, фляжки, котелки, крупяной концентрат, консервы тушёнка и рыбные, сгущённое молоко, сахар рафинированный, соль, галеты.

– Хорошо, – прервал доклад Исай Исаевич. – По продовольствию как бы всё ясно. Непонятно, что со взрывчаткой? С минами? Бикфордов шнур где? Те же спички? А лампы и керосин? Илья Николаевич, вы слышите?

– Ну, как же как же? Разумеется, всё есть. Это проходит по отдельному, то есть особому, списку для обеспечения разведывательно-диверсионной работы. Сейчас-сейчас. – Лихонос торопливо листал что-то в своей папке, наконец вытянул, зажав толстыми пальцами, нужную бумажку, протянул через стол Кондратюку. – Там же и радиостанции.

– Это другое дело, – задумчиво произнёс Исай Исаевич, вглядываясь в переданный ему особый список. – Радиостанции. И в телефонном, и в телеграфном режиме. Очень даже хорошо.

– Даже отлично, – подчеркнул Лихонос, вытирая лоб клетчатым носовым платком. В кабинете душно. Ему как человеку полному было тяжеловато. – Радиостанции последней, так сказать, модификации. Облегчённый вариант. Не знаю, есть ли такие уже на фронте или ещё нет?

– Вижу. Да-да, – отозвался Кондратюк. – Вот читаю их техническую характеристику. Да-да. Принято. Продолжаем дальше, товарищи. Обращаю ваше внимание, что при выборе мест закладки необходимо учитывать несколько факторов. Не пересечение с охотничьими угодьями, хотя в условиях военного времени охота запрещена и ружья у населения изъяты. Отдалённость от населённых пунктов, но одновременно и доступность.

– Товарищ старший майор, что понимается под доступностью?

– Недоступность для врага и доступность, скажем так, подпольщикам. Быстро добраться, взять необходимое, совершить акт возмездия и скрыться в тайге.

– Иначе говоря, ведение партизанской войны?

– Наверное, так понятнее будет, – согласился Исай Исаевич. – Тем более что одними диверсионными группами, то есть теми же подпольщиками, будет не обойтись. Планируется формирование партизанских отрядов на постоянной основе, оборудование таёжных лагерей, с привязкой к которым и должны быть заложены схроны.

– Товарищ майор госбезопасности, разрешите спросить? – обратился один из присутствующих.

– Спрашивайте.

– Когда всё-таки можно ожидать развития той ситуации, которую мы сейчас обсуждаем?

– Витиеватый, однако, вопрос, – усмехнулся Исай Исаевич. – Проще говоря, когда наши территории могут оказаться под оккупацией?

– Ну, примерно так.

Все молча с напряжением смотрели на главного чекиста области.

– Вопрос, конечно, непростой, – произнёс Кондратюк, внимательно вглядываясь в тревожные лица собравшихся людей разных рангов и должностей, но объединённых сейчас одной задачей, одной целью, едиными мыслями и единым желанием. – И ответить на него непросто. Никто не знает, как могут развиваться события. Японское руководство будет выжидать, исходить из той ситуации, которая у нас складывается на фронте с фашистами. Наша главная задача – выполнение постановления Государственного Комитета Обороны.

В кабинете зависла долгая тяжёлая пауза.

– Ну, так что по охотнику? – нахмурился Кондратюк.

– Есть одна кандидатура, – ответил неожиданно и как-то настороженно Лихонос.

– Что, Илья Николаевич? – удивился Кондратюк.

– Прорабатывали мы этот момент, так сказать. На всякий пожарный.

– Этот всякий пожарный и есть самый главный момент, – укоризненно, но с облегчением заметил Кондратюк. – Кто такой?

– Матвей Глушак.

– А я с ним знаком, – шепнул, наклонившись к уху Исая Исаевича, его помощник.

– Да? – Кондратюк удивлённо посмотрел на младшего лейтенанта.

Тот утвердительно кивнул в ответ…

* * *

Самое обидное было то, что начатую когда-то работу в этом направлении три года назад резко свернули. И вот, петух клюнул, всё пришлось начинать сначала…

Подготовка к партизанской войне в Советском Союзе велась с конца 1920-х годов – и по линии НКВД, и по линии военной разведки. С середины 1930-х изменилась военная доктрина. Возникла новая концепция, которая теперь стала выражаться лозунгом: „Мы будем бить врага на его территории!“ Всё – схроны, базы, конспиративные сети – всё это было ликвидировано. Из библиотек воинских частей изъята литература по партизанско-диверсионной тематике. Там всюду фигурировали фамилии Берзина, Якира и других „разоблачённых врагов народа“, которые занимались „подготовкой банд и закладкой для них оружия“.

Весной 1940 года в Москве проходило совещание Главного Военного совета, посвящённое анализу Финской кампании. На совещании присутствовал Сталин. Полковник Хаджи-Умар Мамсуров, начальник диверсионного отдела разведуправления, то есть военной разведки, в своём выступлении поднял вопрос о создании специальных частей в военных округах.

„Эти части, – сказал Мамсуров, – я должен прямо назвать, что это диверсионно-партизанские отряды, поскольку они, финны, этим путём действовали. Опыт у нас в этом направлении есть“. Но Сталин думал о другом. В своём выступлении в последний день совещания, 17 апреля, он, подводя итоги, сказал примечательную вещь, указывая на главный, по его мнению, недостаток финской армии: „Она создана и воспитана не для наступления, а для обороны, причём обороны не активной, а пассивной… Я не могу назвать такую армию современной. На что она способна и чему завидовали отдельные товарищи? На небольшие выступления, на окружение с заходом в тыл, на завалы… Все эти завалы можно свести к фокусам. Фокус – хорошее дело – хитрость, смекалка и прочее. Но на фокусе прожить невозможно. Раз обманул – зашёл в тыл, второй раз обманул, а в третий раз уже не обманешь. Не может армия отыграться на одних фокусах, она должна быть армией настоящей. Если она этого не имеет, она неполноценна…“

Сталина, конечно, занимали вопросы создания современной армии, „серьёзной артиллерии“, „хорошей авиации“.

Через семь дней после начала войны в Директиве от 29 июня 1941 года был, в частности, пункт, вскоре прозвучавший в радиовыступлении Сталина 3 июля: „В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия“.

По сути, это было началом исправления ошибки, допущенной в 1930-х, когда все приготовления к партизанской войне были свёрнуты. Следующая директива, от 18 июля, конкретизировала: „Партизанские отряды и подпольные группы должны быть обеспечены оружием, боеприпасами, деньгами и ценностями, для чего заблаговременно должны быть в надёжных местах зарыты и запрятаны необходимые запасы“.

3

Матвей Прокопьич Глушак выглядел крепким человеком. Приземистая и мощная в кости фигура. Не старила его и седина. Голубые глаза на широком русском лице, ямки в уголках рта и на крепком широком подбородке придавали его лицу выражение прямоты и добродушия.

Под стать хозяину и верный пёс Полкан. Рослый, с широкой грудью и с мускулистым лёгким телом, он казался неутомимым. Клинообразная голова с выпуклым лбом, стоячие уши и умные миндалевидные глаза придавали ему горделивое выражение.

Нынешнее сухое лето имело для деревни и свои плюсы. Благодатная пора позволила людям впрок заготовить сена. Тучные крутобокие зароды душистого разнотравья густо облепили сенокосную падь. И ниже, по долине, и выше, на буграх, высились стога сена, словно исполинские богатырские макушки. Обычно сенокосная пора начиналась с середины июля. Нынче приступили даже раньше. До середины лета дождей почти не выпадало. Нахмурится небо, наплывут тучки, покрапает – и опять светит солнце. Но влаги хватило, чтобы травостой налился к сроку. Справиться с сенокосом Матвею Прокопьичу помогла племянница Валентина. Своих детей у Глушака не было. Жены тоже. Померла ещё в двадцать девятом от малярии. Он не любил вспоминать горькую годину. Чёрной меткой она разделила его жизнь „до“ и „после“. Вдовые бабёнки в селе не прочь бы сойтись с ним, да он после смерти жены как-то сторонился чужих женщин. А мужик был справный, хозяйственный. Бригадирил в колхозе. План посевных и уборочных работ его бригада выполняла на сто и более процентов. Председатель не отпускал Глушака в только что открывшийся в области зверопромхоз, который в северо-восточных районах был представлен заготконторами. Председателю позвонили из райисполкома. Объяснили, что промысловая работа – сезонная, с поздней осени до конца зимы, а в остальное время можно по-прежнему трудиться в колхозе. Председатель сдался. Отпустил.

…Существует две категории охотников. Охотники-любители и охотники-промысловики. Промысловики занимаются охотой с целью добычи дичи или зверя по договору, согласно которому добытую пушнину и часть мяса сдают в заготовительную организацию. Охотничий промысел тяжёлый, сопряжён с большими усилиями. Чтобы им заниматься, надо жить в отрыве от цивилизованного населённого пункта, на своём становье.

Охотничий сезон длится долго, пока промысловик не выполнит обязательства по договору. Он имеет постоянный стан на месте охоты и живёт в собственном зимовье.

…С середины весны река, вспученная на середине бугром, стремительно уносила вниз серо-жёлтую воду. По течению плыли посеревшие льдины и чёрные коряжистые пни.

Летом поляна сплошь покрывалась цветами – огненными жарками, а по кромке – оранжевые саранки и густые малиновые марьины коренья. Летом на смену им приходили синие незабудки и голубые колокольчики. Под склоном протекала речка. Вода в ней светлая, лучезарная. Облизывая песчаные берега и протекая по каменистым перекатам, вода певуче струилась и журчала. А с закатом солнца таяли розовые барашки облаков, и прозрачное небо становилось нежно-сиреневым. Над тихим речным плёсом поднималась шапка тумана. От реки, вниз по долине, тянулись зыбкие белые космы. С каждой минутой они увеличивались, закрывая сопки. Вскоре вся долина затягивалась белой пеленой тумана. В призрачной дали терялась полоска угасающей зари. Вечерние сумерки сгущались.

Когда наступала осень, листва на деревьях покрывалась серебристо-золотистым цветом и, падая на землю, пахла терпкой прелью. Таёжные просторы занимают в Сибири огромные пространства. Затерянный лесной мир, где никогда не бывает человек, таит на громадных площадях в себе нечто загадочное, таинственное, непознанное и опасное. Удивительное царство хвойных деревьев. Неприветливое и достаточно мрачное впечатление производит этот сумрачный лес. Кругом поваленные стволы огромных, вывернутых бурями корней, ямы под которыми залиты грунтовыми водами, рваными клочьями развевается на ветру лишайник-бородач, на земле мягкая и влажная хвойная подушка, густо поросшая мхом. Здесь много брусники и черники, болотного багульника, грибов. Сумрачность, полумрак. Рододендрон, пахучий кустарник с яркими розовыми цветами, который в народе называют багульником.

…В начале зимы над поляной, зимовьём и руслом замерзшей реки начинал сыпать густой снег. Сначала будто нехотя, а потом обрушивался лавиной, закрывая всё вокруг белым покрывалом. К январю таёжную избушку заносило глубокими снегами, наметая ветром сугробы. Увидеть её можно было, когда из трубы, словно воткнутой с скат крыши, струился синеватый дымок. В середине первого месяца наступившего года тайга уже погружалась в морозную стужу. Трещали сучья на деревьях. На реке щёлкал, раскалываясь трещинами, лёд.

В такую пору Матвей Прокопьич наслаждался кружкой горячего брусничного настоя. Гудели привычно ноги после дневного обхода охотничьих троп. Завывал за стенами зимовья ветер. В печке из дикого камня, густо обмазанной глиной, жарко пылают лиственничные дрова.

В зимовейке два окошка. Одно впереди, другое по правой стороне. У левой и правой стен – полати. Потолок и пол из отёсанных, плотно сколоченных брёвен, сохранявших тепло в холодную погоду. Между полатями, под окошком, стоял столик с лавкой. Словом, добротное таёжное, с любовью сделанное вдали от большаков жилище.

– Что, Матвей Прокопьич, исправно сена заготовил? – спросил Ермолай, поправляя на плечах ещё не просохший дождевик. Его все на деревне, от малышни до стариков, звали Ермохой.

– На скотину хватит.

– Мы с Матрёной тоже вроде запаслись. Несколько стогов успели сметать, покуда удалось выкроить время.

– Сводки слушаешь, Матвей Прокопьич? Я каждый день к сельсовету специально шлёпаю. Постоять у столба. Послушать, чего Левитан говорит. Каждый день идут ожесточённые бои. Наши отступают. Я так кумекаю. Это ожесточённые, покуда наши основные силы не подошли, это, скорее всего, наш такой план, такая стратегия. Заманить германцев поглубже и вдарить со всех концов! Они, сволочи такие, надеялись на неожиданность, но и мы ведь не лыком шиты. Русский мужик долго заправляет, но быстро едет! Сейчас соберём силы со всех концов страны и точно врежем так, что ошмётки от германцев полетят. Били их – не добили в Первую мировую. Сейчас точно добьём. – Ермоха замолчал, яростно зачесал пятернёй седую плешь на голове. – Как думаешь, Матвей Прокопьич, к концу года управимся?

– Что? С чем? – не поняв, спросил Матвей.

– Я говорю, к концу года с германцем-нападанцем-засранцем управимся?

Соседу, видно, очень хотелось, чтобы Матвей Прокопьич что-то сказал утвердительно, согласно кивнул или как-то отреагировал в этом роде, но тот молчал. Молчал, будто не слышал вопроса соседа. Ермоха тоже замолчал, перестав тараторить. Тоже задумался о чём-то. Опустил голову, разглядывая под ногами землю. Встрепенувшись, поднял лицо, глядя на тоже задумавшегося Глушака.

С неба стал накрапывать дождик. Сопки за селом заволокло туманной проседью. Погода опять портилась.

– Слышь, Прокопьич? Может, того? – щёлкнул себе двумя пальцами по кадыку. – Самогонки? По чарке?

– Нет. Спасибо, – отказался Матвей. – Ужинать пойду. Валюха ждёт.

– Перед ужином-то маленько!

– Нет-нет! – решительно отказался от выпивки Матвей.

Ермоха опять почесал плешь, приговаривая сам себе: – Ладно, я тоже пойду. Может, Матрёна сподобится налить? С соседом без проблем бы налила, а теперь голову ломай, с какого бока к ней подкатить…

Прежде чем войти в сени, Матвей оглянулся с крыльца на удалявшегося от калитки, обходя лужи, соседа. Тот жил за несколько изб. Походка у Ермохи какая-то смешная, подпрыгивающая, будто не по земле, а по кочкам ступал. И руками размахивал, будто о чём-то рассуждая вслух сам с собой. А может, так оно и есть, потому что именно в этот момент, когда Матвей смотрел на его удаляющуюся за оградой спину, тот продолжал рассуждать, прикидывая, как у Матрёны к ужину самогоночки выцыганить. Для поднятия, так сказать, боевого духа. Ермоха всякий раз так и поступал. Раньше при возникновении острого желания выпить он признавался жене, дескать, „с устатку“. А после 22 июня тему сменил, мол, „для поднятия боевого духа“. Если Матрёна была сама не в духе, то сразу давала мужу отворот-поворот, мол, какой тебе „боевой дух, окаянный“? А если в хорошем расположении, то соглашалась, но при условии, что нальёт сама и только один раз…

– Садись, дядя Матвей, картошка стынет, – пригласила племянница к столу.

– Накладывай, сейчас только руки ополосну, – Матвей шагнул к рукомойнику, отдёрнув в углу занавеску.

– О чём с Ермохой-то калякали? – спросила Валентина, разрезая повдоль свежие огурцы и натирая их солью.

– Политинформацию мне читал, – вытирая руки насухо полотенцем, отозвался Матвей.

– Как всегда?

– Как всегда.

– Во время сенокоса его не было. Соскучился по радио. К каждому выпуску последних новостей ходит. А новости-то всё одни, – вздохнула Валентина, перебрасывая тугую рыжую косу с груди на спину.

– И не говори, – пододвигая табуретку к столу, согласился дядя. – Ермоха тоже спрашивает, когда изменится обстановка? Кто его знает, когда изменится? Только всё началось…

Валентина разложила ложки, пододвинула тарелку с крупнонарезанными ломтями ржаного хлеба. Заглянула в берестяную солонку. Посуда из бересты – величайшее изобретение русского человека.

– Груздочков бы, – раздавливая картофелину ложкой, заметила девушка. – Пойдут или нет нынче? Сейчас бы им самое время.

– Погода испортилась. Половину лета сушь простояла, теперь поливает каждый день, – отозвался дядя, глянув в окно. – К вечеру, глядишь, опять натянет. Тучи ползут с востока. Ладно хоть, с сенокосом управились. А грузди пойдут, куда они денутся? Как распогодится, так надо будет сходить за увал, глянуть. Маслят нынче сколько было, сама знаешь. И грузди будут. Подсохнет в лесу, посмотрим. В сентябре эти дожди и вовсе ни к чему. До середины октября, до Покрова, надо охотничью разведку произвести, запастись продуктами, подготовиться к промысловому сезону.

После Покрова Пресвятой Богородицы промысловики уходили в тайгу. На промысле вставали в пять-шесть утра. Готовили себе кашу, собакам заваривали муку. Утром собак кормили лишь в сильные морозы, иначе собака, не кормленная, ложилась на снег и не шла за зверем. На день охотник брал с собой „подорожник“ – кусок хлеба с маслом или салом и литровый медный котелок. К зимовью возвращались в шестом часу вечера. На улице перед зимовьём на таганке сразу же варили чай и еду собакам. Сами же начинали обдирать добытую белку. Позже готовили себе ужин и кормили собак. Собакам отдавали беличьи ободранные тушки. Ужинали плотно. Ужин состоял из солёной рыбы, мясной похлёбки с крупой или „сухарницы“ – обваренных крутым кипятком сухарей с добавлением масла. Заваривая чай, добавляли берёзовую чагу и смородиновый лист. Если днём охотник продрог или промочился в холодной воде, то вечером перед едой выпивал деревянную ложку водки, спирта или самогона с целью профилактики простуды.

Продолжительность промыслового сезона во многом зависела от капризов погоды. Если выпадал глубокий снег и ударяли морозы, то заканчивался в середине ноября. При благоприятной погоде промысел продолжался до первых чисел декабря. В „урожайный“ год охотник добывал от 150 до 300 штук белок, в плохие годы 50—100 штук. Кроме того, удавалось добыть 2–3 соболей, 5–6 лис, одного сохатого или несколько коз кабарожек. К середине декабря заканчивалось белковьё. Второй большой период охоты захватывал конец зимы и первую половину весны. Короче говоря, по снежному насту отправлялись промысловики промышлять крупного зверя – сохатых, то есть лосей, изюбрей, то есть благородных оленей. В горно-таёжной зоне вели промысел кабарги, от которой наряду с мясом и шкурой получали ценную мускусную струю…

Матвея Прокопьича одолевали мысли о предстоящем охотничьем сезоне. Огорчало лишь, что у всех изымут ружья. Капканы и плашки, петли и кулёмки можно использовать, но огнестрелы – будь добр – сдай в отделение милиции. И ничего не поделаешь – военное время.

– Несладко теперь будет селянам, – заметил Матвей Прокопьич. – Колхоз никто не отменял. Вся тяжесть легла на стариков да молодёжь. Втянулась помаленьку-то в работу?

– А куда денешься? – вздохнула Валентина. – Животинка есть-пить просит. Как же без ухода?

– Хорошо, что смогли убрать урожай. Видишь, как немец-то подгадал, ударил под самый дых в самую страду. До июля ещё как бы ничего было, но после…

– Ребят молодых почти всех мобилизовали, а в райцентре, говорят, один выпускной класс целиком добровольцами ушли. У бабки Миронихи племянник теперь воюет.

– Многие парни и пожениться-то не успели. Не знаю, к лучшему это или нет, – размышлял Матвей Прокопьич.

– К худшему, так считаю.

– Это почему?

– Осталась бы дома та, кто ждать будет.

– Ох, не знаю, не знаю, девка. А если рассудить, то для женитьбы и возраст нужен, и любовь. Вот ты сказала о выпускниках из райцентра, у них как раз возраст и не успел подоспеть. Так же, а?

– Наверное, так, – согласилась Валентина.

– Оно же, если и по части этой самой любви такая же картина.

– Ну, ты скажешь, дядя Матвей!

– Что? Что не так? Не согласна? В школе уже и чувства есть?

– И да и нет.

– Как это?

– Кто-то кому-то нравится, а кто-то нет.

– Валюха, дело прошлое, а тебе никто, что ли, не нравился?

– Отчего же? Нравился.

– А ты ему?

– Не знаю, – выдохнула Валентина и вспыхнула румянцем.

– Чего так?

– Почём я знаю, дядя Матвей?

– Ну, какие-то знаки внимания же оказывал?

– За косичку дёргал.

– Видишь? Значит, оказывал?

– Это было давно, в школе. В средних классах…

– Чувства, Валюха, иногда не имеют срока давности…

– И что с того?

– Ладно, с другого конца зайдём. Он хоть догадывался, что тебе нравится?

– Почём я знаю? Думала, вот школу окончим.

– Окончили – и теперь?

– Теперь война, – с потаённой грустью ответила Валентина.

– И где он? Неведомо?

– Неведомо. После школы уехал в техникум учиться.

– Далеко?

– В областной центр.

– Сейчас, значит, учится?

– Нет, не учится. Ушёл на фронт. Ещё в июле, как и остальные.

– Откуда знаешь?

– Знаю. На сенокосе одна из знакомых девчонок из райцентра встретилась. Она говорила, что из того техникума почти все ребята ушли… У неё там знакомый учился. Одноклассник…

– Понятно, – вздохнув, отозвался Матвей Прокопьевич. – Война всех подгребла. И школьников, и студентов, и отцов их…

– Дядя Матвей, а долго она будет идти?

– Трудно сказать. Надо привыкать к тому, чтобы ждать…

– Ой, как это?

– В жизни случается много неприятного.

– Как это? – Племянница отложила ложку, с интересом глядя на дядю.

– Ждать – неприятная вещь для человека. Не зря говорят, что хуже всего ждать или догонять. А по мне так хуже всего – это ждать. Но привыкать надо. Особенно сейчас. Ожидание поможет людям пережить это страшное время.

– Ой, как можно привыкнуть к этому ожиданию? – вздохнула племянница, ковыряя картофелину.

– И поменьше ойкать, – улыбнулся дядя. – Поменьше хмуриться, чтобы раньше времени морщин не заработать на лице.

– Больше не буду, больше не буду, – успокоила Валентина. – Сейчас чай налью.

На улице за калиткой фыркнули тормоза. Залаял Полкан.

– Машина, что ли? – удивился Матвей Прокопьич. – Глянь-ка.

Валентина оставила стаканы, шмыгнула к окну, прильнув почти щекой к холодному от сырой непогоды стеклу.

– Кажись, машина к нам подъехала. Кто бы это?

– Пойду глянуть. Откуда машина?

Вышел из сеней на крыльцо. Дождик перемежился. Капало с крыши. Полкан, присев на задние лапы, яростно лаял на калитку. За ней видны две военные фуражки.

– Полкан! Полкан! – позвал собаку Матвей Прокопьевич, спускаясь с крыльца. – Уймись! На место! На место!

– Хозяин?! – окликнул мужской голос из-за калитки.

– Иду-иду.

Глушак откинул внутреннюю щеколду, впуская во двор двоих военных. У одного, молодого на вид служивого, в петлицах два эмалевых кубаря. Тёмно-зелёная гимнастёрка, синие галифе. Хромовые сапоги. На рукавах нашивки. Лицо его показалось знакомым.

– Здравствуйте! Сержант госбезопасности Мальков, – представился молодой. – Матвей Глушак?

– Здравствуйте! Так и есть, – ответил растерянно хозяин двора, опешив от столь неожиданных визитёров.

– Да вы не пугайтесь, Матвей Прокопьевич, мы по делу, – успокоил молодой чекист. – Желательно для разговора пройти в дом, – кивнул он в сторону крыльца.

– Проходите. – Хозяин уступил дорогу.

– Нет-нет, после вас, – предложил сержант. – Ожидай, Василич, у машины, – распорядился сопровождавшему ему военному с погонами рядового на форменной гимнастёрке. По возрасту тот уже в годах.

Открыв дверь, Мальков пригнулся, уверенно переступая через высокий порог.

„Сразу видно, что этот военный из местных“, – подумала Валентина.

Вспомнился приезд прошлой весной в село землемера из города.

„Того и гляди, что или лоб расшибёшь, или ногой запнёшься“, – чертыхался тогда в сенях человек роста выше среднего, открывая дверь в жилище.

После оказалось, что землемер родом с одной из западных областей. В Сибирь попал после окончания землеустроительного техникума. Глушаку пришлось объяснять человеку, что низкие двери и высокие пороги нужны были для того, чтобы сохранить тепло. Ведь тёплый воздух поднимается вверх, а, чтобы он не покинул дом, двери делали низкими. А вот холодный воздух стелется по низу. Чтобы он не попадал в избу с улицы, пороги делали высокими.

Таковы особенности сибирских деревянных жилых построек. Ещё наличие ставен в сибирских деревнях было обязательным. Ставни защищали как от холода, так и от лихого человека. Насчёт последнего землемер поделился своими познаниями в области того, что Сибирь всегда считалась каторжным краем, куда ссылали преступников уголовных и политических со всех уголков центральной России до революции…

Валентина замерла у печки, держа в руках посудное полотенце. На столе оставался нетронутый чай в гранёных стаканах.

Дядя поспешил её успокоить: – Валюха, это по делу.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровался с ней Мальков.

– Здрасти, – ответила та, продолжая комкать в руках полотенце

– Со стола убери, – сказал ей дядя.

– А?

– Со стола, говорю, убери.

– Ага, сейчас. – Она быстренько стала прибирать на кухонном столе, звякнув, вылила чай в миску, составила одна в одну пустые тарелки, сложив ложки. Начала протирать с клеёнку маленькой тряпицей.

– Может, пока присядем? – предложил Матвей Прокопьич, показав на широкую лавку вдоль стены у окна.

– Да, собственно, разговор у нас к вам короткий, можно сказать, предварительный. Девушке желательно выйти на время.

– Валюха, поговорить нам надо.

Племянница повесила тряпочку на краешек у печки и вышла в сени.

– Матвей Прокопьевич, мы вынуждены вас пригласить к себе на собеседование по ряду вопросов, в которых вы разбираетесь. Речь идёт о вашем охотничьем опыте. Вы хорошо знаете тайгу в пределах местных населённых пунктов и можете дать ряд советов. Это всё, о чём я уполномочен вам сообщить. Более подробно вам объяснят чуть позже. В течение двух-трёх дней, а точнее, послезавтра, вам необходимо приехать в город и вот по этому адресу прибыть ровно к половине второго дня. – Мальков протянул сложенный вдвое маленький клочок бумажки. Племяннице скажете, что в скором времени организуется артель областного военно-охотничьего общества для заготовки мяса областному госпиталю для раненых. Вы ведь и так в промысловой бригаде?

– Да.

– Отлично. Продолжите свою работу. В общем, договорились?

– Договорились.

– Только, – Мальков поднял указательный палец, – прибыть по указанном адресу нужно обязательно. Я вас встречу. Ну всё. – Чекист протянул руку и пожал тяжёлую и твёрдую ладонь хозяина. – Проводите меня, а то собака там.

– Да! Конечно!

4

Надо бы крепко наругать сержанта Малькова за такую оплошность – поехать в деревню посреди бела дня на чёрном „воронке“.

– И какая легенда? – строго спросил Исай Исаевич.

– Организация промысловой артели для заготовки мяса для областного госпиталя.

– Но мне же сказали, что этот старик, как его?

– Матвей Прокопьевич Глушак.

– Что этот Глушак числится в промысловой бригаде по линии заготконторы.

– Так оно и есть, товарищ майор.

– И в чём разница теперь?

– Теперь его бригада будет добывать дикое мясо конкретно для госпиталя. В условиях военного времени вся прочая охота в тайге запрещена. Все оружейные стволы население сдаёт на хранение в милицию.

Всё понятно, но надо было как-то другим образом известить этого Глушака. Деревня есть деревня. Там столько ушей, столько глаз! Видели машину.

– Да, никто и не куркнет, товарищ майор!

– Спасибо, товарищ сержант! Успокоил! И когда он прибудет?

– Завтра. К назначенному времени.

– По адресу явки? Надеюсь, ума хватило не в само здание Управления пригласить?

– Так точно.

– А с кем он живёт? Семья есть?

– Одинок. Временно проживает у него племянница.

– Ещё родственники?

– Таковых на территории области не имеется.

– Хорошо. Пока свободен.

* * *

В 1941 году японцы планировали дойти до Омска и разделить СССР на японскую и германскую половинки. То есть там планировалась встреча с германскими войсками и разделение Советского Союза по меридиану Омска на германскую и японскую зоны оккупации. Япония готовила военно-экономический плацдарм для отторжения советского Дальнего Востока и Восточной Сибири. Была определена дата нападения Японии – 29 августа 1941 года.

Погодные условия не позволяли Японии вступить в войну после 29 августа. 29 августа – это был крайний срок. Потом распутица. При отсутствии хороших дорог в восточной части Советского Союза.

В августе 1941 года в прифронтовых областях при управлениях НКВД были созданы 4-е отделы. Их сотрудники приступили к формированию диверсионно-разведывательных групп для заброски в тыл предполагаемого противника и организации в условиях строжайшей секретности партизанских отрядов, оборудование тайников с оружием, медикаментами, радиостанциями, запасами продовольствия.

Партизанское движение всегда рассматривалось в СССР в качестве помощника Красной армии.

Склады для партизан. Это зарытые в землю тысячи единиц стрелкового вооружения, тонны боеприпасов, продовольствия и медикаментов.

Исай Исаевич досконально изучал полученные из Москвы инструкции по организации схронов. Чекистам в восточных регионах была поставлена первейшая задача именно в плане подготовки тайников на случай японской оккупации.

– Закапывание – трудоёмкий процесс, хотя это и наиболее распространённый способ, – подчёркивал Кондратюк на инструктаже ответственных за работу групп. В их составе чекисты, проверенные кадры из числа партийных и хозяйственных работников, активистов производства. – Для успеха операции жизненно важны факторы безопасности – маскировка при закладке тайника, аккуратность во время закладки и извлечения. Следует учитывать местный животный мир и защиту от него. В устройстве схрона задействовать как можно меньше людей. Скрытность и маскировка. Наиболее распространённый способ – закапывание…

Для хранения требуется герметичная ёмкость с защитой от влаги. Извлечение так же занимает время. Не всегда легко определить место тайника. Особенно, если его извлечением занимаются не те люди, которые его закладывали.

Важно, чтобы оружие не заржавело и место его хранения не было известно врагу. Все металлические части смазываются маслом. Каждая единица оружия заворачивается в промасленную тряпку, затем несколько стволов завёртывают в большую матерчатую упаковку, обвязывают верёвкой и укладывают в деревянный ящик.

Место для закапывания должно быть сухое. Боеприпасы хранятся – по их видам – отдельно друг от друга. Осветительные и сигнальные ракеты завёртывают в газеты и укладывают в деревянный ящик, пересыпанные сухими опилками. Их надо менять каждый месяц, так как эти боеприпасы очень чувствительны к влаге.

Если в бочки закладываются продовольствие и медикаменты, то их помещают на глубину больше метра, чтобы не обнаружить миноискателем или чтобы не раскопал зверь.

Нельзя допускать контакта масла с патронами. Если они долго лежат в масляной среде, то масло, имеющее очень высокую степень проникновения, попадает в гильзы и на порох, делая его непригодным.

В схроне должно быть немного горючего, нож, ложки, миски, кружки, топор, пила, молоток, верёвка и гвозди. Его не должно заливать водой.

Необходимы как минимум два подхода, то есть две дороги к месту тайника. Эти пути должны быть скрыты от посторонних глаз для безопасного подхода и ухода. Сможет ли человек, который никогда не был на этом месте, добраться до него легко и безопасно?

Снег и промерзание грунта зимой создадут дополнительные трудности. Следы людей и место раскопок на снегу при закладке и извлечении тайника будет невозможно замаскировать полностью. Поэтому при планировании устройства тайника следует учитывать фактор времени года.

При планировании нужна крупномасштабная карта. Но где её взять в 1941 году?

– Путь до схронов должен быть впечатан в головы знающих людей, – продолжал Исай Исаевич. – Один из основных моментов – это ориентиры. Требования к главному ориентиру. Он должен легко идентифицироваться именно как единственный главный ориентир. Должен быть фиксированным на местности до конца времени использования тайника. Для конкретных ориентиров привязки тайника подходят такие объекты, как небольшие, редко посещаемые мосты и дамбы, дорожные знаки и километровые столбы, водопропускные трубы под дорогами в малопосещаемых местах, запоминающиеся могилы на отдалённых кладбищах, характерные скалы и отдельные деревья.

– Товарищ майор, но эти объекты так или иначе связаны с населёнными пунктами.

– Да, это классические варианты, – согласился Исай Исаевич. – Мы же ограничены таёжной местностью. Тем не менее привязка тайника к ориентирам должна быть безукоризненно чёткой и понятной. Причём чтобы её можно было легко описать словесно. Место устройства его должно быть в равной степени доступно как закладчику, так и тому, кто будет тайник извлекать. Более подробно вы сможете ознакомиться в инструкциях.

Исай Исаевич завершил встречу с активом и поспешил вместе с помощником Мальковым на одну из конспиративных квартир, куда должен был прийти, приехав в город, Матвей Глушак.

– Место на возвышенности предпочтительнее, чем место в низине. Влажность – самая большая природная опасность для схрона. Если вблизи водоёма, то надо убедиться, что в период весеннего таяния снега оно не будет подтоплено или размыто.

– Лиственные деревья имеют развитую корневую систему, которая осложнит выкапывание земли. На склонах сопок – камень, скала, – пояснил, вступая в обсуждение, Матвей. – Идеальный грунт песок или супесь.

– Что? – переспросил Исай Исаевич.

– Супесь – это смесь глины и песка с преобладанием песка. Глину вообще надо избегать, глинистая почва в жаркое время года на открытых местах твердеет, и её тяжело копать. Да, вот ещё что. Место надо выбирать подальше от звериной тропы.

– Лучшим временем для этого мероприятия является поздняя осень. Потому что в это время появление людей, например грибников, в лесу исключено, а выпавший скорый снег укроет землю. Теперь, товарищ Глушак, самое главное. Выбор места. Крупномасштабных карт у нас нет. Имеется только такая. – Кондратюк расстелил карту одного из районов области.

– Обойдёмся и без них, – заверил Матвей. – А эта – что есть, что нет. Я могу посоветовать ту местность, которую хорошо знаю.

– Убеждены?

– Обойдёмся без карты, – повторил старик. – Надо только сперва прикинуть.

Поглаживая широкой, как лопата, ладонью колючий небритый подбородок, Матвей задумался.

– Вот листок бумаги, вот карандаш. Так, наверное, легче прикидывать? – спрашивая, предложил Исай Исаевич.

– Давайте, – согласился Матвей, пододвигаясь со стулом ближе к столу. – Сколько надо местечек-то?

– Думаю, для начала две-три точки.

– Понятно.

– Ну что, товарищ сержант? – обратился Кондратюк к помощнику. – Надо готовиться к выезду в тайгу. Когда сможем, Матвей Прокопьевич? – повернулся он к старику. Тот, наклонившись, что-то чертил на бумаге.

Оторвавшись от стола, Глушак бросил быстрый взгляд на старшего, перевёл на младшего чекиста и неожиданно поинтересовался: – А когда надо?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Тогда давайте, как обратно до дому доберусь.

– Хорошо, – одобрил сказанное Исай Исаевич. – Как закончите, – он кивнул на листок, – обсудим детали. Так, Мальков, надо подобрать состав группы, три-четыре человека. Самое главное, всё должно быть незаметно, без привлечения лишнего внимания.

– Договоримся о встрече уже в лесу, – не отрываясь от листка бумаги, уточнил охотник. – Сейчас объясню, где и как встретимся…

* * *

– Дядя Матвей, надолго уходишь в тайгу?

– Скоро промысловый сезон, надо сделать разведку. Ты же знаешь, что всегда в такое время я ухожу на несколько дней. Надо заодно и зимовьё проверить. Может, что-то подлатать придётся. Теперь наша артель будет заготавливать мясо для областного госпиталя. Идёт война, прибывают санитарными поездами с фронта раненые. В общем, Валентина, не в первый раз тебе одной на хозяйстве домашнем оставаться. Теперь ещё и в колхозе работы прибавилось. Столько мужиков в июле мобилизовали. Вижу, волнуешься?

– Сама не знаю. Так-то ничего не изменится, правда, дядя Матвей?

– А что может измениться?

– Давеча военные приезжали к нам, а потом ты в город уезжал. Зачем это?

– Как зачем? Я же тебе пояснил, что охотиться теперь можно только по специальному разрешению властей. Военное время на дворе. Все ружья будут сданы в милицию.

– Но приезжали-то не просто военные.

– А кто?

– Ну эти.

– Кто эти? Милиция, что ли?

– И не милиция, и не военные.

– Ну, тогда кто?

– Будто ты сам не знаешь?

– Если ты, Валентина, знаешь, тогда скажи.

– Кто-кто? Чекисты, вот кто!

– И почём ты знаешь, что чекисты?

– Мирониха сказывала.

– Прям так тебе и пояснила?

– Нет, это тётя Матрёна говорила.

– Запутала меня, Валентина.

– Тётя Матрёна говорила со слов Миронихи.

– А та откуда всё знает?

– Мирониха всё знает.

– Ну да, ну да, – согласился Глушак. – О чём ещё говорила Матрёна?

– Спрашивала, зачем к нам машина приезжала?

– Что ей ответила?

– Ответила, что по делам охотничьим. Скоро ведь сезон. Правильно ведь, дядя Матвей?

– Правильно, правильно, – успокоил он племянницу.

– И правда, что они по делам охотничьим приезжали? И ты потом в город ездил?

– Конечно, правда. Всё очень строго теперь. Промысловики-охотники имеют дело с оружием. Кто-то же должен за ними присматривать и контролировать? Понятно теперь?

– Теперь понятно.

– Ну ладно, мне пора, – заторопился Матвей Прокопьич, выглядывая в окно. На дворе, мотая мордой, ожидала лошадь.

– Припасы я заложила в пересумы. Кажется, ничего не забыла.

– Всё, Валюха, пора мне.

– Я провожу, дядя Матвей.

– Пойдём.

Прежде чем сесть в седло, Матвей Прокопьич приобнял племянницу.

– Ладно, ступай в дом. Ворота крепко закрой, чтобы ветром не распахнуло.

Валентина долго смотрела вслед всаднику, пока тот не скрылся за поворотом улицы по направлению к ближним сопкам.

* * *

– Вот подготовленные списки команд из красноармейцев-землекопов. – Мальков положил на стол Кондратюку тонкую красную папку.

– Так, – произнёс Исай Исаевич и пробежал глазами по фамилиям.

– Состав согласован с военным отделом обкома партии. Товарищ Лихонос тщательно выверил каждого из них на предмет неразглашения военной тайны.

– Теперь, главное, определиться хотя бы по первым двум-трём точкам для закладок. На совещании ты мне шепнул, что знаком с этим стариком.

– С Глушаком?

– Да.

– А во время встречи с ним он и виду не подал, что вы знакомы. Почему?

– Честно сказать, знакомство-то было шапочное. Мы проводили негласную проверку в заготконторе. Были одеты в гражданское. Промысловики получали боеприпасы. Там я этого Глушака и видел. Он чем-то отличался от остальных охотников. Может быть, возрастом, может быть, той уверенностью, которая от него исходила. Короче, запомнился этот старик.

– А досье его каково?

– Вполне приличное, если так можно выразиться. Воевал в Первую мировую, затем в Гражданскую.

– В Гражданскую здесь? В Сибири?

– Нет. На западных фронтах. Бывал даже под Перекопом.

– В Крыму?

– Да. В Крыму.

– Пехотинцем-конником?

– Конником.

– Рядовым?

– Не совсем.

– Как это?

– Во время ранения командира эскадрона какое-то время замещал его.

– Долго или нет?

– Этого не могу знать.

– А после войны какие сведения?

– После Гражданской вернулся сюда.

– Так он отсюда родом?

– Так точно. Отсюда.

– Из нашей области?

– Из нашей.

– Партийный?

– К сожалению, нет.

– Почему „к сожалению“?

– Потому что я подумал о том, о чём и вы.

– Интересно-интересно девки пляшут. И о чём же это я подумал?

– О том, почему бы в перспективе не задействовать этого человека в качестве руководителя партизанского отряда.

– Смотри-ка, а ведь я, действительно, об этом подумал. Буквально во время первой встречи с ним на конспиративной квартире.

– Вот видите…

– Хорошо! Этот разговор мы продолжим после твоего возвращения из тайги. Постарайтесь там застолбить эти точки с соблюдением рекомендуемых инструкций.

– Постараемся.

– По возвращении сразу на доклад с письменным рапортом. Выполнять!

– Есть! – Мальков круто развернулся на каблуках и, как всегда, пружинистым шагом вышел из кабинета начальника областного Управления НКВД.

…Поздно вечером по спецсвязи – аппарату ВЧ – Кондратюк докладывал лично куратору Наркомата НКВД о закладке первых трёх схронов.

– Да, товарищ комиссар государственной безопасности, – ответил Исай Исаевич в телефонную трубку. – Так точно, начало есть! Есть ускорить работу!

Закончив разговор с Москвой, он подошёл к сейфу, провернул ключ и вынул папку с надписью в верхнем левом углу: „Совершенно секретно“. Положив её на стол, раскрыл. Эскизы маршрутов с указанием ориентиров в том случае, если выемку будет выполнять другой человек. Рисунок должен быть понятным и простым настолько, чтобы инструкции по доступу к месту можно было передать словами без использования самого рисунка. Места схронов отмечены на топографической карте. Здесь же, в папке, находился и листок с карандашными пометками Матвея Глушака, сделанные им во время встречи с чекистами на конспиративной квартире. Внимательно просмотрев эти и другие документы, Исай Исаевич вложил все бумаги в папку и убрал в сейф.

За столом поднял телефонную трубку, попросил соединить с военным отделом обкома партии.

– Илья Николаевич? Кондратюк говорит. Что там с зарезервированным перечнем продовольствия? Утром был об этом разговор. Да? На складах всё необходимое уже завезено? Хорошо. Держите меня в курсе. Никаких заминок по поставкам быть не должно. И ещё, Илья Николаевич, необходимо добавить людей. Да-да. Землекопов. Транспорт? По-прежнему гужевой. Да, разумеется, тоже увеличить. Руководство требует ускорить работу. Всё! До связи, Илья Николаевич…

Исай Исаевич положил телефонную трубку на аппарат и нажал кнопочку вызова на тумбе под столешницей.

– Вызывали, товарищ майор?

– Проходи, Мальков. Присядь. Возвращаемся к прежней теме.

– Слушаю.

– Ты мне как-то поподробнее охарактеризуй этого Глушака Матвея Прокопьевича. Ну, скажем, как он вёл себя там, в тайге? Насколько прислушиваются к нему окружающие, насколько авторитетен он со стороны, что ли. Словом, какое у вас-то сложилось впечатление об этом человеке?

– Думаю, наделён лидерскими качествами. Ведь не зря же он в промысловой артели старшим ходил или ходит. А там охотнички тоже будь здоров, не лыком шиты. Кстати, у одного такая и фамилия.

– Какая?

– Лыков.

– И впрямь будто говорящая фамилия.

– И главное, видно, что имеет Глушак свой голос. Говорит аргументированно. Убеждённо. Поэтому сравнительно быстро удалось наметить сразу три точки для закладки.

– Мальков, а в разведку бы ты с ним пошёл?

– Неожиданный вопрос, товарищ майор.

– Пошёл бы?

– Признаться, я в разведку в своей жизни ещё не ходил.

– Мне тоже не доводилось. Ну? – Исай Исаевич пытливо смотрел на сержанта.

– Обстоятельный товарищ. Умудрённый жизнью. Наверное, пошёл бы…

– Ладно. Списками подпольных групп занимается четвёртый отдел. У Лихоноса намечены предварительные кандидатуры. Твоя задача, Мальков, максимально близко изучить все кандидатуры. Будешь как бы негласным куратором группы наших товарищей из этого отдела.

– Слушаюсь, встав со стула, вытянул руки по швам сержант.

Настенные часы пробили полночь.

– На этом всё. Отдыхать…

5

– Куда всё глядишь и глядишь? От окна не оторвать! – ворчливо спросила мужа Матрёна.

– Куда надо, туда и смотрю, – отозвался Ермоха.

– Куда надо, куда надо, – передразнила его жена и тоже подошла к окну. – Ну? И кого там выглядел. Баб вроде нет? Пусто на улице.

– У тебя только бабы на уме, – беззлобно сказал Ермоха, поправляя шторку на окне.

– Это у меня-то с чего? – хмыкнула Матрёна. – Это они у тебя всю дорогу интерес имели.

– Прямо-таки интерес. Слова какие она говорит!

– Не так, что ли? С молодости ещё.

– Так это с молодости, – согласился Ермоха. – А сейчас другое дело.

– Дело другое, а мечты те же.

– О чём ты балаболишь? Какие, к шутам, мечты?

– Сам знаешь, какие. В голову тебе не залезешь, но жизнь прожили, я тебя насквозь знаю. И чего думаешь, и чего хочешь.

– В том-то и дело, Матрёна, что жизнь прожили. Девок вырастили, в люди вывели. Обе выучились на фельдшериц. Давно не виделись. Соскучилась я по ним.

– Я тоже соскучился. – Ермоха обнял жену за полные плечи. – Им теперь там, в госпитале, дел невпроворот.

– И то правда, – вздохнув, согласилась она, освобождаясь от рук мужа. – А чего такие нежности вдруг? Чего заластился? Вроде не с похмелья…

– Только с похмелья и можно обняться? Чтобы налила стакашек?

– А всё же кого там высматривал-то?

– Матвей проехал на кобыле.

– Куда?

– Знамо, куда. Поди в тайгу на разведку собрался с утра пораньше.

– Говорят, ружья у охотников отберут.

– Кто говорит?

– В сельпо говорили бабы.

– И кто отберёт?

– Власти, конечно.

– Кому они помешали?

– Кто?

– Охотники.

– Не они помешали, а ружья.

– А ружья при чём?

– Бабы говорили, что с милиции приедут отбирать. Вспомнила! Давеча-то к Матвею приезжали.

– К Глушаку?

– Кто у нас Матвей, если не Глушак? К нему, конечно. Мирониха видела. Прямо к калитке машина чёрная подъехала, и вылезли из неё два военных в фуражках со звёздочками.

– Ты смотри-ка! – встрепенулся Ермоха. – И Мирониха видела, что военные с ружьём Матвеевским выходили со двора?

– Этого Мирониха не видела. Ушла с улицы в дом от греха подальше.

– Погоди, так это, наверное, не военные, а милиция? Те тоже в форме?

– Нет, у Миронихиной сватьи племянник в городе в милиции служит.

– И что?

– У милиционеров форма другая. Эти, которые приезжали, военные. У них зелёные гимнастёрки и синие галифе. И на рукавах нашивки.

– Нашивки? – удивился Ермоха. – Какие нашивки?

– Не знаю. Не я же видела ту машину с приезжими, а Мирониха. А какие нашивки-то, Ермолай?

– Военные так просто на легковых автомобилях по деревням не разъезжают, – продолжал рассуждать тот.

– Тебя не поймёшь. Не милиционеры, не военные. Тогда кто они?

– Кто-кто? Конь в пальто, – понижая голос и почему-то поглядев на входную дверь, отозвался Ермоха. – Остаётся, что органы.

– Кто? – переспросила Матрёна.

– Органы, что до войны по ночам на „воронках“ ездили, – почти шёпотом пояснил Ермоха и опять скосил глаза на входную дверь.

– Да что ты говоришь? – ужаснулась Матрёна, приседая на табуретку. – Они самые? – Она указала вверх на потолок большим пальцем.

Ермоха молча кивнул. Затем резко встал с места, подошёл к окну и зачем-то задёрнул полностью шторку. Обернулся к жене, о чём-то задумываясь.

– Что? Что, Ермолай?

Тот мрачно усмехнулся и неопределённо произнёс, обращаясь к жене:

– А тогда зачем же сегодня Глушак в тайгу собрался, если у него ружьё изъяли? А, Матрёна?

Та пожала плечами, не сводя настороженного взгляда с мужа.

– Зачем поехал в тайгу, если охоту теперь запретили? – повторил в поисках внутреннего ответа Ермоха, но ответа он найти не мог. А Матрёна вообще теперь пребывала в полной растерянности. Одна мысль у неё напирала на другую и в итоге в голове образовалась каша.

– Если только у одного Глушака забрали ружьё, то почему у других нет? Не один же Глушак в деревне охотой промышляет? Мирониха, значит, не видела, что машина к другим подъезжала?

– Может, и подъезжала, деревня-то у нас не с кулачок. Может, на другом конце к другим тоже эти, в фуражках, наведывались?

– Может, – согласился Ермоха. – Только самых заядлых охотников-то мобилизовали. Сейчас и Чистохин, и Лыков, и Козлов далеко отсюда.

– Они-то далеко, а ружья? – сказала Матрёна.

– Окромя Миронихи, никто ничего не говорил? Вот ведь загадал загадку Глушак, – допытывался Ермоха. Он почему-то вдруг перестал называть соседа по улице Прокопьичем, официально перешёл на фамилию.

– Никто, – подтвердила Матрёна.

– Дела. – Ермоха по привычке яростно почесал плешь на голове. – Тогда получается, что никто у него ружья и не изымал? Тогда зачем же эти приезжали? Вальку бы расспросить, а, Матрёна?

– Нет, Ермолай. Лучше носа не совать… Потом всё равно узнаем. Вернётся, сам у него и спросишь. А лучше молчать. Я же говорю, лучше носа не совать…

Супруги с минуту помолчали.

– Ладно, пора за свои дела приниматься, – нарушила молчание Матрёна.

– Пора, – согласился Ермоха. – Пойду коровник почищу. Вари обед.

– Ты мне картошки подкопай на щи. Сырая земля-то. И когда теперь копать огород будем с этими дождями?

– Ты про свой огород теперь, Матрёна, забудь. На колхозном поле грязи по колено. Сначала там картоху надо вытаскивать. Бригадир сказал давеча, что, как маленько распогодится, так и всем миром надо навалиться. Что? Что, Матрёна, рот закрыла-то? Ещё не привыкла?

– Не привыкла я, Ермолай. – Она вдруг безвольно присела на табуретку и утёрла посудным полотенцем вдруг повлажневшие глаза.

Ермоха в полунадетом дождевике подошёл, наклонился, тронул за плечо жену.

– Ничего, мать, привыкнем, переживём.

– Переживём, если не помрём. – Матрёна опять утёрла глаза полотенцем. – Ой, посудное же!

– Не помрём, Матрёна Ивановна, не помрём.

– Ладно. Иди уже. Мне скоро тоже бежать на вечернюю дойку…

* * *

– Видел Вальку? – спросила у мужа вечером Матрёна.

– Где с ней видеться-то? – буркнул тот в ответ.

– Ходил же к столбу последние новости слушать?

– И что с того?

– И Матвея не видать…

– Глушака-то?

– А кого ж ещё? А чего ты, Ермолай, вдруг перестал его по имени называть? Строго теперь по фамилии кличешь.

– А с чего ты меня строго Ермолаем стала звать?

– С чего? С чего? С того, что не век же тебе Ермохой быть? Все тебя в селе так называют.

– Так и ты меня завсегда Ермоха-Ермоха…

– Ну, конечно, завсегда! Скажешь тоже.

– Не так, что ли?

– Не бреши. По молодости в Ермолашах ходил. Не помнишь?

– Что-то не припомню, – опять зачесал голову Ермоха.

– Поменьше бы в стакашек с самогоном заглядывал, так и память бы на месте была. Растворилась твоя память в этой самогонке.

– Ну, разворчалась на ровном месте, – фыркнул Ермоха. – Муж у неё, оказывается, пьяница. Вот те раз. Вот, когда карты открываются…

– Ладно, может, я пошутила?

– Пошутила она.

– Не обижайся. На обиженных воду возят.

– Ага. Кто-то кого-то на шее возит и терпит.

– Это ты кого сейчас подразумеваешь?

– Есть личности.

– На меня намекаешь? Ну, спасибо, что хоть жена его личность. – Матрёна улыбнулась и поклонилась мужу. – Ладно, хорош придуриваться. За водой, действительно, надо идти. Кадушка почти пустая. Бери вёдра с коромыслом и дуй. За весь день у него времени не нашлось.

– Ты бы сказала.

– Сам не видишь, что кадушка скоро пересохнет.

– Иди уже. Я пока чай поставлю. Полдничать будем.

– Так ужин скоро.

– Чай-то не пили.

– Ставь, я пошёл. Может, Валька встретится? А Глушака не видать. Как уехал, так ещё не возвращался.

– Увидели бы.

– Конечно, увидели бы. Другой дорогой не проехал бы. Зимовьё, поди, ремонтирует. Сезон скоро. До Покрова совсем ничего.

– Ага, ничего! Картоха ещё не копана. Весь сентябрь, почитай, впереди…

– Куда она денется, картоха эта? Выкопаем. И сентябрь пролетит. Зима не за горами. К зиме-то, может, и обратно немца погоним, а, Матрёна? – остановился на пороге у двери в сени Ермоха.

– Кто ж его знает? Как мобилизовали, считай, по июлю мужиков, так до сих пор ни от кого ни слуху ни духу.

– Ни от кого никаких вестей?

– Ни от кого, – покачала головой Матрёна. – Было бы, так бабы в магазине сказали.

– Это сколько же наших уехало?

– Почитай, через двор.

– Напишут, поди. Почта полевая – дело долгое. Война вона где громыхает, а мы вона где живём. Письмам через всю страну идти…

– Давеча новости со столба у сельсовета слушал.

– Ну?

– Чего хоть нового? Бьют наши фашистов?

– Бьют, Матрёна. Только перья от них летят.

– Побыстрее бы уж общипать этого ирода Гитлера.

– Вот и я говорю, может, к Новому году попрём? У Глушака мнение спрашивал.

– Когда?

– Да разговаривали после сенокоса.

– И что говорит Матвей-то?

– Что говорит? Что говорит? Ничего не говорит. Не знает он.

– Откуда ему знать? Ни он не знает, ни мы не знаем. Никто не знает.

– А как думаешь, Матрёна, Сталин знает?

– А ты пойди спроси у него.

– Я серьёзно, Матрёна.

– Конечно, знает. Он знает всё, что нам, простым смертным, знать пока не полагается.

– Вот и я разумею, что Сталин знает. А если он знает, то особенно и переживать поди не надо? Как думаешь, Матрёна?

– Как не переживать? Вон сколько людей в июле на войну уехало. Только с одних нас полдеревни, а со всей страны? Представить страшно…

* * *

…В первые военные месяцы поля опустели. На фронт забрали главных работников – мужчин, а также технику и лошадей. Молодёжь мобилизовали на оборонные предприятия. Не хватало трактористов, комбайнёров и других специалистов. Вся тяжесть сельскохозяйственных работ легла на плечи женщин, стариков и детей. В этих условиях руководство делало всё возможное, чтобы обеспечить уборку и сдачу хлеба. Не случайно на страницах газет агропромышленная тема была основной. В июле 1941 года обком ВКП(б) обязал местные органы власти привлечь к проведению сельскохозяйственных работ все трудоспособное население, включая домохозяек и школьников. В таких чрезвычайных условиях своевременно убрать урожай 1941-го и подготовить землю под посевы следующего года не удалось. Началось сокращение возделываемых площадей, уменьшилось поголовье скота, резко снизилась урожайность.

– Слышь, Матрёна, – с порога известил жену Ермоха, вернувшись с собрания колхозного актива, – курсы механизаторов открываются.

– Когда? Где?

– Буквально на днях. При машинно-тракторных станциях. Председатель сказал, что для исправления ситуации решено усилить подготовку механизаторских кадров.

– И сколько будут учить?

– Трёхмесячные курсы без отрыва от работы.

– Понятное дело. Вон сколько народу забрали на войну.

– Был бы помоложе, тоже записался, – скороговоркой сообщил доверительно Ермоха.

– Чего?

– Тоже, говорю, записался бы. Председатель был на совещании в районе. Говорит, запись по хозяйствам идёт полным ходом. И на трактористов, и на комбайнёров. Говорит, что много женщин идут.

– Вот с этого бы и начинал: „много женщин“, – недовольно передразнила Матрёна, сделав акцент на последних словах мужа.

– Ну, едрёный корень. Кто о чём, а вшивый о бане, – с долей обиды в голосе ответил Ермоха.

– Вот-вот, „кто о чём“, – совсем беззлобно съязвила Матрёна.

– Да, мать, теперь в основном на бабах да ребятишках и будет держаться деревня, – серьёзно и без всяких намёков на шутки, – отозвался после долгой повисшей в тишине паузы Ермоха. Он сидел на табурете и смотрел в окно, за которым вились в воздухе первые снежинки.

– Да уж, – согласилась Матрёна, со вздохом тоже присаживаясь на табурет у стола. – С Миронихой давеча виделась. Говорит, в городе ввели продовольственные карточки на хлеб и сахар.

– Откуда она узнала?

– Так невестка-то в городе у неё. Письмо прислала.

– А-а-а, – понимающе протянул Ермоха. – Чего ещё рассказывает? Скоро, мол, наверное, карточная система распространится на мясо и рыбу, крупу и макароны.

– На всех, что ли, одинаково? Под одну гребёнку?

– Нет. Мирониха пояснила, что на четыре, как его?

– Что как его?

– Да слово запамятовала. А, вспомнила, категории. Четыре категории.

– И кого же это на кого поделили?

– Значит, на рабочих, на итээр, на служащих и на детей, то есть иждивенцев.

– Итээр – это, кажись, инженеры и техники?

– Да, Мирониха так и сказала.

– Невестка-то к каким относится?

– В райисполкоме работает. На машинке печатает.

– Понятно. Это служащая, – заметил Ермоха. – А зять где?

– Так призвали его. Ещё в июле. По массовой мобилизации.

– Это понятно. Работал где?

– Там же, где и жена. Шоферил он там.

– Понятно.

Опять на кухне повисла пауза.

– Что в городе, что в деревне совсем несладко теперь будет, – тревожно заметила Матрёна.

– Какие уж тут сладости? Те же трудодни взять. До войны и то не сахар с ними был, а теперь? Как на них будем выживать? А выживать, Матрёна, надо. Нас хоть здесь не бомбят, не оккупируют, как на западе. В тылу всё равно полегче, чем там, так что скулить вроде как и грешно…

* * *

Ещё до войны для колхозников был введён обязательный минимум выработки трудодней. В то же время упала реальная зарплата работников сельского хозяйства. Снизились размеры выдачи на колхозный трудодень. Незадолго до войны, в январе 1941 года, постановлением Советского правительства и Центрального Комитета ВКП(б) была введена дополнительная оплата труда натурой или деньгами за перевыполнение планов в полеводстве и животноводстве. Это, конечно, материально заинтересовывало колхозников, но часто было так, что и на обычный трудодень нечего было выдавать, не говоря уже о дополнительной оплате.

Крестьянин был вынужден, уменьшая свои потребности, продавать на городском рынке продукты сельского хозяйства и приобретать там самое необходимое: соль, спички, керосин, мыло, одежду, обувь, предметы домашнего обихода, а чаще всего крестьяне шли на прямой обмен продовольствия на промтовары. В военные годы захирела потребительская кооперация, сократилось и число сельмагов.

Трудодень не равнялся дневной смене. В зависимости от сложности работ за смену колхозник мог получить полтора или даже два трудодня. В течение года каждый „набирал“ определенное количество трудодней: частично за них выдавали денежный аванс или продукты в течение года, а остатки закрывали по итогам расчёта с государством. При получении аванса многие крестьяне „перебирали“ и в итоге оставались должны колхозу. Полный расчёт производился только при условии, что колхоз выполнил госплан. Если нет – то и колхозники в конце года ничего не получали. Каждая заработанная „палочка“ вносилась в книжку колхозника, а общее количество выработанных всеми трудодней фиксировалось в колхозной книге учёта. На основании записей в конце года натуральные остатки и деньги от реализованной продукции колхоз распределял согласно выработанным трудодням между колхозниками.

Особенно тяжело сибирякам пришлось в первые месяцы войны, ведь необходимо было работать в совершенно ином темпе, перестраиваясь на военный лад. Мобилизация материальных и трудовых ресурсов в сельском хозяйстве на обеспечение потребностей армии и городов, эвакуация скота и имущества в глубинные районы страны, увеличение посевов зерна, картофеля и овощей, а также технических культур в восточных районах, организация подсобных хозяйств при предприятиях, увеличение минимума трудодней – такие сложнейшие требования были изложены 3 июля 1941 года И.В. Сталиным по радио.

6

…Матвей вернулся из тайги затемно. Валентина давно прибрала подоила корову, бросила ей и бычку с телёнком по навильнику сена. Сварила ужин, но ещё не садилась. Начало сентября. Погода пасмурная. Темнеет раньше. За окошком весело взвизгнул Полкан.

– Дядя приехал! – радостно воскликнула Валентина и, накинув на плечи полушалок, выскочила в сени. Сдёрнула с петли массивный крючок, распахивая дощатую дверь. А по ступенькам крыльца подымался Матвей. Вслед ему фыркнул во дворе конь.

– Не ждала?

– Как же? Конечно, но уж думала, завтра-то точно вернёшься, дядя Матвей.

– Вот и я говорю, что по темноте-то, мол, навряд ли, – объяснял он. – Ты, Валюха, коня под навес переведи.

– Расседлать?

– Я уже расседлал. Сена охапку кинь.

– А воды?

– Давеча в реке напоил.

– Ага. Я мигом. И ужинать будем. Картошки нажарила с зелёным луком и салом, но сама ещё не ела.

– Отчего же?

– Не хотелось. Не проголодалась. Полдничала поздно.

Матвей Прокопьич повесил в сенях на гвоздик отощавший вещмешок и скинул дождевик. В кухоньке вкусно пахло жареной картошкой. Вернулась с улицы Валентина.

– Какие новости, пока меня не было? – споласкивая лицо у рукомойника в углу кухоньки, разделённой от горницы дощатой перегородкой, поинтересовался дядя.

– Ничего нового, – хозяйничая у печки, ответила девушка.

– С Ермохой не виделась?

– Нет. А что?

– Как это он до сих пор не спросил, куда я поехал на коне?

– Так, может, он и не знает? Или знает? Если бы мы виделись, поди бы спросил. Любопытный до чего этот Ермоха, я не могу.

– Ну, ладно. Давай, что ли, ужинать. Чую вкусную картошку.

– Ага, – согласилась Валентина, подцепив железной рогатинкой тяжёлую чёрную сковороду. Поставила на подставку посреди стола. Вынула из настенного шкафчика хлеб. Откинув крышку подполья, достала крынку с холодным молоком.

– Ты, дядя Матвей, сам расскажи, что там и как в лесу-то? Как зимовейка?

– В порядке простояла весну и всё лето. Только крышу пришлось берестой подлатать. Дверь покосило.

– От чего?

– От дождей плахи в проёме разбухли, дверь и покосило. Вроде лето сухое было. Дожди зарядили только с половины августа. Эту непогоду не понять. Тучки над тем местом постоянно вились, сама же знаешь, когда с сенокосом управлялись. В деревне осадков нет, а за речкой полосой. Всяко бывает.

– Бывает, – согласилась Валька. – С девчонками как-то в дождь купались. Пришли на речку, солнце светит напропалую. Потом откуда что принесло. Закапало-закапало. Тёплый такой дождик. А домой вернулись с речки, крыши-то сухие.

Она налила по стаканам молоко, подала вилки.

– Хватило продуктов-то?

– Как раз угадала положить.

– Завтра щей наварю со свежей капустой. Кочаны, правда, нынче не очень. Воды с речки на полив не натаскаешься, – с сожалением заметила девушка.

– Какая уродилась, такая и пригодилась, – успокоил её Матвей, запивая картошку молоком.

– Начинать надо копать картошку. В эти дни люди дома урывками копали.

– Как в колхозе дела? Успеваете?

– Куда денешься? С бабами, как белки в колесе крутимся.

– Картошка, капуста, огурцы будут – уже, считай, неголодная зима грядёт, – тихо произнёс Матвей. – В деревнях к тому же скотина домашняя. А вот городу труднее…

– Ну и хлеб, – добавила к перечисленному Валентина.

– Насчёт хлеба не знаю, – покачал головой Матвей Прокопьич.

– Это как? – опуская вилку, насторожилась девушка.

– Наверное, поставки муки сократят.

– И, значит, хлеба будет меньше? И городу совсем туго?..

– Значит, меньше. На западе уборочную перечеркнула война. Сибирь будет отправлять всё, что сможет. Фронт надо кормить. Без крепкого тыла фронта не бывает. И победы тоже, – после короткого раздумья произнёс дядя, оставляя пустой стакан в сторону.

– Ещё молока налить?

– Нет, лучше горячего чаю.

– Сейчас.

На раскалённой плите тоненько сипел паром чайник.

– Погода устоялась. Может, завтра и начнём копать? Вернее, с утра и начну.

– Начинай, а я после фермы помогу. Скоро бабье лето, так что самая пора, – согласилась Валентина. – Бывало, до войны-то люди, глядя один на другого, копают картошку, тянут её из размокшей земли, а потом раз – и бабье лето. Солнце, теплынь. – Она налила чай. Достала из шкафчика блюдце с колотыми кусочками сахара-рафинада.

– Дядя Матвей, можно спросить? – пододвигая заварник со свежим чаем, молвила Валентина.

– Ну?

– А в Первую мировую войну всё так же было?..

– В Первую мировую? – с удивлением переспросил он.

– Ага.

– Я не знаю, как и что сейчас на фронте, я ведь не там, а здесь. Наверное, так же страшно солдатам, как и тогда.

– А тогда страшно было? Очень?

– Ох, Валюха, не то слово.

– Ну, что-нибудь расскажи, дядя Матвей.

– Столько времени прошло…

– Ничего не запомнилось?

– Как же не запомнилось. Война – это такая штука, что её трудно забыть. Не стереть её из памяти.

– Ну, вот же…

– В июле шестнадцатого года немцы предприняли газовую атаку. Противогазы имелись, но, надев их, солдаты перестали слышать команды. Когда немцы полезли на штурм, началась неразбериха и паника. Тогда наш полковник снял маску и начал отдавать приказания. Его примеру последовали офицеры. Паника улеглась, атаку отбили. Большинство солдат уцелело.

– А что стало с офицерами?

– Отравились и погибли…

– И не смогли спасти?

– Газ, Валюха, такое подлейшее оружие, что не приведи господь. Однажды я приковылял на полковой перевязочный пункт. Чиркнуло скользом пулей в руку. А на соседней позиции, где-то в километре-двух от нас, немец опять атаковал газом. Привезли с позиции огромное количество людей, отравленных удушливыми газами. Весь госпиталь был переполнен этими несчастными страдальцами, которые, страшно хрипя, бросались во все стороны, ища спасения. Просили пить, положить на голову холодный компресс. Им дают и то, и другое, делают уколы, но, видно, ничего не помогает. Против моей койки лежал один такой отравленный. Мечется из стороны в сторону. Сделали несколько уколов, давали пить, но он всё кричит и молит о помощи. Подошла сестра, посадила его на койке, но он не может сидеть, а она не может удержать его. Подошёл фельдшер. Стал делать укол, да толку-то? Изо рта пена. Стал корчиться. Сестра заплакала. Пришли санитары, завернули мертвого в простыню и унесли на носилках. С утра и до трёх часов дня, покуда я ждал отправления, из нашей палаты вынесли десять человек мёртвых.

– Страшно, – прошептала Валентина.

– Конечно, страшно…

– Дядя Матвей, а женщины были на войне?

– Встречались. Воевали наравне с мужиками. Помню одну. Кажется, из Ставрополья родом. Имя редкое – Римма, а фамилия частая – Иванова. Говорили, что она окончила гимназию, стала учительницей. Но с началом войны прошла курсы медсестёр и отправилась на фронт. В госпитале остаться не захотела, ушла на передовую. Говорили, что родители тревожились, уговаривали вернуться.

– А она?

– Отвечала родителям в письмах, что перевязочный пункт не подвергается обстрелу. Она выносила раненых под огнём. Однажды при отходе даже приняла командование группой солдат. Была награждена солдатским Георгием IV степени и двумя георгиевскими медалями. Солдаты в ней души не чаяли, считали своим главным талисманом и называли „святой Риммой“.

– Что же с ней дальше было?

– Этого я не знаю.

– Интересно как, дядя Матвей. Ещё что-нибудь расскажи.

– Всего рассказать – не пересказать. Да и хватит, поди, о той войне. Теперь вот другая заполыхала…

…Что мог ещё рассказать своей племяннице старый вояка Первой мировой Матвей Глушак? О том, что нужно провести один день и одну ночь на фронте в морозную погоду, чтобы оценить, что переносят люди в окопах? А если прибавить к резкому холоду и сырому ветру усталость от постоянной бдительности, не говоря уже об истощении в бою?

Кто не был здесь, тот не может представить себе все те ужасы, которые несёт с собою настоящая война. От грохота орудий и ружейной пальбы нельзя слышать друг друга. Снаряды летят непрерывно днём и ночью с визгом и воем, торжествуя свою победу над цивилизацией ХХ века. Жизнь солдата на войне – это жизнь крота или ежа. Только ночью он может сравнительно безопасно вылезать из своей норы, сходить за водой, получить порцию. Спать приходится мало: за выстрелами и грохотом сон превращается в какую-то полудремоту, когда и спишь, и слышишь всё. Нервы напрягаются до последней возможности, как от положения, так и от лишений всякого рода. Раздеваться и разуваться не приходится по месяцу и более. Вши вырастают поразительной величины, и одни они приносят человеку массу постоянных мучений. Про то, что приходится не есть, не пить, не спать и т. д., и говорить нечего – это обычное явление. Кто был на войне, участвовал в ней, тот мог понять, какое это великое зло. Люди должны стремиться к тому, чтобы уничтожить её.

В течение трёх недель были непрерывные морозы. У солдат, кроме их обычных шинелей, ничего тёплого не было. Масса выбывали из строя совершенно здоровые, но с отмороженными руками и ногами. Конечно, предвидеть, что зимой бывают холода, было всегда можно; поэтому нельзя найти никакого оправдания интендантству, что оно своевременно не снабдило частей тёплыми вещами. Сон, несмотря на самую большую усталость, при таких условиях на холоде почти невозможен, поэтому нельзя смотреть на нашу пехоту иначе, как на мучеников первых времён христианства. Хуже всего то, что в окопах нельзя совсем двигаться, так как всякому высунувшемуся хоть на мгновенье грозит неприятельская пуля, а окопы у нас неглубокие, так как они рылись в мёрзлой земле под неприятельским огнём.

7

Приморской операцией, последней крупной операцией Гражданской войны, руководил главнокомандующий Народно-революционной армии и военный министр Дальневосточной Республики Иероним Петрович Уборевич. В Читу Уборевич приехал в августе 1922 года. Ему было двадцать шесть лет. После окончания артиллерийского училища в 1916 году в звании подпоручика участвовал в войне с германцами. В годы Гражданской войны вырос с должности командира отряда до командующего армией, имел три ордена Красного Знамени. Перед приездом в ДРА командовал 5-й армией и войсками Восточно-Сибирского военного округа в Иркутске. 19 октября 1922 года 1-я Забайкальская дивизия вышла на ближайшие подступы к Владивостоку. Рабочие и служащие города начали всеобщую забастовку, требуя от японских интервентов пропустить НРА. Японское командование было вынуждено подписать соглашение о выводе своей армии с Дальнего Востока. 25 октября в 16 часов 25 минут войска Народно-революционной армии и отряды красных партизан вступили во Владивосток. Главком И.П. Уборевич получил письмо: „Его Превосходительству Главнокомандующему Читинской армией Уборевичу. К несчастью, мне пришлось с Вами свидеться друг против друга с оружием в руках, о чём я очень жалел, но, к счастью, по Вашему высоко справедливому и своевременному распоряжению этого удалось избежать и мирно расстаться, что я считаю большим счастьем для обоих государств и армий, и будет залогом будущего дружественного отношения, открываемого в скором будущем, и с тем вместе желаю Вам всего наилучшего. Владивосток. Главнокомандующий японскими войсками генерал Тачибана“.

Японские генералы не сдержали своего слова. Вместо „дружественных отношений“ они через десять лет вывели свою Квантунскую армию на границы Дальнего Востока и Забайкалья, мечтая скрестить мечи с Россией для достижения мирового господства.

* * *

В начале 1941 года органы НКВД подверглись реорганизации. Указом Президиума Верхового Совета СССР от 3 февраля 1941 года НКВД был разделён на Народный комиссариат внутренних дел под руководством Берии и Народный комиссариат государственной безопасности СССР под руководством Меркулова. Нет сомнения в том, что это было совершенно правильное решение. Жаль, что его выполнение нанесло серьёзный ущерб подготовке органов государственной безопасности к грядущей войне. Хотя сроки реорганизации и были установлены жёсткие, они на практике несколько затянулись. Вместо быстрейшего проведения необходимых мобилизационных мероприятий, ориентированных на военное время, активную подготовку органов госбезопасности, внутренних дел и военной контрразведки к работе в условиях войны, много времени ушло на разного рода мероприятия, связанные с передачей зданий, помещений, дел, архивов. Руководящие и оперативные работники органов госбезопасности отвлекались от выполнения основных функций по организации эффективной агентурно-оперативной деятельности, исправления в ней существенных недостатков и упущений, особенно в области укрепления социалистической законности. Люди есть люди, и, не зная, в какой системе они будут находиться, переставали работать в полную силу.

В связи с переходом от мирного времени на военные условия работы указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июля 1941 года НКВД и НКГБ были объединены в единый Народный комиссариат внутренних дел. Наркомом был назначен Лаврентий Павлович Берия, его заместителем Всеволод Николаевич Меркулов.

* * *

21 июня 1941 года, когда в городе подходил к концу тёплый летний вечер, Кондратюку по телефону правительственной связи позвонили из 2-го – контрразведывательного – управления Наркомата государственной безопасности и поинтересовались обстановкой на границе и за кордоном. Получив информацию о том, что никаких тревожных изменений пока не зафиксировано, москвичи предупредили майора госбезопасности о необходимости быть этой ночью и завтра, в воскресенье, дома или в управлении. Доверительно сообщили, что из-за осложнений на западной границе руководящий состав наркомата перешёл на казарменное положение и самую короткую ночь будет находиться на рабочих местах. Ни в Центре, ни на местах ещё не знали о поступлении 21 июня в 13 часов по берлинскому времени (в Москве было 14 часов) сигнала „Дортмунд“ в германские войска, сосредоточенные у границ с СССР. Сигнал означал, что наступление на Россию начнётся 22 июня в 3 часа 30 минут и германским войскам можно приступать к открытому выполнению секретных приказов о боевых действиях. До начала операции „Барбаросса“ оставались считаные часы. В строжайшей секретности шла подготовка к этой операции, начавшаяся после подписания Гитлером 18 декабря 1940 года директивы № 21 (план „Барбаросса“).

Кондратюк помнил и приказ НКВД от 18 декабря 1940 года, доводивший решение Совета Народных Комиссаров СССР о задержке увольнения в пограничных войсках НКВД сроком на один год семи тысяч человек рядового и младшего начальствующего состава, заканчивающего к 1 января 1941 года трёхлетнюю службу. Они направлялись для усиления охраны западной границы.

Исай Исаевич понимал, что на западе страны увеличивается угроза войны и, несмотря на усиление японской Квантунской армии в Маньчжурии и постоянные провокации японских спецслужб на забайкальских и дальневосточных границах, по распоряжению Наркомата обороны в мае 1941 года началась передислокация в Белоруссию 16-й армии, сформированной год назад в Сибири. Чекисты обеспечивали секретность и безопасность перевозок подразделений армии по железной дороге. Воскресный день 22 июня в городе был солнечным и жарким. Многие горожане купались и загорали на речке.

Во втором часу дня по местному времени из наркомата по телефону проинформировали Кондратюка о встрече наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с германским послом в Москве Шуленбургом, которая произошла в 5 часов 30 минут московского времени. Посол сделал заявление о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной армии у восточной германской границы. Исай Исаевич позвонил в обком ВКП(б). Илья Николаевич Лихонос ответил, что получена аналогичная информация из ЦК. Обкому предложили начать осуществление мероприятий, намеченных на военное время, но запретили делать публичные заявления о начале войны до выступления по радио В.М. Молотова, которое ожидается в 12 часов московского утра. В 9 часов 10 минут московского времени из НКГБ последовала подписанная наркомом В.Н. Меркуловым шифротелеграмма с директивой № 127 „О мероприятиях органов госбезопасности в связи с начавшимися военными действиями с Германией“. Она состояли из пяти пунктов, кратко излагавших перечень первоочередных мероприятий. Ко времени расшифровки телеграммы в Управление собрались большинство работников, поднятых по тревоге, многие из них были на стадионе „Динамо“. В глубокой тишине они прослушали по радио выступление заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров СССР и одновременно народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова.

Кондратюк зачитал свой первый в военное время приказ: „Сегодня, 22 июня 1941 года, германские войска напали на мирное население городов Советского Союза. В связи с возникновением войны Германии с СССР приказываю: 1 Весь личный состав Управления НКГБ и его периферийных органов, находящийся в отпусках, из отпусков отозвать и обратить к исполнению своих обязанностей. 2. Всему личному составу Управления НКГБ и его периферийных органов запретить отлучку вне служебного времени за пределы черты города и места дислокаций окружного отдела, межрайотдела, межрайотделений, райотделений, оперативных отделений НКГБ без ведома начальников отделов и указанных органов. 3. Запретить отделу кадров предоставление отпусков всему личному составу УНКГБ без моего на то разрешения“.

Сотрудников ознакомили с директивой № 127 и приказали немедленно приступить к её выполнению. В это время на городском стадионе шла футбольная дуэль двух команд. Стадион был полон. После первого тайма по радио было объявлено о начале войны, но зрители и футболисты решили довести игру до конца. Вечером 23 июня Кондратюк отправил в НКГБ шифротелеграмму: „На Ваш приказ № 127 докладываю: аппарат органов НКГБ области приведён в мобилизационную готовность. Обращено внимание на своевременное вскрытие, предупреждение и пресечение деятельности вражеских элементов. Организована охрана по усиленному варианту важнейших объектов. Особое внимание было уделено охране предприятий, ж. д. мостов и туннелей. Усилия милиции направлены на борьбу с хулиганами, спекулянтами, приведены в готовность пожарные команды. Усилена охрана и наблюдение за консульствами Маньчжоу-Го и Китая. Организовано взаимодействие по выполнению Ваших указаний с 3-м отделом военного и пограничного округов“.

…В эти невероятно тяжёлые дни Верховному Главнокомандованию очень важно было знать планы союзника германского фашизма Японии. 26 июня советские разведчики получили информацию – Япония хочет молча смотреть на развитие войны Германии и Советской России и не спешит воевать с СССР. Однако в начале июля на совещании высших государственных деятелей Японии решили: „Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для империи, она, прибегнув к вооружённой силе, разрешит северную проблему“.

25 августа 1941 года в прифронтовых областях и областях, объявленных на военном положении, создали 4-е отделы. В приказе НКВД СССР говорилось: „Существующие… оперативные группы НКВД – УНКВД республик, краёв и областей по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе реорганизовать в 4-е отделы… Возложить на 4-е отделы организацию и руководство боевой деятельностью истребительных батальонов, партизанских отрядов и диверсионных групп“. В связи с угрожающим положением на Дальнем Востоке и Забайкалье в октябре действие приказа распространили на УНКВД по Приморскому и Хабаровскому краям, Амурской и Читинской областям. Вскоре в чекистском обиходе 4-е отделы стали называть зафронтовыми.

На планёрном совещании Исай Исаевич пояснил цели и задачи вновь созданной структуры: – В 4-м отделе нашего управления имеется четыре отделения, более двадцати оперативных работников и специалистов по подрывному делу и радио. Как говорится, негусто. На них ложится основная задача по созданию партизанских отрядов, закладке для них базы с оружием и продовольствием, формированию разведывательной сети для работы в условиях японской оккупации, оказании помощи обкому партии в подборе людей для создания партийного подполья. Работа проходит в условиях строжайшей конспирации. Они же заняты формированием диверсионно-разведывательных групп для заброски в тыл предполагаемого противника. Группа состоит из руководителя, радиста, нескольких разведчиков и диверсантов. Их обучали на особых спецкурсах, легендируя подготовку военным всеобучем. По условиям конспирации члены группы незнакомы между собой, они знают лишь своего руководителя и нашего сотрудника. На каждого чекиста приходилось несколько диверсионно-разведывательных групп.

На стол Кондратюка легла папка с оперативной обстановкой за истёкший период времени, начиная с середины июля, первой в Забайкалье мобилизации.

„С июля по конец декабря 1941 года японо-маньчжурские пограничники десять раз обстреляли пограничные наряды, пять раз пыталась захватить пограничников. В ясную погоду японские самолёты нагло летали до Владивостока, а в Читинской области – до села Нерчинский Завод. 1 октября 1941 года в районе сел Кайластуй и Олочи одиночные японские самолёты дважды нарушали государственную границу, 7 октября между селами Ермаково и Кузнецово японский самолет дважды углублялся на советскую территорию. Воздушных нарушителей приказано не сбивать, чтобы избежать крупных военных провокаций. Был отдан приказ не открывать ответного огня при обстреле из-за кордона. Два пограничных наряда застав Средне-Аргунская и Кайластуй численностью по пять человек каждый, производя проверку состояния участка границы, встретились на острове № 279 реки Аргунь в двухстах метрах от маньчжурской территории. В 17 часов 35 минут по нарядам был открыт пулемётный огонь с дистанции 600 метров. Во избежание потерь наряды отошли в укрытие. Группа японо-маньчжур численностью пятнадцать всадников углубилась до ста метров на остров, после чего быстро возвратилась обратно. Наши наряды огня не открывали и потерь не имели“.

О последнем случае Кондратюк незамедлительно доложил куратору в наркомат. Получив сообщение о провокации, нарком внутренних дел Берия дал указание начальнику пограничных войск НКВД Забайкальского погранокруга открытых нарядов на остров не высылать, установив скрытое наблюдение из глубины нашей территории.

25 ноября 1941 года Япония и Германия продлили тройственный, Антикоминтерновский, пакт ещё на пять лет. Но, несмотря на сильный нажим со стороны германского руководства, Япония не выступила против Советского Союза весной и во время летнего наступления немцев на Сталинград. Наша разведка имела достоверную информацию о том, что нападение Японии на СССР ожидается лишь тогда, когда немецкие войска захватят Сталинград. Это позволило, как и год назад, перебросить часть войск с востока под Сталинград.

Япония продолжала держать в прилегающих к СССР провинциях Маньчжоу-Го миллионную Квантунскую армию, создавая постоянную напряжённость на Дальнем Востоке и в Забайкалье, сковывая значительные силы Красной армии и тем самым оказывая непосредственную помощь фашистской Германии.

* * *

Очередное совещание по оперативной обстановке в области Исай Исаевич начал с информации по ЧП, случившемуся у соседей-иркутян.

В Люйском исправительно-трудовом лагере УНКВД по Иркутской области вышли из строя две дизельные станции, обеспечивающие оборудование и помещения лагеря электрической энергией. Возможно, станции испорчены умышленно. Сильные снегопады и снежные заносы не дали возможности выехать из лагеря за помощью. Не смогли вывезти и золото. Тем временем назревал бунт заключённых. В рапорте начальника лагеря Бармина содержалась просьба оказать срочную помощь и выделить взвод солдат с собаками и специалистов по дизелям.

Ответ из Иркутска гласил, что людей нет, поскольку батальон убыл в Москву, а те, что остались, занимаются охраной железной дороги и эшелонов, следующих на Москву. Воинских частей в городе нет. Следует обходиться собственными силами. Специалистов пообещали дать. Начальнику лагеря Бармину разрешено применять оружие без предупреждения.

– Затем радиосвязь с лагерем прекратилась. Специалистов по причине их нехватки тоже не отправили. Что сегодня с этим лагерем, неизвестно, поэтому наша задача – проявить особую бдительность. Органы милиции к этому уже подключены. Возможно появление беглых зэков в наших краях, хотя и навряд ли можно оттуда выйти к Большой земле. Отдалённость, непроходимая тайга, но кто его знает. Известны случаи побега из ещё более диких мест…

– Товарищ майор, разрешите вопрос? – поднял вверх ладонь один из чекистов.

– Слушаю вас, товарищ младший лейтенант.

– Какова производительность прииска?

– Судя по дополнительной информации, прииск „Люя“ сдавал государству ежемесячно от 69 до 82 килограммов родистого золота.

– Что такое родистый?

– Золото с содержанием родия. Кстати, на данном месторождении зафиксировано истощение золотоносной породы. Скорее всего, лагерь просуществовал бы там максимум до следующего лета и был бы ликвидирован с распределением персонала и рабочего контингента по другим ИТЛ…

Когда все вопросы, запланированные для совещания, были рассмотрены, подчинённые один за другим стали интересоваться ходом своих рапортов об отправке в действующую армию, написанных накануне.

– Вы что? Сговорились, что ли?! – посуровел, меняясь в лице, Исай Исаевич. – Ваш, точнее, наш фронт здесь! Вы люди военные, должны понимать, что оголять его мы не вправе.

– Товарищ майор, из четвёртого отдела рапорта подписали сразу нескольким сотрудникам, – попытался кто-то возразить.

– И что?

– Товарищ майор, так вы и подписали, – подал голос другой чекист.

– Да! Подписал! Но это не значит, что я могу всё управление отпустить. Что касается сотрудников четвёртого отдела, то, в конце концов, они своё дело сделали. Приказ выполнен. Работа продолжается, но с этим справятся оставшиеся сотрудники. Повторю для всех. Наш фронт здесь! Скажу честно, я бы тоже желал своей отправки на запад, в действующую армию. Вместе со всеми там понесли большие потери и наши сослуживцы. Но, если все уедем, кто здесь останется? Японские спецслужбы вели, ведут и будут продолжать вести агентурную деятельность. У нас под боком консульства Маньчжоу-Го и Китая. Вот они, можно сказать, на соседней улице. И ещё… – Исай Исаевич сделал паузу. – Нам поступила оперативная информация, что недавно было усилено офицерами, хорошо знавшими Советский Союз, пропагандистское отделение 8-го отдела 2-го управления Генштаба японской армии, которому было поручено разработать планы проведения антисоветской агитации и пропаганды и организации повстанческих отрядов в период нападения Японии на советский Дальний Восток. Широко планировалась засылка на территорию СССР агентов с целью проведения пораженческой агитации, распространения антисоветских листовок и разного рода провокационных слухов. На занимаемой в ходе действий советской территории японским командованием предусматривалось создание поэтапных штабов во главе с представителями японской военной миссии, жандармерии и армии. Штабы должны были вести борьбу с партизанами, выявлять коммунистов и комсомольцев, ответственных сотрудников НКВД и контрразведывательных органов, осуществлять разведывательную и контрразведывательную работу, организовывать пропагандистские мероприятия среди населения оккупированных территорий. Кроме того, на штабы возлагалась ответственность за порядок и безопасность передвижения воинских грузов к линии фронта. На этом всё, товарищи. Все свободны.

…Вернувшись после совещания в свой кабинет, Исай Исаевич подошёл к окну. Раздвинув тяжёлые плотные шторы, долго и пристально смотрел на город с высоты пятого этажа управления.

Город расположен на склонах сопок. Во время дождей улицы становились труднопроходимыми даже для пешеходов, не говоря о транспорте. Потоки воды размывали улицы, несли большое количество песка в центральную часть города. Песок высыхал, и в ветреную погоду над городом поднимались тучи пыли. Построенные в конце 1920-х годов канавы для задержки ливневых вод к 1940 году были размыты и занесены песком. Борьба с песком и пылью, отвод ливневых вод, асфальтирование улиц – главные задачи благоустройства города, которые решались очень медленно из-за отсутствия средств. А сейчас и вовсе не до этого. Промышленность города представлена государственными и кооперативными предприятиями. Наиболее крупные из них – это паровозоремонтный завод, лесозавод, кожевенный завод, овчинно-шубный завод, хлебозавод, спиртзавод, два кирпичных завода, несколько шахт треста „Востуголь“, теплоэлектростанция, мелькомбинат. Крупные промышленные предприятия из западной части СССР эвакуации в Забайкалье не подлежали, поэтому выпуск продукции для фронта мог происходить на уже существующих мощностях. Одним из главных экономических ресурсов области оставалась железная дорога. С первых дней войны важнейшей задачей для железнодорожников стало обеспечение фронта всем необходимым. Множество войск, боевой техники, боеприпасов, продовольствия, горюче-смазочных материалов шло по стальным магистралям в западном направлении. На восток следовали эшелоны с гражданскими людьми, ранеными военнослужащими и эвакуированными предприятиями.

Из головы Исая Исаевича не выходил только что состоявшийся непростой разговор с подчинёнными, их вопросы по поводу рапортов с просьбой направить на фронт.

„Что бы они сказали, если б знали, что их начальник сам уже несколько раз обращался с подобной просьбой напрямую к куратору, заместителю наркома государственной безопасности?“ – мысленно спрашивал себя Кондратюк.

8

Полковник Текамуро назначил встречу подчинённому – майору Акио – в неофициальной обстановке. Пригласил в свой летний дом.

Традиционный японский дом – явление, не имеющее аналогов в мировой архитектуре. В своём классическом виде такой вид жилья сложился в XVII–XVIII веках. В его конструкции отразились все особенности мышления японцев: здесь воедино слились практицизм и эстетика.

„Строя себе жилища“, – говорили японцы, – мы, прежде всего, раскрываем зонт в виде кровли, чтобы на землю упала тень, а потом мы поселяемся в этой тени». И действительно, дом японцев – это крыша, которую поддерживают сваи. Дом держится на опорных столбах, между которыми устанавливаются лёгкие бумажные или шёлковые передвижные перегородки. При необходимости их можно убирать, расширяя пространство дома. Наличие таких подвижных стен-ширм позволяло, в зависимости от ситуации или настроения, менять расположение и величину комнат. Окон в японском доме нет: бумага, которой затягивались сёдзи, промасливалась так, что в результате она становилась полупрозрачной и хорошо пропускала дневной рассеянный свет. В зимнее время наружные стены забирались деревянными ширмами. Дом окружала веранда, с которой открывался вид на обязательный в японской архитектуре сад. В летнее время, когда внешние перегородки снимались, создавался эффект отсутствия чёткой границы между садом и домом. Так японцы могли полнее ощутить собственное слияние с природой. В доме всегда имелась лучшая точка для созерцания парка, который чаще всего создавался не для прогулок, а именно для любования им. Не было в домах японцев и постоянной мебели. В интерьере присутствовали только небольшие низкие столики, которые одновременно служили и для приёма пищи и для различных занятий. Пол устилают циновки – татами, на которых проходит вся жизнь японца: сидя на них, едят, читают, занимаются какими-то делами, на них спят. Интерьер японского дома практически лишён какого-либо декора. Единственным украшением служит живописный свиток или ваза с икебаной, расположенные в «нише красоты» – токонома – устроенной в единственной постоянной стене жилища. Это своеобразный духовный центр дома, по которому можно было судить о характере, вкусе и интересах его хозяев.

– Предлагаю, господин майор, поупражняться в русской грамматике, – сказал хозяин гостю.

– Не возражаю, господин полковник.

– Мы разведчики, правда, находимся не там, а здесь. Поэтому практика не помешает. Не так ли?

– Абсолютно согласен.

– Правда, в силу моего возраста мне едва ли вновь придётся побывать там в качестве нелегала, чего не скажешь о вас, господин майор. Я специально пригласил вас сюда, чтобы, как говорят русские, пообщаться непринуждённо в домашней обстановке. Хотя тема разговора, как я предполагаю, серьёзная. Впрочем, какая тема для нас может быть несерьёзной? Разве что из области лирики?

Несмотря на то, что собеседники вели диалог на русском языке, тем не менее они соблюдали японскую манеру речи. Если обратить внимание на то, как японцы слушают собеседника, как обдумывают ответы на вопросы, как ведут полемику, то можно заметить, что они просто не считают достоинством наступательную манеру общения: говорить без умолку для японца – не добродетель. Сдержанность вообще является нормой их поведения. Детей они с ранних лет приучают не говорить слишком много, не перебивать говорящего.

– Да, тема серьёзная, как и сама идея.

– Я немножко в курсе её.

– Трудно сомневаться…

– Надеюсь, вы уже доложили о своей идее генералу Тодзио?

– Отчего же вы решили, что речь идёт лишь об идее?

– Забавно, что вы отвечаете вопросом на вопрос.

– Возможно, даёт себя знать профессия разведчика, – после короткой паузы ответил майор.

– Не обижайтесь.

– Что вы, Текамуро-сан, какая обида? А что касается идеи, то она уже воплощена в плане намеченных мероприятий.

– Неужели речь о том, о чём я подумал?

– Возможно…

– И этот план представлен военному министру?

– Да, вы правы. Генерал Тодзио уже ознакомлен.

– Я так и знал! Поздравляю.

– Пока не с чем.

– Почему же? Напротив, уже одно то, что ваш план принят на рассмотрение, достойно похвалы.

– Ну, что ж. Не могу не сказать спасибо.

– Итак, господин майор, с удовольствием поделюсь с вами своим мнением, хотя разведчику с таким стажем мнение простого клерка?

– Не скромничайте, уважаемый. Мы знакомы ещё по университету. И позвольте заметить, что и вы от разведки не в стороне. Как любят говорить русские, общее дело делаем, не так ли?

– Эх, когда это было? Чашечку зелёного чаю?

– Нет, спасибо.

– Хорошо. Возвращаемся, как это опять же у русских говорят?

– К нашим баранам.

– Ах, да-да. Отчасти, в прямом и переносном смысле… Но не такие русские и бараны.

– Да, уважаемый. Мы, разведчики, всегда это помним. Итак, речь идёт о мероприятиях, направленных на деструктивные действия внутри неприятельского стана. Цель – добиться, чтобы гнойная опухоль лопнула изнутри страны Советов.

– Любопытное, кстати, словосочетание – страна Советов, не раз приходило в голову.

– И чем оно любопытное? – нехотя отрываясь от главной темы, спросил полковник.

– Мы Страна восходящего солнца. Чувствуете разницу? Разницу смысла?

– Интересное наблюдение.

– Простите великодушно, майор, я вас без конца отвлекаю. Больше не буду. Продолжайте, пожалуйста.

– По нашим агентурным данным, по северному маршруту ГУЛАГа зреет недовольство среди заключённых. В первую очередь это касается Севвостлага, Норильлага, Воркутлага, то есть Колыма, Норильск и Воркута. Действуют соответственно, с 1932, 1935 и 1938 годов. Это самые крупные исправительно-трудовые лагеря в системе советского ГУЛАГа по численности контингента. В некоторых исправительно-трудовых лагерях уже имели место не только волнения и беспорядки, но в полном смысле слова восстания.

– Даже так? Это уже интересно.

– Уместно привести совершенно свежий пример. В Иркутской области на золотопромышленном прииске «Люя» заключённые подняли мятеж, перебили охрану и, прихватив часть золота, разбежались по тайге. Большая часть их направилась в сторону железной дороги, но была вся перебита. Что касается рассеявшихся по территории беглецов, информации о них пока нет. Возможно, кто-то затаился в тайге, набредя на охотничьи лесные жилища. Эти жилища русские называют зимовьями.

– А что с золотом?

– Золото нас в данный момент интересует меньше всего. Это головная боль Советов.

– Вероятно, Советы сейчас в поисках беглых зэков?

– Да, этим заняты помимо чекистов и милиция. Плюс ко всему к поимке беглых энкавэдэшники привлекли местных охотников, в частности, эвенков, которые за деньги или банально за водку просто отстреливают зэков по тайге. А в качестве доказательств отрезают тем по одному уху…

– Какая средневековая дикость…

– Да, имеет место… Варвары, что с них взять?.. Надо полагать, подобные восстания будут иметь место и дальше. Наша задача – поспособствовать этому, придать более организованный и массовый порядок.

– Стоит ли овчинка выделки?

– Разведывательно-диверсионное управление Квантунской армии и отделения Японской военной миссии на местах в срочном порядке приступили к усилению подготовки агентов и диверсантов для заброски в тыл советских войск. В городах Харбине, Янцзы, Муданцзяне, Сахалине, Трехречье, Хайларе, Ванемяо стали укрупняться существовавшие ранее разведывательно-диверсионные отряды, насчитывавшие к концу 1941 года около двух тысяч человек. Отряды формировались из русских белоэмигрантов, китайцев, монголов, корейцев, японцев, а также из представителей народностей, населяющих советский Дальний Восток. Кроме того, штабом Квантунской армии были созданы ещё четыре новых диверсионных отряда общей численностью до пятисот человек. В ходе реализации плана Кантокуэн ранее подготовленные отряды и группы должны были использоваться в соответствии с заранее определенными направлениями. В частности, отряд Асано, насчитывавший 150 русских белоэмигрантов, планировалось задействовать в районе Амурской железной дороги на участке Амазар – Ушумун для совершения диверсий на коммуникациях советских войск с целью лишения командования Красной армии возможности перебрасывать на Дальний Восток подкрепления, вооружение и продовольствие. Отряд должен был также заниматься созданием повстанческих групп на территории СССР и проведением террористических актов в отношении командного и политического состава Красной армии. В конце июля начальник информационно-разведывательного управления генерал Янагиту получил соответствующий приказ. Бежавшие с лагерей ГУЛАГа обозлённые на советскую власть арестанты смогут стать подспорьем для работы наших разведывательно-диверсионных групп в тылу Советов.

– Но как обеспечить их прорыв сквозь заслоны НКВД и милиции, чтобы не повторить участи иркутских заключённых?

– А вот здесь кроется изюминка моей разработки данного плана… В начале нашей беседы вы упомянули военного министра. Да, план генералу предоставлен, но генерал Янагиту с ним ознакомился ещё раньше. Не будем забывать, что именно на него возложено разведывательно-диверсионное обеспечение. В его епархии решение и этих вопросов, о которых мы сейчас ведём речь. Так ведь?

– А вы проницательны, господин майор. Нечто подобное уже было в тридцать седьмом, помните «Красную книгу»? Своё участие в том проекте?

– Имел такую честь. Разрабатывал его Генеральный штаб.

– Но при участии Главного Разведуправления. Не скромничайте, господин майор. Секретный сборник материалов о Красной армии, подготовлен с целью дать нашим офицерам наглядное представление о вероятном противнике, пришёлся как нельзя кстати. Сборник положил начало выпуску и специального военного журнала, а во всех офицерских училищах был введён для обязательного изучения русский язык…

– Таким образом, беглые от большевиков арестанты смогут стать повстанческими отрядами в глубине сибирской территории. Но для этого их необходимо прежде всего вооружить. А до этого момента просто выжить в глухой тайге, кишащей диким зверьём, смертельно опасной непроходимыми буреломами и болотами в тёплое время года и лютой стужей в зимнее. Поэтому одной из главных задач людей, вырвавшихся из лагерей, – это добраться до тех тайников с оружием и продовольствием, которые Советы готовили в тридцатые годы. Правда, в середине тридцатых эта работа была ими свёрнута, но часть тайников сохранилась. Кроме того, по самым свежим донесениям наших агентов, Советы активно возобновили деятельность по закладке тайников для развёртывания партизанской войны в случае нашего победоносного наступления на Дальнем Востоке, в Забайкалье и в Восточной Сибири… Я вам больше скажу. Например, в Приморье после установления советской власти в 1922 году осталось очень много нашего вооружения и патронов. Советы использовали и этот арсенал, закладывая через пятнадцать лет тайники для будущей партизанской войны против нас. В годы сталинского террора многие организаторы сгинули в лагерях, в ходе сталинских чисток были утрачены и документы… Мы должны продвинуться, по крайней мере, до Байкала… Империя должна быть готовой рассмотреть дальневосточные провинции, которые она захватит как часть её собственной территории.

* * *

…В приватной беседе оба японца упомянули провальный проект немецких коллег, которые предлагали организовать десант по другую сторону Уральских гор, целью которого было примерно то же, о чём говорил Текамуро-сан. Они оба были прекрасно осведомлены о том, что перед Великой Отечественной войной немецкое командование рассматривало планы разгрома СССР через нападение на Сибирь. Фашисты делали ставку на сочувствие заключённых ГУЛАГа. Перед агрессией в отношении СССР немецкий генерал и начальник военно-экономического управления Германии Георг Томас главную операцию по разгрому нашей страны – план «Барбаросса» – пытался дополнить существенным вариантом блицкрига. Вообще-то генерал был против атаки в том варианте, который утвердил фюрер. В своих меморандумах Томас дважды безуспешно предостерегал Гитлера от непродуманной молниеносной войны с Россией, указывая на «огромность русского пространства, самообеспечение России стратегическим сырьём и особое местоположение её производственных мощностей».

Что имел в виду руководитель военной экономики немцев? Прежде всего это транзитные возможности Сибири. В войну по Транссибу перевозилось 97 процентов военных грузов (3 процента – Северным морским путём) и 100 процентов живой силы. По северным рекам подвозили в города с оборонными заводами стратегические материалы, продукты питания. А потому нанести удар по городам на Транссибе, прервав транспортное сообщение и ликвидировав оборонную промышленность, по мнению генерала Томаса, являлось после нападения 22 июня первоочередной задачей.

Весной 1941 года в третий раз Томас изложил Гитлеру долго вынашиваемый им план по уничтожению сибирской оборонной базы и транспортных коммуникаций, предложив напасть на Новосибирск, Красноярск и Омск. Для авантюры с далеко идущими последствиями генерал намеревался взять с побережья Франции десантные войска и суда, приготовленные для вторжения в Англию. В морском походе по контролируемым водам 60 тысяч десантников могли дойти до устьев Оби и Енисея, откуда на собственных и захваченных судах достичь сибирских городов. Однако Гитлер не послушал своего главного военного экономиста. Десант пригодился ему, чтобы затыкать дыры на Восточном фронте. Поэтому в 1944 году обидевшийся Георг Томас примкнул к «чёрной капелле» – заговору немецких генералов, готовивших покушение на Гитлера. Но был разоблачён и отправлен в концлагерь Дахау. От расстрела его спасли американцы, которым на допросах Томас подробно рассказал о несостоявшемся «покорении Сибири».

– Цель одна, но средства разные. Понимаете, уважаемый?

– Прекрасно понимаю и одновременно хочу подчеркнуть практическую перспективность именно вашего проекта относительно исправительно-трудовых колоний по северной линии ГУЛАГа.

– Сведения, которые нам сообщил перебежчик из СССР господин Люшков, были для нас исключительно ценными. Но самое главное, меня лично тогда поразило то, что войска, которые Советский Союз мог сконцентрировать против Японии, обладали, как оказалось, подавляющим превосходством. Это сделало фактически невозможным осуществление ранее составленного плана военных операций против СССР,

…Иначе говоря, планы Японии в 1938 году на сухопутную войну с Советским Союзом продолжения не получили. Та определённая роль отводилась белому эмигрантскому движению, эмиссары которого были у японской разведки на довольно коротком поводке. А планы чекистов были очистить территорию Дальнего Востока от всех мало-мальских неблагонадёжных элементов, в том числе от предателей из числа военных и сотрудников НКВД. Так СССР готовился к войне на Дальнем Востоке. Так попал под раздачу и маршал Василий Блюхер…

– Жестокая борьба с троцкизмом затмила разум у Советов. И это было нам на руку, – подчеркнул в беседе Текамуро-сан.

– Ну, как говорят русские, теперь и по чашечке сакэ или даже чего покрепче? Может быть, сётю?

– Пожалуй, можно по чашечке, но только зелёного чаю.

– Хорошо.

Профессиональные разведчики полковник Текамуро и майор Акио отлично владели ситуацией, поскольку оба считались активными участниками подготовки Японии к нападению на СССР. Она шла полным ходом. Они же были и в курсе того, что среди японского командования появились первые сомнения в успехе германского «блицкрига». 16 июля в «Секретном дневнике войны» императорской ставки, в которой оценивались события и обстановка на фронтах Второй мировой войны, была сделана запись: «На германо-советском фронте не отмечается активных действий. Тихо». Затем 21 июля: «В развитии обстановки на германо-советском фронте нет определённости. Похоже на непрекращающийся несколько дней токийский дождь». И сделана приписка: «Театр военных действий в России – огромен. Равнинный характер театра войны в России хотя и даёт возможность быстрого продвижения для Германии, но с другой стороны, он способствует правильному отступлению, на что и рассчитывает СССР. Ликвидировать советские войска в этом случае будет не так-то легко. Партизанская война также значительно усиливает обороноспособность СССР».

Ключевая фраза «партизанская война» заставляла серьёзно задуматься японских стратегов о возможном дальнейшем развитии событий явно не в пользу Страны восходящего солнца.

И полковник, и майор, и тем более генерал Янагита знали из отчёта посла Японии в Берлине Х. Осимы, что темпы наступления германской армии в июле-августе замедлились. Тем не менее механизм по организации массового бунта по советским исправительно-трудовым колониям северной линии был запущен.

В разговоре два высокопоставленных чиновника Текамуро и Акио упомянули подполковника Иосикаву, кавалера ордена Золотого Коршуна, весьма редкой среди японских разведчиков награды. Подполковник отличился при оккупации Северо-Восточного Китая. Большую роль разведорганы сыграли в разработке и осуществлении специфической формы колониального режима в Маньчжурии. Закрепившись там, милитаристские круги, среди которых было много офицеров Генерального штаба, подготовленных для разведывательной работы в СССР, стали проводить активную деятельность, направленную на развязывание войны против Советского Союза.

…Позже выяснилось, что судьба лагеря никого не интересовала вплоть до лета 1943 года. Ну, зима 1941-го понятно, шла решающая битва под Москвой, в которой участвовал и батальон НКВД из Иркутска. А в 1943-м УНКВД организовало экспедицию к прииску и лагерю по реке Люя. Лагерь и прииск оказались сгоревшими. Экспедиция нашла в лагере и вокруг множество обглоданных добела человеческих костей. Единственная возможная версия, что бунт всё-таки вспыхнул. Большая часть охраны и заключённых погибла в междоусобице. Кто-то, возможно, попытался выйти из таёжных дебрей. Это было бессмысленно. Зима сорок первого была необычайно суровой. Даже под Москвой мороз стоял под сорок градусов. В Восточной Сибири и в Забайкалье и в обычные годы под пятьдесят, а в сорок первом, видимо, были просто лютые холода. Трудно сказать, были ли какие населённые пункты ближе четырёхсот километров. А до Иркутска и все восемьсот. Участь оставшихся в живых была предрешённой. Закончились продукты. Электричества не было. Порядок поддерживать было некому. Ссоры. Драки… Дело довершили медведи, которых в тайге было порядочно, волки и прочее таёжное зверьё. К примеру, тот же знаменитый соболь не травой питается. Во всяком случае, ни о ком из обитателей Люйского лагеря впоследствии никто не слышал. Золота экспедиция не нашла. Собрала оружие, кости. Захоронила их и возвратилась в Иркутск. Прииск и лагерь списали подчистую…

9

Недавний разговор по ВЧ-связи с замнаркома обнадёжил Исая Исаевича в том, что его рапорту с просьбой направить на фронт будет дан ход. Но комиссар подчеркнул, что посодействует переводу в особый отдел только после завершения мероприятий в плане подготовки к вероятному нападению Японии на СССР. Куратор знал о блестяще проведённой Кондратюком операции по обезвреживанию японского агента. Потому в разговоре Исай Исаевич почувствовал даже некоторую мягкость в голосе замнаркома…

В сентябре сотрудникам 3-го отдела управления стало известно о письме, переброшенном через забор во двор консульства Маньчжоу-Го.

Начальник управления дал поручение контрразведчикам заполучить это письмо. Прошли сутки.

– Разрешите, товарищ майор?

– Заходи, Мальков. Что? Уже есть?

– Так точно!

– Молодцы! Оперативно сработали! – вынимая письмо из красной папки, воскликнул Исай Исаевич. – Так. Отлично!

Автор писал: «Я, Бамтиров Наксаржап, в 1937 году при жандармском управлении в г. Хайлар окончил экстренную разведывательную школу. Нам преподавали начальник Сато и Ахын Даба. Осенью 1941 года меня направили на советскую территорию. Дали мне срок в течение пяти дней разыскать Будаева Холхона, получить от него сведения и вернуться обратно на территорию Маньчжоу-Го».

– Задержали? – Кондратюк поднял глаза на Малькова.

– Так точно!

– Допросили?

– Можно сказать, да.

– Что значит «можно сказать»?

– Упирался сначала. Потом заговорил…

– Били?

– Маленько.

Исай Исаевич, нахмурившись, покачал головой.

– А что было делать? – развёл руками помощник. – Всё равно контрразведчики – молодцы.

– Закончили они?

Мальков глянул на свои ручные часы.

– Должны закончить.

– Материалы допроса мне срочно!

– Есть!

«… Бамтиров на коне нелегально проник на советскую территорию в районе стыка трёх границ – СССР, Монгольской Народной Республики, Маньчжоу-Го – разыскал связника, который отказался сотрудничать, но о приходе шпиона никому не сообщил. Тогда Бамтиров решил сам приступить к сбору разведывательной информации. С приграничной станции Малорудная он на поезде приехал на пригородную станцию Сосновая и по подложным документам устроился на работу в совхоз в селе Колочное в 24 километрах от областного центра. Агент собрал сведения о войсковых частях и аэродромах, расположенных вблизи областного центра, и ему было необходимо установить связь со своим разведцентром в Хайларе. Он знал, что в консульстве работают японские разведчики, и в письме обращался к ним с просьбой сообщить о нём его начальникам, назвав свой пароль „Зикай“. Бамтиров указал: „Добытые сведения положу на восточной стороне города на кладбище, по левой стороне дороги в сорока метрах от японского памятника под забор. Забор имеет каменный фундамент, закрытый жестью. Можно положить под жесть, очень хорошее местечко“».

– Для полной ясности Бамтиров нарисовал схему заложения тайника, – пояснил Мальков.

– Да-да, вижу, – кивнул Исай Исаевич. – Так, теперь дело за агентом? Ну, это уже прерогатива контрразведки. Так, Николай, даю тебе сутки увольнения.

– Сутки? – не веря словам начальника, переспросил Мальков.

– Ну да, сутки. Что? Мало?

– Нет, в самый раз.

– Дал бы двое, да ты не пьёшь.

– Так точно, но слабость имею. Мороженое. Ванильное.

– Знаю.

– Спасибо, товарищ майор!

– Всё! Шагай! – Кондратюк, улыбнувшись, показал рукой на дверь.

«Что бы это значило?– удивлённо размышлял сержант госбезопасности Николай Мальков, пружинисто спускаясь по широкой лестнице в вестибюль.– Хорошее, однако, настроение у майора. Тут тебе и „Николай“, тут тебе и „сутки увольнения“, может, радуется оперативной операции? Так это обычные рабочие будни, рутина службы. Здесь что-то другое, но что?..»

С такими мыслями он вышел из здания областного управления НКВД, радостно и свободно вдыхая полной грудью свежий уличный воздух. Первый снежок выпал ещё на Покров. Ударили первые серьёзные заморозки. Затем, в самом конце октября, пару дней валил густой, хлопьями снег. Выросли и затвердели от ветра полированные сугробы, сначала белоснежные, а затем стали серыми. Давали себя знать городские песчаные улицы. После засушливого лета природа отдавала снежными осадками. Холодно. Мальков зябко поёжился, переходя с одной стороны улицы на другую по направлению своего дома. Первая мысль в голове о ванильном мороженом в вафельных стаканчиках сменилась горячим мясным блюдом. Его всегда можно отведать в столовой, что на городском центральном рынке. Жареное с румяной коричневой корочкой нежное телячье филе с картошечкой, пересыпанной мелко порубленным репчатым луком. В столовой изумительно вкусно готовил старый китаец-повар. Мечты-мечты… К сожалению, все это – и мороженое в вафельных стаканчиках, и телятина с жареной картошечкой – стало вчерашним днём в довоенном времени. А сейчас? Сейчас поскорее добраться до своей холостяцкой однокомнатной квартирки, нагреть титан горячей воды и улечься в ванну, блаженно вытянув ноги. А после ванны заварить настоящего «грузинского» чаю, маленькая довоенная пачка которого хранится на чёрный день, и почитать Клаузевица.

* * *

«В чём? В чём заключается смысл данной информации, её значение для японской разведки? – мучительно размышлял Кондратюк. – Какая связь между армейской инфраструктурой и зеками?..»

Он думал об этом и весь следующий день, пока из Центра не поступила шифровка. В ней было указано на возможность подготовки японской разведкой спецоперации, в ходе которой предполагается задействовать контингент заключённых исправительно-трудовых колоний северной линии ГУЛАГа…

Японцы думали, что нападение Германии заставит советское руководство перебросить все ресурсы с востока на запад А этого не произошло. Кроме того, японцы знали о том, что немецкие планы предполагают блицкриг – взятие Москвы и Ленинграда, разгром всех основных сил Красной армии за три-четыре месяца, но этого тоже не происходило. Да, некоторые части с Дальнего Востока отвели, но их место заняли новобранцы. А большая часть войск в самые критические моменты лета – осени 1941 года остаются на месте.

Оценивая группировку советских войск на Дальнем Востоке, газета «Мияко» 4 сентября 1941 года сообщала: «Дело ещё не дошло до фатального удара по армии Советского Союза. Поэтому нельзя считать безосновательным вывод о том, что Советский Союз – силён…»

Газета «Хоти» от 29 сентября 1941 года сообщала: «Эти войска остаются совершенно безупречными как в смысле обеспечения их новейшим оборудованием, так и в смысле великолепной подготовки».

«И пожалуй, сегодня это очень сильно нервирует японцев, – размышлял Исай Исаевич, – потому от них следует ожидать всякой пакости, от провокаций на границе до коварных операций в нашем тылу…»

В Наркомате НКВД с особой тщательностью изучались досье на ведущих специалистов японских разведслужб. Чекисты понимали, что в начавшейся дуэли спецслужб задействованы люди, отлично знающие не только русский язык, но и русскую культуру, разбирающиеся в устоях и традициях, понимающие менталитет русского человека. Это помогало в разработке японцами приоритетных направлений в плане предстоящей оккупации и дальнейшего социально-экономического освоения советских территорий…

Полковник Текамуро. 1894 г.р. Окончил кадетский корпус в Токио и пехотное училище. Выпущен подпоручиком. Военная академия императорской армии с отличием. В 1919 году как знающий русский язык направлен переводчиком в штаб 3-й дивизии Японской экспедиционной армии в Читу. Поручик. Начальник ЯВМ в Чите. В 1920–1921 годах в экспедиционном корпусе на Дальнем Востоке. Возвращается в Японию в 1-й гвардейский полк в Токио. Капитан. Окончил русский факультет Токийского института иностранных языков, 1927 год. С 1928 года сотрудник информационного отделения, а с 1930 года – адъютант начальника 2-го (разведывательного отдела) Генштаба японской армии в Токио. Преподаватель русского языка в Токийском военном училище в 1932–1933 годах. Майор. Начальник Харбинской ЯВМ. В 1936 году переведён заведующим секретариатом Военного министерства. С начала 1940 года занимался изучением организации военной администрации в оккупированных Германией странах – Франции, Бельгии, Польши.

Майор Акио. 1896 г.р. Окончил Осагский кадетский корпус и военную академию Императорской армии с отличием. Сотрудник «советского отдела», 1935 год. Начальник «советского» отдела разведки Генштаба, 1940 год.

* * *

Вопрос о том, почему Япония до сих пор не напала на Советский Союз, майор госбезопасности Кондратюк считал одним из главных, если не сказать – самым главным.

Что сегодня японцам в Сибири и на Дальнем Востоке делать? Из запасов здесь один лес и рыба из сырья. А им остро нужны нефть, железо и прочие полезные ископаемые. Да и сама территория Сибири и Дальнего Востока ещё толком не освоена. Японцы уже немалую часть Китая оттяпали, так и её плохо контролируют. Правда, имеется ещё кое-что по мелочам, например, «по диким степям Забайкалья, где золото роют в горах». Но в оккупированной части Китая золота роют намного больше. Есть ещё сучанский уголь, но по сравнению с оккупированным Китаем просто крохи. В Сибири и на Дальнем Востоке, и с инфраструктурой не очень, кроме Транссиба. Выходит, что японцы не напали потому, что нужны были ресурсы, а в СССР их было не достать? Для Японии после американских санкций было важно решить сырьевую проблему. Она и захватила нефть Голландской Индии, каучук Малайзии, рис Индокитая. Захватив же территорию до Байкала, она получала чемодан без ручки. Ресурсов много, но месторождения освоены слабо. Значит, что им было толку от нападения? Территории? Они только в Китае нахапали столько, что не могли освоить. Полезные ископаемые? Какие? Территория Сибири и Дальнего Востока не была избалована дорогами, единственный потенциально рабочий план нападения на СССР с востока – по Транссибирской магистрали с захватом и укреплением в крупных городах. Но такой путь сильно уязвим для контратак и ударов с флангов и тыла. Красная армия сражалась бы на своей территории, даже если силы небольшие, а главная опасность – остаться без снабжения, поскольку «перерезать» единственную железнодорожную артерию сравнительно просто. И они всё равно могли бы пойти на такую авантюру, но Халхин-Гол наглядно показал, чем всё это обернётся. При этом основной приоритет Япония отдавала на захват Поднебесной, и там, несмотря на первоначальный успех, к 1941 году всё забуксовало. Так что японцы заняли выжидательную позицию по СССР, даже официальная версия есть, что они обещали вступить в войну только после захвата Москвы. С одной стороны, конечно, японцы понимали, что РККА на Дальнем Востоке представляет для них серьёзное препятствие. И поэтому не рискнули на нападение в 1941 и 1942 годах. Но с другой стороны – а ради чего им было вообще нападать? Ради огромных и пустых территорий с суровыми климатическими условиями? Японцы не забыли ни Халхин-Гол, ни Хасан. А войск и техники на ДВ хватало. К слову, устаревшие танки типа Т-18, Т-26, БТ всех модификаций были там к месту, и что они значат, самураи хорошо усвоили. И не надо забывать, что в своё время немцы Японии свинью подложили, заключив Пакт о ненападении в самый разгар конфликта на реке Халхин-Гол. Вариантов нападать на СССР даже в 1941 году у японцев не было от слова «совсем». Квантунская армия напоминала короткое одеяло, которого не хватало даже на удержание Китая в повиновении, где одновременно действовали китайские коммунисты (Цзедун) и националисты (Гоминьдан), и как раз по мирному договору СССР брал на себя обязательство придержать коммунистов от активных действий, а это почти миллион штыков, позволив японцам сосредоточиться на гоминьдановцах, с которыми у них и так плохо получалось. То есть при объявлении войны Япония бы получила не только Дальневосточную армию СССР в противники, а ещё миллион готовых партизан в своем тылу, и это при неуничтоженном основном противнике в Китае. Притом что сама численность Квантунской армии едва превышала миллион, и это с учётом лояльных маньчжурских частей, крайне низкой боеготовности, фактически годных только для полицейских и карательных операций.

«Если всё это так, то куда японцы могут устремиться в ближайшем будущем? – продолжал размышлять Исай Исаевич. – Где кроется их, прежде всего, экономический интерес? Может быть, в колониальных владениях Соединённых Штатов и стран Западной Европы?»

Те проблемы, которые стояли перед Японией в конце 1941 года, не решались наступлением на советский Дальний Восток. Японии были нужны нефть и каучук, а также прекращение американских поставок в Китай через Бирму. Поэтому южное направление было более актуальным. В то же время СССР не мог предпринять никаких действий против Японии, пока был занят войной с Германией. Квантунская армия надёжно сдерживала советские вооружённые силы на Дальнем Востоке. Когда Сталин снимал войска с Дальнего Востока, отправляя их под Москву и под Сталинград, он сознательно шёл на риск. Потому что, с точки зрения общих стратегических интересов, Москва важнее Хабаровска. Думается, что Сталин взвешивал последствия возможного оставления дальневосточных центров, но понимал и то, что при всех раскладах удержание Москвы – важнее. Есть мнение, что Гитлер поспешил объявить войну Соединённым Штатам в расчёте на ответную любезность японцев – на то, что они объявят войну СССР. Это оказалось утопией. Известно, что сразу после Перл-Харбора администрация Рузвельта какое-то время перестала рассматривать Германию как возможного противника. Гитлер сам помог Рузвельту решить эту проблему. Другой вопрос – почему всё-таки в момент наибольшего ослабления нашей дальневосточной группировки японцы не решились нанести удар по ней? Вероятно, известную роль сыграли также конфликты 1938–1939 годов у озера Хасан и на реке Халхин-Гол. Они убедили японское командование в том, что в войне против Советского Союза, даже ослабленного, нельзя рассчитывать на быструю победу. А раз так, то зачем воевать? Японские правящие круги могли тешить себя слабой иллюзией, что за определённые уступки СССР сможет сыграть роль посредника при заключении перемирия с западными державами.

* * *

Размышления Исая Исаевича Кондратюка косвенно подтвердились, когда 7 декабря 1941 года произошла атака на Перл-Харбор – крупнейшую военно-морскую базу США в Тихом океане, расположенную на острове Оаху Гавайских островов. В результате внезапного нападения в течение двух часов была уничтожена большая часть американского Тихоокеанского флота. С американской стороны погибли более двух тысяч человек.

К подготовке операции соединение авианосцев приступило ещё летом 1941 года. 26 ноября оно вышло из залива Хитокаппу, южной оконечности острова Итуруп, и, соблюдая режим радиомолчания, повернуло к острову Оаху через северные воды Тихого океана, что обеспечивало достижение внезапности.

Это тщательно разработанное нападение японских военно-морских сил получило название «Гавайская операция 1941 года». Её осуществляло авианосное ударное объединение под командованием вице-адмирала Нагумо в составе 33 кораблей, в том числе шести тяжёлых авианосцев с 420 самолётами на борту, двух линкоров, трёх крейсеров, одиннадцати эсминцев, трёх подводных лодок и восьми танкеров. Общее руководство силами было возложено на командующего Объединённым флотом Японии адмирала Ямамото.

Американский Тихоокеанский флот под командованием адмирала Киммеля, находившийся на военно-морской базе Перл-Харбор, насчитывал 93 корабля. В том числе 9 линкоров, 8 крейсеров, 29 эсминцев, 5 подводных лодок, 9 миноносцев и минных заградителей, 10 тральщиков. На аэродромах острова Оаху располагалось 390 самолётов, в том числе 167 самолётов морской авиации.

Подготовку к операции Япония начала в январе 1941 года с соблюдением строжайшей секретности. О её целях и дате проведения не было известно даже союзникам Японии – Германии и Италии. Маршрут перехода кораблей практически исключал встречу с торговыми и промысловыми судами и находился за пределами радиуса действий американской патрульной авиации. Во время перехода строго соблюдалось радиомолчание, одновременно во Внутреннем Японском море вёлся радиообмен с использованием позывных тех кораблей, которые следовали к Гавайским островам, чтобы дезориентировать противника. Это был воскресный день. Часть личного состава американских кораблей находилась на берегу. Вход в гавань Перл-Харбор не был закрыт плавучими заграждениями, отсутствовало также и противоторпедное сетевое заграждение линкоров. Самолёты на аэродромах располагались скученно. На подходах к Гавайским островам воздушная разведка велась лишь эпизодически. Японский Генштаб, напротив, располагал исчерпывающими данными о диспозиции американских кораблей и состоянии обороны базы.

В результате Гавайской операции и последующих Филиппинской и Малайской операций 1941–1942 годов Япония завоевала господство на море и получила свободу действий в акватории Тихого океана. Внезапным нападением на американскую военную базу Япония развязала войну против США. Восьмого декабря войну Японии объявили США, Великобритания, Канада.

10

Сибирская тайга особенно царственна осенью. Она как будто готовится к долгой зимней поре и поэтому приукрасилась перед свиданием с ней. Сопки, лес и болота покрыты разноцветным пёстрым одеялом в сочных ярких красках. Золотисто-жёлтые берёзы, ярко-пурпурные осины, тёмно-зелёные ели и кедры, светлые сосны. На болоте яркой россыпью раскиданы бусины бордовой клюквы. А над всем этим глубокое голубое небо. Чистое, без единого облачка.

В осенней тайге, если нет солнца, в пасмурную погоду всегда сумрачно. Стоит тишина, только шелестит под ногами пожелтевшая сухая, если не было дождей, листва. От коврового настила лиственничных иголок пахнет сыростью. От замшелых упавших стволов старых деревьев пахнет прелью. На открытых полянах бордовые пятна спелой брусники – самой поздней сибирской ягоды.

…Конец сентября. Скоро октябрь. После Покрова начинается промысловый сезон. Первый в военную пору. Октябрь в Сибири – особенный осенний месяц. Ветер срывает последние листы с нагих ветвей деревьев и кустарников, и от этого в лесу теперь далеко видно вокруг. Жарко горят гроздья рябины и шиповника после утренних заморозков. Хрустальные льдинки плавают утром в лужах. Бывает, что с утра до полудня стоит тихая и солнечная погода. И вдруг с гольцов потянет ветром. Небо за полчаса заволакивается свинцовыми тучами, и плотной стеной может хлынуть густой снегопад.

* * *

Завершив намеченные мероприятия по плану подготовки к «приёму» японцев, майор Кондратюк не раз и не два поймал себя на мысли, что после его скорого отбытия на фронт всё ли пойдёт так, как прежде? Кто его знает, кого назначат на его место? Если куратор пообещал продвинуть рапорт, то наверняка и кандидатуру наметил? Эта мысль настойчиво билась в голове Исая Исаевича, вызывая необъяснимое чувство тревоги.

«Или это некий тревожный звоночек лично мне? Мол, куда ты, товарищ майор государственной безопасности, рвёшься? Геройствуешь, брат? Но что ждёт тебя на фронте?» – размышлял Исай Исаевич, пытаясь прогнать навязчивое ощущение тревоги и даже растерянности.

Возможно, такие мысли были вызваны у него и личными мотивами. Дело в том, что семья его в начале июня уехала в отпуск, к родным на Гомельщину в Белоруссии. Было всего одно письмо. О том, как доехали, как встретила родня, как начали отдыхать, пообещав более подробно написать после двадцатого числа…

Кондратюк рвался на запад, подсознательно надеясь, что, будучи поближе к тем местам, может быть, сможет что-либо выяснить о судьбе жены и сына…

Что касается ситуации здесь, в Сибири, то, зная о выжидательной политике японского руководства в отношении того, как сложится обстановка под Москвой, их нападение на СССР откладывается на неопределённое время, поскольку столицу, можно быть уверенным, отстояли. Значит, время партизанской войны и использование заложенных тайных схронов тоже, к счастью, отодвигается. Возможно, они и не пригодятся вообще.

«А навыки снайперской стрельбы, точнее, опыт этого Матвея Глушака, мог бы сегодня очень пригодиться», – размышлял Исай Исаевич о старом охотнике. Впрочем, не таком и старом. Тому под пятьдесят, а объявлена мобилизация до пятидесяти пяти включительно. А что, если предложить ему пойти в снайперскую школу?

…Первые навыки рядовой пехотинец Глушак получил в Первую мировую войну. В Гражданскую они как-то не пригодились. Воевал заместителем командира эскадрона на южных фронтах. А теперь – в сорок первом – самое время тряхнуть стариной, что ли?..

В Первую мировую войну, имевшую характер позиционной войны, настоящими хозяевами «ничейной земли» были снайперы. Они получили массовое распространение именно во время Первой мировой. Психологические и штыковые атаки и бравый кавалерийский наскок уже отходили на второй план, а во всех основных армиях начали получать популярность меткая винтовочная стрельба и заградительный пулемётный огонь. В российских частях получило распространение «Наставление для стрельбы из винтовки, карабина и револьвера». В нём солдатам разъяснялось, что каждый боец должен лично выбирать себе цель, выставлять прицел и самостоятельно открывать огонь, если нет иных приказов командиров. Отработка новых принципов ведения боя показала своё преимущество уже в 1914 году, когда солдаты 68-го Бородинского пехотного полка отбили пять атак венгерской кавалерийской дивизии, практически полностью перебив неприятеля метким ружейным огнём.

Профессиональные же подразделения снайперов впервые появились в Германской империи, где только за первый год войны подготовку прошло более 20 тысяч снайперов. Уже тогда они использовались как вольные «охотники» и самостоятельно выбирали себе как позиции, так и цели. Аналогичные подразделения почти одновременно появились и у «красных мундиров», но у них на подготовку стрелков времени уходило гораздо больше. Тут сказались дворянские традиции двух империй – в Германии, в отличие от Великобритании, охота не была привилегией богатых, и большинство немецких егерей довольно быстро осваивались с новой профессией, имея за плечами большой охотничий опыт. По этой же причине многие величайшие снайперы СССР были выходцами из районов Крайнего Севера и Сибири.

Предложить Глушаку снайперскую школу и даже посодействовать туда попасть Исай Исаевич не успел. Опытному охотнику поручили организовать промысловую охотничью бригаду для заготовки мяса развёрнутым в областном центре госпиталям…

* * *

– Скоро, Валюха, мне идти на сезон в тайгу. Как ты, одна-то, справишься? И на ферме, и на домашней скотине? Всё домашнее хозяйство теперь на тебе.

– Не впервой же, дядя Матвей!

– Как сейчас, то впервой. Сейчас война. Тебе и так вон работы сколько в колхозе! И дома по хозяйству хоть отбавляй.

– Справлюсь я, не переживай обо мне.

– Как же не переживай?

– Что же поделать?

– Да, девка, однако ничего не поделать, – согласился Матвей Прокопьич.

– Охотников-то в бригаде негусто?

– Негусто мужиков, а в охотники придётся зачислять ребят-подростков. А что делать? Многих забрали на фронт. Придётся обходиться теми, кто у нас остался…

– С какого же возраста?

– С такого, в каком они уже обучены таёжным хитростям…

– Значит, совсем пацанами пойдут на промысел, – вздохнула Валентина.

– По мясу копытных план дали. Обещают добавить и по пушнине. Правда, для ребячьей бригады поменьше, чем у взрослых.

– Мне поручено организовать вторую бригаду. Хочу поставить там Никифора. Он и ружьё-то своё ещё не сдал.

– Что, Прокопьич, порешали? Когда выходим в тайгу? – заглядывая в вычищенный ствол ружья, спросил Никифор.

– А ты уже в курсе? – удивился Матвей Прокопьевич. – Откуда?

– Не скажу, что ворона на хвосте принесла, но сам знаешь, хоть и радиоприёмники наша власть забрала, но сарафанное-то радио в деревне осталось.

– Послезавтра же и отправимся, – ответил Глушак, присаживаясь на широкую лавку у горячей печи. – О постановлении ты знаешь.

Постановление о сдаче ружей? Ха! Постановлением желудок не набьёшь, – проронил безнадёжно Никифор.

– Ну, что же тут поделать? – развёл руками Глушак.

– Да я понимаю, Прокопьич. Больше тебе скажу, я так и знал, что в связи с военным положением ружья у нас отберут. Ладно, это плохая весть, а какая хорошая?

– Тем, кого зачислят в промысловую артель, курковки оставят.

– В артель? В заготконтору?

– Создаются охотничьи бригады по заготовке мяса для госпиталей. Одна из бригад в нашем районе. Из той, в которой я был, почти всех забрали на фронт. Поставлена задача сформировать новую.

– Кем поставлена?

– Райисполкомом. Поступила директива обкома партии. Я видел эту бумагу. Подписана товарищем Лихоносом.

– Это кто?

– Заведующий военным отделом обкома ВКП(б).

– Во как! – удивился Никифор и покачал головой. – С самого верха директива…

– Так оно и есть, – оживлённо пояснил Глушак. – Глядишь, ещё и винтовки дадут. А как же? Дело серьёзное.

– Ты смотри-ка, ты смотри-ка. – Взволнованный Никифор отставил в сторонку свою курковку, видавшую виды, с перетянутым бечевой треснутым прикладом. Стал шарить по карманам пиджака. Вытащил кисет с махоркой и свёрнутые в трубочку лоскутки порванной на равные части старой газеты. – Винторез бы самое то нам.

– Ты согласен пойти в бригаду? – спросил Глушак.

– Он ещё спрашивает, – отозвался Никифор, свернув цигарку и помусолив краешек лоскута языком. – Спасибо тебе, Прокопьич, за добрую весть.

– Это не мне, это властям.

– Не сердись, паря, я пошутил.

– Насчёт чего?

– Насчёт постановления и желудка.

– О чём ты говоришь, Никифор? – улыбнулся Глушак. – Дело-то серьёзное поручают. Придётся промышлять нам, старикам, да малолеткам деревенским.

– Подросткам?

– Какое-никакое, а подспорье.

– Ничего, Прокопьич. Как там говорится? Мал золотник, да дорог. Парнишки наши в таёжном деле смышлёные. Надо набирать тех, у кого отцы были охотниками.

– Никифор, в прошедшем времени-то о них не говори.

– Я в том смысле, что были охотники до войны. Они и теперь охотники. – Никифор сделал паузу, глубоко затягиваясь самокруткой. – Только на фронте. Бьют фашистского зверя, думаю, как белку в глаз.

– Это да, – согласился Матвей Прокопьевич. – Я тебе ещё одну добрую новость не сказал.

– Какую? – оживлённо встрепенулся старик.

– Ты про винторез говорил?

– Ну!

– Обещали выделить малокалиберные винтовки ТОЗ-8.

– Только обещали? – недоверчиво произнёс Никифор.

– Если обещали, значит, дадут, – твёрдо ответил Глушак.

– Отлично! При выстреле даёт слабый звук и незначительную отдачу. Прост по устройству. Легко разбирается и безотказна в работе. Учитывая, что в бригадах будут подростки, самое то, – со знанием дела пояснил радостно Никифор. – Особенно хороша тозовка на птицу и пушного зверя.

– В план по заготовкам включили пушнину, – уточнил Глушак, – но большей частью будем работать по изюбрам, лосям, косулям, кабанам.

– Понятно, – тряхнул лохматой седой головой Никифор. – Как вывозить из тайги?

– Как обычно, санной дорогой на лошадях по линии заготконторы.

– Понятно, так же, как всегда, – махнул седой головой старик. – Только с лошадьми проблем не будет?

– Ну что ты, Никифор? В колхозе же и подрядят.

– Ах да.

– Почему же спросил?

– Почему-то подумал, что и всех лошадей в районе реквизируют на армейские нужды.

– Гужевой транспорт, конечно, в Красной армии присутствует, но сельскому хозяйству без лошадей совсем никак, правда ведь? Да и не Первая мировая сейчас, Никифор. Как говорится, век моторов наступил.

– Да, паря, моторов бы нам теперь побольше. Танков там, разных броневиков.

– Всё будет, Никифор, и танки, и броневики.

– В газете в конце лета читал, что якобы заводы с запада сюда, в Сибирь, покочуют. От Урала и до Байкала. Я так, Прокопьич, разумею, что зверь таёжный от шума побежит к нам сюда, далее на восток?

– Пускай бежит. Всем места хватит.

– И то, паря, верно, – вздохнул Никифор. – Что-то мы с тобой разговорились на другую тему. Чего ещё не обсудили?

– Вроде бы всё обсудили, – подвёл черту Матвей Прокопьич.

– Ну, тогда будем собираться. Сейчас бабка вернётся из магазина, за растительным маслом пошла. Озадачу со сборами старую…

* * *

…В сибирском тылу охотники заготавливали сотнями тонн дикое мясо для организации питания в госпиталях и для снабжения расквартированных неподалёку частей. Именно охотничьи бригады позволяли поддерживать в боеспособном состоянии нашу армию в Забайкалье, так, что она оказалась в состоянии совершить победоносный рывок через границу в августе 1945 года. На охотников-промысловиков не распространялась бронь, которая действовала на представителей многих профессий. Поэтому основная масса промысловиков ушла на фронт. На их место пришли подростки.

До войны, когда в колхозе хватало людей для работы, на время промыслового сезона в тайгу снаряжалась охотничья артель. По линии районной заготконторы она вела пушной промысел. Добывали белку, колонка, соболя. Вырученные деньги поступали в колхозную кассу. Одновременно вели охоту на копытных животных: лосей, кабарожек, косуль, кабанов.

Осенью 1941-го при всех кадровых трудностях колхоза решением облсовета при поддержке заведующего военным отделом обкома Лихоноса была создана промысловая бригада по добыче дикого мяса для снабжения областного госпиталя. Санитарные поезда шли регулярно. Раненым необходимо было хорошее питание. Цель понятна всем.

– Стрелков не хватает, ушли на фронт Лыков, Шилов, Чистохин, другие мужики, знающие нашу тайгу вдоль и поперёк, – рассказывал вечером Матвей Прокопьич Валентине. У той глаза уже слипались, но с интересом слушала. – Кабы мне скинуть годков хотя бы с десяток, разве бы я усидел здесь, в глубоком тылу?

При этих словах Валька словно очнулась, дремота мигом слетела с век.

– Дядя Матвей, что ты говоришь? Тебе и здесь столько дел предстоит. Ты своё отвоевал. Сам же рассказывал, что и газу германского хлебнуть довелось.

– Ну, это я так, шибко не переживай, Валюха. Сама же знаешь, что никто меня теперь в новобранцы не запишет. Так, я о чём хотел сказать-то? Слышал от начальства в заготконторе, что есть мнение в скором будущем создать военно-охотничье общество. Туда войдут комиссованные фронтовики и пожилые охотники вроде меня и Никифора, а пацаны вернутся в школу. Так что это временно. Может, с ребятами поохотимся один сезон, и всё. Они должны учиться.

– Дядя Матвей, а чьё мнение?

– В заготконторе сказали, что с области. – Матвей Прокопьич указал большим пальцем на потолок.

– А-а, – понимающе качнула головой Валентина. – Тогда так и будет.

– Всё, Валюха, давай укладываться. Засиделись мы. Ты ложись. Я лампу сам затушу.

* * *

…Многие мальчишки в таёжных деревнях начинают своё обучение охотничьим наукам отцами и старшими братьями с малых лет. Как правильно плашку заряжать, как не заблудиться среди распадков и сопок, как зимовьё содержать, когда приходишь уставшим и надо быстро обогреться приготовленными заранее дровами. Учили их, как прокормиться в тайге тем, что добудешь, как ремонтировать лыжи и где хранить добытую пушнину, чтобы не досталась мышам.

Заготконтора выделила новенькие «мелкашки». Ребята не могли нарадоваться им.

Смышлёный Евсейка Чистохин радостно повторял: – Новые винтовки ишь, какие прикладистые и покладистые…

Ко всему парень считался мастером и по части рыбалки. Умел ловко плести рыбачьи морды. Это большие конусообразные корзины, сплетённые из гибких прутьев ивы. Они ещё назывались по-сибирски корчагами. Бывало, до войны налавливал гольянов столько, что мать ими кормила кур для лучшей носкости яиц.

Вновь созданные подростковые бригады под руководством одного-двух взрослых охотников направлялись на ближние промысловые участки. Вглубь тайги, на десятки километров, уходили те, кто постарше возрастом. Бригадиром у них Никифор. В годах, правда, но опытный таёжник.

Глушак вместо посоха использовал на охотничьих переходах пальму. Она была грозным оружием и представляла собой огромный нож с толстым обухом, встроенный в крепкий посох. Этой пальмой легко срубить сучок или ловко и быстро обтесать жердь, продолбить дырку во льду, а при необходимости добить раненого зверя или защититься от него. Правда, в последнем случае охотник должен быть достаточно крепким и умелым.

В плашки часто попадались одни белки. Их приносили в зимовьё, оттаивали и снимали шкурки при тусклом свете жирника, заменяющего дорогую свечу. Тушки аккуратно потрошили, кишки чуть проквашивали и использовали на приманку для следующих белок. Тушками питались. После постных домашних щей варево из белок казалось царской пищей. Что-то доставалось и собакам, но их не баловали, так как от них работа не требовалась. Брали только для охраны. А вдруг раненый медведь объявится?

Матвей Прокопьевич с молодым напарником вышли на увал. Северный склон ещё заснежен. Глаза слепило ярким солнцем первого весеннего месяца и невыносимо белым снегом. Полное безветрие. Тепло стояло – хоть раздевайся да загорай. Самое доброе время в тайге. Ни комаров тебе, ни гнуса, любую работу можно ладить. Именно в такое время охотники обихаживали свои угодья. Готовили лес для зимовья и даже ставили сруб, чтобы просыхал.

Строили кулёмки, готовили и растаскивали на нартах плашки, которые стояли друг от друга на расстоянии «глаза». А если путик был дневной, вот и считай, сколько надо ловушек по тайге растащить. Забота о ловушках ребят не беспокоила. Путики, то есть охотничьи тропы, или, по-другому сказать, маршруты, отлажены и работали исправно. Только не ленись, бегай по насту да собирай добычу.

Матвей Прокопьевич и Евсейка неспешно двигались, скользя широкими лыжами по снегу. Странное ощущение в лесу – будто кто-то смотрит на тебя, притаился и наблюдает. Но кто? Никого же нет… И вдруг Глушак почувствовал, как что-то изменилось, охватила тревога…

– Дядя Матвей, вон медведь на склоне стоит! Видишь? – тревожно воскликнул юноша.

– Вижу, – отозвался Глушак.

На краю склона, широко расставив лапы, стоял огромный медведь. Он задирал кверху нос и втягивал в себя сырой весенний воздух. У молодого напарника страх медленно заползал за ворот, втаскивая с собой ледяной холод.

– Спокойно, Евсейка, спокойно, – тихо произнёс Матвей Прокопьевич, медленно снимая с плеча ружьё.

Медведь вдруг покатился по склону на четырёх лапах, стаскивая за собой подтаявший на солнцепёке снег. Скатившись, попытался выбраться на снежный наст, но тут же провалился. Начал тяжело прыгать, с каждым прыжком обрушиваясь в снег. Зверь остановился, повернул морду в сторону людей, всматриваясь в них своими маленькими, не привыкшими после берлоги к яркому свету глазками и принюхиваясь. Шерсть на загривке приподнялась, из раскрытой пасти с оттопыренными губами выкатился глухой рокот. В эту секунду Полкан стремительно налетел на медведя, хватая его сзади и отхаркивая выдранную шерсть, и тот, забыв о замерших в отдалении человеческих фигурах, стал отбиваться от собаки. Вскоре он развернулся и, отфыркиваясь и ухая, побежал в сторону крутого склона. Там, под горой, медведь и собака долго гонялись друг за другом, пока зверь не поднялся по своему следу и не скрылся за вершиной склона.

Ловушки для пушного зверя считались доступным способом лова и не портили дичь дробью. Их расставляли по лесу по строго определённому маршруту, который и назывался путиком. Путик – это таёжная тропа, привлекательная для дичи наличием источников воды, ягодников, на которой размещаются охотничьи ловушки. Иногда путики делают закольцованными, по этим маршрутам охотник возвращается для ночёвок в своё зимовьё.

После случайной встречи с медведем Матвей Прокопьевич рассуждал о том, почему медведь так рано поднялся из берлоги, прервав зимнюю спячку. И пришёл к выводу, что вся причина в тёплой погоде. В зависимости от погодных условий медведи впадают и в спячку в ноябре-декабре. Для того они строят берлогу или занимают логово, оставшееся от собратьев. На строительство зимнего жилища уходит от трёх до семи дней. Выкопав или найдя берлогу, медведи выстилают её подстилкой из листьев и веток. Она помогает согреться в холодную зиму. Выходят из спячки во второй половине марта. Иногда погода играет с бурыми медведями злую шутку, когда после пары недель оттепели в феврале – начале марта зима вновь на время вступает в свои права.

Проснувшиеся после зимней спячки медведи неагрессивны и не представляют большой опасности. Это умные, терпеливые звери, и даже несмотря на голод, косолапый понимает – впереди благоприятный, изобилующий ягодами, орехами, рыбой сезон. И он терпеливо ждёт, стараясь экономить энергию и не подвергать себя риску контакта с человеком. Упитанный медведь, встретившийся поздней осенью, опаснее худого весеннего топтыгина.

После пробуждения косолапый вылезает из укрытия. Он осматривается, нюхает воздух, оценивает окружающую обстановку. Для него выход в свет после длительного периода сна – это как начало новой жизни, второе рождение.

* * *

– Волков ужас нынче расплодилось! – сокрушался Ермоха, вернувшись из райцентра с рынка. Увозил на продажу яйца куриные, сметану. – Мужики из отдалённых сёл рассказывали, что видели следы близко к огородам. По ночам шастают за околицей. Подбираются ближе к коровникам. Будто знают, что почти не осталось мужиков. Все на фронте. Короче, враг в серых шинелях напал на нашу страну, а враг в серых шкурах оккупировал нашу округу. Чего так смотришь на меня, Матрёна?

– А на кого же мне смотреть? – вопросом на вопрос ответила вдруг ласково жена мужу. – Эка ловко ты о германцах и волках подметил!

Ермоха, довольный похвалой Матрёны, расплылся в масляной улыбке, почесал плешь и продолжил свои умные рассуждения.

…Днём волки скрываются, а ночью безраздельно хозяйничают, беспощадно загрызая колхозный и домашний скот и таская собак прямо с подворий. С наступлением темноты в отдалённых деревнях не было даже и речи о свободном передвижении по улицам. Волки установили свой «комендантский час». Не раз уже серые разбойники предпринимали попытку нападения на возницу, доставлявшего на бричке из райцентра почту по малым сёлам, стоило только тому задержаться до темноты.

– Нет вестей с фронта?

– Так саму почту ещё не привозили.

– Почему?

– Боязно. Почтарь отказывается ездить. Говорит, волки караулят теперь на дороге из райцентра засветло, не дожидаясь сумерек.

– Совсем зверьё клыкастое распоясалось.

– Почтаря бы надо вооружить?

– Всё равно отказывается…

Сельским жителям особенно страшно тем, кто живёт на окраине. В окошки при светлой луне видно, как из леса волки двигаются к домам. Люди говорили, что волков было очень много зимой в 1941 году, перед началом Великой Отечественной войны.

Главным аргументом развернувшейся борьбы человека и хищника стал голод. Борьба с голодом одинаково и для человека, и для волка обострялась зимой, когда природные ресурсы были ограничены. К этому времени для крестьянской семьи основным источником питания являлись летние заготовки и домашнее подворье, а у волков подрастали летние выводки. Охота же по глубокому снегу ограничивала возможности волчьих стай, толкая их в места концентрации домашнего скота. Поэтому территориями борьбы между человеком и хищником являлись кошары, скотные дворы или домашние стайки на подворьях селян.

У волков особенно сильно развиты клыки и плотоядные зубы. При нападении на животных они одной-двумя хватками валят лошадь или северного оленя. Матёрый волк способен, держа в зубах зарезанную им овцу, пробежать значительное расстояние. Утомившись, он положит свою добычу на минутку, оглянется и потащит дальше.

Жители сельской местности и охотники знают, как умело лобастые серые разбойники вылавливают в деревнях простоватых шариков и жучек. Два или три волка поздней зимней ночью заходят в населённый пункт и, определив по лаю, что в одном из дворов находится собака, поступают так: два волка затаиваются где-либо за углом избы или амбара, а третий, трусливо опустив хвост, бредёт мимо двора, в котором находится собака. Как только она заметит волка и залает, последний, как бы испугавшись, бросится вдоль деревни или в проулок наутёк. Осмелевшая собака выскочит из подворотни и бросится вдогонку за непрошеным пришельцем. Но не успеет она проскочить и двадцати шагов, как один или два волка мигом выскочат из-за угла и словят оплошавшего пса.

11

– Вызывали, товарищ майор?

– Присядь. – Кондратюк кивнул на стул.

Мальков, пододвинув стул к столу, присел на краешек, в ожидании глядя на своего начальника. Тот прошёл к сейфу, крутнул ключ, открыл дверку. Вынул бутылку газировки и два пустых стакана. Вернулся к столу.

– Не понял, товарищ майор, – растерянно произнёс Мальков.

– Всё, Николай, отбываю на фронт, – спокойно ответил Кондратюк, разливая газировку по стаканам. – Давай, так сказать, по русскому обычаю, на посошок, – полушутливо-полусерьёзно добавил он.

– Понятно, – догадался Мальков, беря стакан из рук начальника. – Добились своего, товарищ майор? Поздравляю, желаю, желаю вам…

– Ладно, – махнул ладонью Кондратюк, выпивая газировку.

Не договорив, взволнованный Мальков тоже осушил стакан с любимым лимонадом.

– Слушай, Николай, – обратился к нему Кондратюк, заняв своё привычное место во главе стола.

– Слушаю, товарищ майор.

– Исай Исаевич.

– Что?

– Исай Исаевич, говорю.

– А, так точно. Понял, Исай Исаевич.

– Да не волнуйся ты так, Николай, – улыбнулся Кондратюк. – Я вот что тебе хотел сказать. По мере возможного обещаю, как только освоюсь на новом месте, постараюсь тебя отсюда перевести на запад.

– К вам, Исай Исаевич?! – воскликнул Мальков и вскочил оживлённо со стула.

– Спокойней, спокойней, Николай, – продолжал Кондратюк. – Возможно, не совсем ко мне, но к нам. Это или особый отдел, или контрразведка. По крайней мере, и твоё желание вырваться на фронт наконец-то будет реализовано. Сколько ты мне рапортов накатал, а?

– Порядком, Исай Исаевич.

– То-то же, – согласился Кондратюк. – Ну а здесь, надеюсь, найдётся достойная смена. Скорее всего, новый начальник управления назначит и нового себе помощника. Если уже не привезёт его с собой.

– Так не из местных, не из наших будет выдвиженец? – поинтересовался Мальков.

– Нет. Должны прислать. Временно за меня останется заместитель. А там приедет новый.

– Издалека?

– Издалека. Возможно, кто-то из центрального аппарата. Это все, что я знаю. Что? Ещё по граммульке? – щёлкнул пальцем по бутылке с газировкой Кондратюк и добавил: – Доживём до победы, махнём спирту и никаких, товарищ сержант госбезопасности, «я не пью, я не пью». Никаких, Николай, возражений быть не должно.

– Постараться бы дожить, Исай Исаевич, – радостно согласился Мальков. – И, конечно, какие тут могут быть возражения!

– Дожить, конечно, было бы неплохо, – согласился Исай Исаевич.

– Товарищ майор, разрешите вопрос?

– Давай.

– А что вы думаете по поводу агента, задержанного при закладке тайника для японских спецслужб?

– Отчасти ответ, Николай, уже содержится в твоём вопросе.

– Не понял, товарищ майор.

– Исай Исаевич.

– Что?

– Имя-то и отчество у меня ещё имеется.

– Ах да.

– То-то же, – усмехнулся с лёгкой улыбкой Кондратюк. – Что же касается этого агента, поясню. Как ты сказал, тайника для японских спецслужб?

– Так точно!

– Именно японские спецслужбы затевают, очевидно, некую секретную операцию. С привлечение контингента исправительно-трудовых колоний северной линии. Так?

– Так.

– Скорее всего, японцы в таком случае делают ставку на заключённых, осуждённых за антисоветскую деятельность, иначе говоря, на политических… Или на уголовников? Или на тех и других? В любом случае и при любом раскладе ничего не меняется. Смысл понятен. Ставка делается на обиженных советской властью… Что касается агента, то дело передано военной контрразведке. Возможна его перевербовка.

– И тогда наша сторона сможет заставить играть противника по нашим правилам?

– Абсолютно верно!

– Чувствую, большие дела начинаются, Исай Исаевич. Как раз совпало, что и вы отбываете…

– Без начальства не останетесь, – успокоил Кондратюк. – Как говорится, свято место пусто не бывает.

– Так-то это так, но с вами как бы ловчее было бы.

– Ну, кончайте, товарищ Мальков, льстить, – с улыбкой сказал Кондратюк.

– Нет, вы не так поняли.

– Да всё нормально, я пошутил насчёт лести.

– А кого назначат? Может, из замов? – выразил надежду Николай.

– Нет, скорее всего, пришлют.

– Поточнее нет информации?

– Поточнее нет, но опять же повторю, скорее всего, из центра. Со свежим взглядом, так сказать, – заметил Исай Исаевич и почему-то вздохнул. – Конечно, желательно было бы поставить кого-то из местных, лучше приезжих знающий оперативную обстановку. Но, к сожалению, решать не нам.

– А мне уж на фронт, видно, не вырваться, – после зависшей в кабинете паузы тихо произнёс Николай. – Я вам завидую белой завистью.

– Не переживай. Как-то обещал тебе, что, если попаду на запад, помогу со временем и тебя к себе вытащить. Забыл?

– Нет, не забыл, – радостно оживился Мальков.

– Здесь тоже работы хватает. Не могут же нас всех отпустить на фронт? Ты ведь понимаешь?

– Понимаю, но хотелось бы успеть фашистов поколотить.

– Успеется. Война не завтра и не послезавтра закончится. Только-только отбросили их от Москвы. И сколько придётся ещё гнать? Теперь уже до Берлина.

* * *

…Осенью 1941 года свыше двух тысяч уголовников совершили побег из мест заключения и находились на свободе. Одиночные вооружённые побеги в любой момент могли перерасти в массовые выступления заключённых. Это прекрасно осознавало руководство ГУЛАГа, а также и то, кто в первую очередь мог стать инициатором таких бунтом. Зимой 1941/42 года ситуацию удалось переломить с помощью ряда жестких мер. Была издана «Инструкция о режиме содержания и охране заключённых в ИТЛ и колониях НКВД СССР в военное время». Она наделяла оперативно-служебные наряды охраны правом применять в ряде случаев оружие без предупреждения при побеге заключённых и их преследовании, при нападении на администрацию или конвой. Число побегов сократилось, но теперь беглецы без колебаний убивали конвоиров и мирных жителей, случайно оказавшихся у них на пути, так как прекрасно понимали, что им терять нечего.

Японская разведка, разрабатывая операцию по северной линии ГУЛАГа, рассматривала и вариант по привлечению белоэмигрантского движения, эмиссары которого прочно засели в Маньчжурии. Но этот вариант показался малоэффективным, требующим большего времени на подготовку, детальную разработку и реализацию.

Японцы изучили статистику, связанную с побегами из лагерей ровно за десять лет: с 1930 по 1940 год включительно.

Сам по себе стихийный побег, например, с Колымы считался безумием. Громадные расстояния, где волк – судья, медведь – прокурор, практически не оставляли шансов добраться беглецу до Большой земли. Особенно в зимний период, да и в летний – полчища гнуса и комаров или дикие звери могли сожрать любого, кто рискнёт ломануться с каторги.

Массовый же побег или восстание спецконтингента, организованное и направленное согласно утверждённому плану или схеме, разработанным японскими спецслужбами, давали определённую надежду создать хаос и смуту в глубоком тылу советских территорий.

* * *

Заведующий военным отделом обкома ВКП(б) Лихонос в последнее время чувствовал сердцем что-то недоброе. Вопросы катили снежным валом. Илья Николаевич чётко понимал, что чем дальше, тем сильнее будет возрастать напряжённость во всём, но только не уменьшаться…

Война породила новый вид преступности, связанный с продовольственными и промтоварными карточками. Они тоже стали предметами спекуляции. Их подделывали и воровали прямо в типографиях. Весной 1942 года было принято решение уйти от практики изготовления карточек в разных местах. Был определён один подрядчик – типография областной газеты. Карточки печатали там, причём на специальной бумаге. Карточки и талоны сами по себе создавали широкое поле для мошенничества и спекуляции.

Неспроста партийные органы называли вопрос снабжения хлебом «политическим». Дело в том, что наличие либо отсутствие в магазинах хлебобулочных изделий являлось для граждан своеобразным показателем ситуации в стране. Если, например, не хватало молока, спичек или соли, но еще имелся в достатке хлеб – значит, положение не было критическим. Такие продукты, как крупы, каши, соль и сахар, обычно население всегда держало про запас. Хлеб же – продукт скоропортящийся, его надо покупать каждый день. Поэтому отсутствие его в магазине воспринималось как предвестник голода со всеми вытекающими последствиями. С другой стороны, люди связывали эту ситуацию с тем, что дело в стране, и в частности на фронте, плохо. Перебои с поставками хлеба начались уже в конце июля 1941 года, а в августе хроническая нехватка хлеба и других продуктов стала ощущаться практически во всех городах Советского Союза. Из продуктов питания карточки вводились на хлеб, крупу, сахар, масло, мясо, рыбу, кондитерские изделия, а из промтоваров – на мыло, обувь, ткани, швейные, трикотажные и чулочно-носочные товары.

Особым вопросом заведующий военным отделом обкома ВКП(б) считал криминальную обстановку в области, поэтому отвёл ему особое место на совещании советского и партийного актива накануне нового, 1942 года.

– После начала войны в этом году в действующую армию отбыло более двухсот сотрудников комиссариата внутренних дел. И сколько ещё уйдёт? Рапорта с просьбой отправить на фронт пишут и пишут, – докладывал Илья Николаевич, выступая перед собравшимися. – Однако большинство добровольцев получили отказ, но это только пока получили отказ. Мобилизация и так заметно подкосила силы местной милиции. Больше всего это сказалось на работе уголовного розыска. Некоторые районные отделения милиции буквально умоляют управление НКВД прислать им опытных специалистов. На места ушедших на фронт охотно идут женщины, вчерашние школьники. Приходится возвращать на службу и пожилых мужчин, ранее трудившихся в милиции. Новые кадры отправляем на краткосрочные курсы, но опыта не хватает. Опыт – дело наживное, как говорится, но требуется время, а его нам не хватает сегодня. Хочу подчеркнуть, что война вызвала приток в сибирские регионы не только массы эвакуированных и беженцев с запада, но и наплыв преступников самых разных мастей. Среди них находятся дезертиры и уклонисты. Некоторые из них объединяются в группы и, скрывавшись в тайге, доставляют немало хлопот районному руководству и милиции.

Головной боли добавляли Илье Николаевичу и золотые прииски, расположенные на территории области. Руководство просит усилить их охрану. Но людей и так не хватает. В вохровцы абы кого тоже нельзя принимать. Нужны проверенные люди, во всех отношениях устойчивые. С железной дороги таких не отпускают, там бронь. С сельского хозяйства просто некого, там одни бабы да старики остались, которым и сеять, и убирать хлеб, растить животину. В общем, куда ни кинь, везде клин.

…После совещания Илья Николаевич выкурил, прикуривая одну от другой, сразу две папиросы. Почему-то не выходил из головы Исай Исаевич Кондратюк. Тот планировал принять участие в совещании, но время отбытия его к новому месту службы внезапно быстро изменилось. Они и попрощаться толком не смогли. Кондратюк даже не успел перед поездом дальнего следования забежать в обком.

«А работали с ним слаженно. Исай Исаевич мгновенно вникал в проблемы, понимал с полуслова. Замечательный он всё-таки был человек. Почему был? Он и остаётся. Тьфу-тьфу-тьфу». – Лихонос постучал костяшками пальцев по столу и опять потянулся к раскрытой пачке папирос…

12

Приступив к службе на новом месте, начальник областного управления НКВД капитан государственной безопасности Яков Харин распорядился сделать перестановку в своём кабинете.

– Настенные часы перевесить в другое место, чтобы циферблат не мозолил постоянно глаза, – приказал исполняющему обязанности помощника сержанту госбезопасности Малькову.

– Но так вроде было удобней, – по простоте душевной возразил тот.

– Мне видней, что удобней, – на повышенной нотке оборвал Харин. – Выполняйте, сержант, что вам говорят!

– Есть, товарищ капитан!

– Стол необходимо чуть-чуть отодвинуть от окна. Сейф придвинуть ближе к столу. Позовите из сотрудников кого-нибудь ещё, чтобы помогли. Шторы вообще сменить!

– Что-то не устраивает, товарищ капитан?

– Да-да, не устраивает! Цвет не устраивает. Надо материал потемней.

Новый руководитель областных чекистов отличался от прежнего и по внешнему виду, и по характеру. Исай Исаевич Кондратюк – выше среднего роста, подтянутый, о таких ещё говорят – жилистый, черноволосый, с едва заметной проседью на висках. Его кредо можно сформулировать одной фразой: «При всей специфике своей работы я доверяю людям». Яков Харин – невысок ростом, с заметным брюшком, ноги слегка колесом, привычка широко их расставлять, особенно, когда стоя разговаривает с человеком, который хотя бы ненамного выше его ростом, волосы рыжевато-белесые. Такие же брови и, должно быть, щетина, если не побриться вовремя. Его кредо тоже умещается в одну фразу: «При всей специфике моей работы я не доверяю никому». То есть это были полные антиподы друг другу.

Новое место службы, по мнению Харина, было глухим в географическом отношении, но перспективным в политическом. Конечно, свалиться из центрального аппарата сразу в Сибирь не входило в его планы. Но, может, это и к лучшему? Подальше от немцев, хотя и поближе к японцам. Тем не менее Восточный фронт далеко, а здесь, за тысячи километров от полыхающего в пожарах войны запада страны, можно чувствовать себя более-менее спокойно. Ещё одним плюсом можно было считать назначение на должность начальника областного управления НКВД, что предполагало скорое присвоение звания майора госбезопасности и долгожданный ромб на петлицы вместо имеющихся трёх шпал. Три шпалы тоже как бы не хухры-мухры, но ромб всё-таки солиднее выглядел, по мнению капитана госбезопасности Якова Харина.

Яков Харин был осведомлён, что в первые же дни войны был нанесён масштабный удар по ранее судимым по ст. 58 УК, по тем, кто проходил по учётам и давно разрабатывался агентурой. Отправляясь в Сибирь из Москвы – несомненно, желал вернуться в столицу. Но прежде необходимо отличиться, но как? Нацелить аппарат на массовые репрессии? В одиночку не справиться. Поэтому Харин прихватил с собой парочку своих прежних заместителей. Тех ещё выдающихся фальсификаторов, выдвинувшихся в годы «Большого террора». Схема «работы» предельна проста. В условиях военного времени проще простого сделать ставку на «клеветников», на их пораженческую агитацию, распространение слухов о паническом отступлении РККА и её слабости, «превознесение технической и материальной оснащённости германской армии», восхваление немцев как людей высокой культуры. Дальше больше, вплоть до контрреволюционного, шпионско-диверсионного подполья, целью которого – совершение диверсий, организация бандитских вооружённых выступлений с тем, чтобы внести панику среди населения и парализовать город.

Для первых месяцев войны характерно усиление карательных мер со стороны органов госбезопасности по отношению к широким слоям общества. Суровым наказаниям подвергались лица, заподозренные в малейшей нелояльности, а также нарушители трудовой дисциплины, те, кто не сдал радиоприёмники, «создавал запасы продовольствия» и торговал на рынках.

Харин понимал, что с его стороны необходима какая-то инициатива, но какая? Нужно предложить начальству нечто такое. Главное, чтобы заметили, поддержали, поставили плюсик в твоей карьере. Решение этого вопроса нашлось само по себе. Нарком Лаврентий Берия разослал по управлениям НКВД Урала и Сибири директиву № 515: «1. Произвести изъятие активного контрреволюционного элемента, обратив особое внимание на ликвидацию повстанческих групп и организаций. Обеспечить по всем делам тщательное следствие в целях выявления и ликвидации антисоветского подполья; 2. Усилить охрану тюрем, ИТЛ и колоний, приняв необходимые меры к предотвращению возможных попыток к антисоветским выступлениям или бегству со стороны заключённых; 3. Навести должный общественный порядок в городах, районах, железнодорожных узлах, станциях, обеспечить своевременную ликвидацию попыток со стороны враждебных элементов к созданию беспорядков с привлечением войск НКВД».

На внеплановой «летучке» начальник областного управления капитан госбезопасности довёл до личного состава поступившую оперативную информацию о совершённом массовом побеге заключённых из исправительно-трудового лагеря.

– Разрешите вопрос, товарищ капитан государственной безопасности, – поднял руку один из подчинённых.

– Разрешаю, – не без недовольных ноток в голосе отозвался Харин. Ещё с прежнего места службы всегда настороженно относился он к задаваемым вопросам. Особенно если подчинённый предварительно спрашивал разрешение. На самом деле ничего страшного, конечно, в том не было, но Харин всегда боялся каверзности вопроса. Хотя какая каверзность может заключаться в вопросе подчиненного к начальнику? Вот, наоборот, как раз такое могло иметь место.

– Как такое могло случится, что побег совершён в столь массовом порядке?

– Массовость как раз и сыграла свою роль. Трудно понять, что ли?

– Товарищ капитан государственной безопасности, в каком смысле массовость сыграла свою роль? – спросил другой подчинённый, рангом повыше первого.

– В том, что зэки тупо захватили власть в лагере, разоружив охрану. Завладели оружием и продовольствием. Ладно ещё, что не учинили полный погром и не перебили спецперсонал.

– Но такое стихийно не происходит. Была подготовка? Кто-то ведь организовал этот мятеж?

– Разумеется, – согласился Харин, перейдя на более миролюбивый лад разговора. – Разумеется, – повторил он, есть организаторы, конкретные организаторы, у которых есть фамилия, имя и отчество.

– Предварительно что-то известно в этой части?

– Известно лишь то, что главными в этой шайке, которая бредёт сегодня по тайге, сам начальник лагеря и один из зэков, который обычно в зоне за смотрящего, то есть за пахана.

– Интересный расклад, – удивились чекисты.

– Более чем интересный, – согласился Харин, погладив чёлку на лбу. Такая была привычка – в острых ситуациях приглаживать чёлку на белобрысой голове.

– Что может объединить служивого человека и простого зэка?

– Некая общая цель.

– Этот служивый не совсем служивый, – пояснил Харин. – Он сам из бывших заключённых. Не смотрите на меня так, – совсем уже как бы по-свойски попросил Харин. – Такое нынче практикуется. Да там и не лагерь, а всего лишь лесопункт.

– Контингент?

– Около полутора сот заключённых.

– Прилично.

– Достаточно для того, чтобы выйти на Большую землю и устроить переполох и беспорядки в населённых пунктах.

– Встретить и перебить, делов-то.

– Я того же мнения! – оживился Харин и встретился глазами с тем, кто вынес такое дельное предложение. – Но я опасаюсь, что по пути к свободе зэки перецапаются друг с другом и рассосутся-разбредутся в разные стороны. Растворятся по тайге. Ищи их потом – свищи…

– И по одному можно выловить, и лоб зелёнкой намазать, – прозвучало снова предложение от молодого чекиста, для которого «встретить и перебить» больших делов не составляет.

– Этот лесопункт находится не совсем в зоне нашей ответственности, но задача по поимке беглых зэков поставлена и перед нами. Через нашу территорию проходит Транссибирская магистраль. Беглые, добравшись до железной дороги, наверняка попытаются воспользоваться этим средством передвижения.

…Надо сказать, что именно село стало основным приютом для сбежавших из фронтовых частей солдат. Здесь народ жил более просто, нежели в городе, документы у «вернувшихся с фронта» не проверяли, и односельчане верили в то, что их «отпустили» по состоянию здоровья. Разоблачение чаще всего наступало только после письменного сообщения командиров воинских частей о дезертирстве военнослужащего. Впрочем, если человеку удавалось затеряться в суматохе боя и только потом сбежать, был шанс попасть в графу «пропал без вести». В таком случае вероятность быть пойманным становилась ещё меньше. Впрочем, бумаги эти, как правило, приходили с большим опозданием или вообще не приходили.

Привычное разделение страны на фронт, который сражался, и тыл, который трудился с предельным напряжением сил, нуждается в одной поправке – у тыла тоже был свой фронт. Только воевать надо было не с армиями Германии и её сателлитов, а с внутренним врагом – дезертирами, бандитами, спекулянтами. Количество потерь и жертв несопоставимо, но важность этой борьбы невозможно переоценить. Хотя бы потому, что развал тыла является одной из основных причин военных поражений.

Специфическим видом преступности военного времени стали лесные банды, состоявшие из дезертиров, уклонистов, беглых заключенных, идейных противников советской власти.

Огромные таёжные пространства Сибири укрывали тех, кто не хотел ни воевать, ни трудиться, кто прятался от правосудия, дезертировал из действующей армии. Основная «специализация» таких ОПГ – дорожный разбой, кражи колхозного скота.

Люди золотой тайги особенно остро это чувствовали. Удалённость приисков друг от друга, бездорожье, отсутствие зачастую телефонной связи, малочисленность населения золотого прииска, отсутствие многих мужчин делали семьи подчас беспомощными в обезвреживании разгулявшихся по тайге банд. Даже родная тайга для сибиряков, каждый её хорошо знакомый уголок, сеяли страх перед жителями. Женщины боялись ходить в лес без сопровождения мужчин даже группами, выйти в лес в одиночку даже мужчине с ружьём – это значило положиться на самого себя в случае, если на него вдруг выйдут какие-то люди.

Эта «таёжная война» целиком ложилась на плечи сотрудников НКВД. О напряжении, которое было на этом «тыловом фронте», говорит один факт – официально рабочий день сотрудников милиции во время войны составлял 13 часов, то есть больше, чем на предприятиях. Фактически же работали по 18–20 часов. Причина – острейшая нехватка кадров. В 1941–1942 годах тысячи и тысячи сотрудников милиции ушли на фронт, в том числе очень много руководящих работников. Освободившиеся рабочие места заняли вчерашние школьники, проходившие краткие курсы подготовки, женщины и бывшие милиционеры, ушедшие со службы по возрасту. Каждый сотрудник с опытом, особенно в сфере уголовного розыска, становился на вес золота, и потому самая распространенная просьба местного милицейского начальства к вышестоящему – прислать специалиста. А кроме того, спектр ответственности Наркомата внутренних дел был очень широким – от пожарной безопасности и охраны общественного порядка до борьбы с агентами иностранных разведок.

* * *

Упорно росли слухи, что одновременно с охотниками-зверобоями в дебрях тайги промышляет другая бригада из не пойми какого сброда. Поговаривали, что там и одиночки-зэки, сбежавшие ещё до войны и нашедшие укрытие в глухих местах, в коих прокурор – только медведь. Примкнувшие к ним отказники от мобилизации, точнее, сбежавшие по пути на фронт, иначе говоря, обычные дезертиры. Прятавшиеся от правосудия проштрафившиеся работники, покинувшие свои места, чтобы уберечься от неминуемого ареста. А всех их объединял обыкновенный бандитизм – ремесло, которым не брезговали эти так называемые джентльмены удачи. Особенно после ограбления одного из северных приисков накануне войны. Буквально за пару дней до 22 июня. Пользуясь страшным известием, грабители затерялись на время, затаились, что называется, «легли на дно». Тем не менее не прошло и нескольких месяцев, как некоторые из этой банды «засветились» в городе. Наступившие лютые морозы гнали урок в тепло, в цивилизацию. Их взял на заметку новый начальник НКВД капитан госбезопасности Харин. Взял по наводке известной в прошлом городской проститутки, а позже, как поговаривали, содержательницы подпольного борделя Наташки Замошкиной по кличке Мошка. Время от времени урки наведывались в город погреться женской лаской, погулять-попить-поесть, чтобы после опять нырнуть в тайгу.

Наташка Замошкина числилась в списках тайных агентов НКВД под кличкой Мошка, пожалуй, с начала 1930-х, но о том, как часто пользовались её услугами чекисты, Исай Исаевич информации не имел. Он считал такие источники – борделевские – крайне ненадёжными. Мол, кто больше заплатит, тому и служит подобная агентура. Может быть, Мошку использовали для утечки дезы. Якобы военные, особенно командированные, по пьяни могли проболтать какие-то секреты. Возможно, такие увертюры, как выражался Кондратюк, и случались в бытность его предшественников, но он не исключал и работу Мошки на «два фронта». Имелся у неё определённый опыт со времён колчаковской контрразведки, да и период семёновской атаманщины покрыт в этом плане полным мраком.

При новом начальнике управления Харине оперативный интерес к этой даме вновь возродился. Объясняется просто. Знакомясь с досье осведомителей, Харин почему-то обратил на неё внимание. Приказал навести справки и привлёк к так называемой работе по добыванию информации.

Статная, пышногрудая, с округлыми бёдрами, кареглазая, с томным взглядом и довольно приличными манерами, Мошка, опять же по слухам старожилов-горожан, пользовалась большим успехом ещё у белых офицеров времён атамана Семёнова. Поговаривали, что получала и определённое денежное содержание в тамошней контрразведке. Что привело её на скользкую дорогу проституции и стукачества? Об этом, как говорится, история умалчивает.

Не обошлось без её показаний и на подозреваемого в троцкизме сержанта госбезопасности Николая Малькова, помощника прежнего начальника областного управления НКВД Кондратюка.

Беседу с ней, правда, пока без обещанного пристрастия, вёл лично Харин.

– Он конкретно посещал твой бордель?

– Нет, этого я утверждать не могу.

– Что значит «не могу»?! Да или нет?

– Нет, не посещал.

– Откуда тогда с ним знакома?

– Любитель он мороженого и лимонада, что продаётся в ларьке у центральной площади.

– Ну? И что?

– Я там тоже всегда покупаю, вернее, покупала. Сейчас-то ларёк не работает. Война.

– Ну? И что, только этим знакомство и ограничивается? У ларька только и пересекались? Смотри-ка, какое совпадение! Ладно. Ты знала, что он из органов?

– Разумеется. В форме ведь ходил.

– Понятно. Ещё где и что?

– В смысле, товарищ начальник?

– Вспоминай быстрее и скажи спасибо, что ещё «товарищ», а не «гражданин».

– Да, собственно, и вспоминать-то нечего. Помнится, видела его на торжественном вечере в каком-то в драмтеатре.

– А там ты, милочка, с какого перепугу оказалась?

– Ну, так ведь город маленький…

– Ладно. И что?

– Не поверите, опять в буфете в перерыве с ним пересеклись. В очереди стояли.

– Что? Опять мороженое и газировка? – начиная злиться, не выдержал Харин.

– Представляете, товарищ капитан, опять!

– Рекомендую меня так не называть, – оборвал собеседницу Харин. – Лучше по-прежнему.

– Хорошо, товарищ начальник.

– А случайно по-японски он не говорил?

– Что?

– По-японски не говорил?

– С кем?

– С кем-нибудь, может быть.

– Он даже по-русски ни с кем не говорил. О чём говорить в очереди в буфет? С буфетчицей разве только? А по-японски, – ладно, проехали, – снова грубо оборвал Мошку Харин. – Больше нечего добавить?

– Кажется, да. То есть нечего.

– Ладно, вылазь из машины.

– Я свободна?

– Свободна-свободна, – поторопил её Харин, указывая колючим взглядом на дверцу.

* * *

Яков Харин знал, что антисоветские разговоры – наиболее часто встречающийся вид политических преступлений. Они исходят от разных категорий лиц, представителей разных профессий, но зачастую связанных либо наличием репрессированных и эмигрировавших родственников, либо белогвардейским прошлым. Антисоветские разговоры по содержанию разделены на пять групп. Обвинения в адрес советского правительства, пораженческие настроения, поддержка вражеского государства, недовольства в связи с проведением подписок на военный заём, недовольства в связи с дефицитом продовольствия. Надо копать в этом направлении. Использовать свою агентуру. Много полезного, по его мнению, могла сделать в этом плане Наташка Замошкина. Чуть позже у него в воспалённом мозгу возник дьявольский план: раскрыть заговор, участники которого планировали диверсии. Он мысленно перебирал предприятия, находящиеся в городе. Остановился на самом подходящем – на железной дороге. Паровозоремонтное депо – стратегический объект. И желательно, чтобы ниточка потянулась выше. Куда? В обком ВКП(б), в военный отдел. Кто там? Лихонос. Как его? Илья Николаевич. С виду этакий простенький толстячок – на самом деле скрывающий свои хитроумные глазки за толстыми линзами очков и клубами папиросного дыма.

«Лихо, однако, можно раскрутить этого Лихоноса», – обнадёживающе завертелась в голове Харина коварная мыслишка.

…– И чего ему не спится? – ворчала ночью недовольным сонным голосом жена Харина, дородная черноволосая женщина молдаванских кровей. – Всё ворочается и ворочается.

Харин напрягался от бурчания супруги, но молча отворачивался к стене. Сон не шёл. Тот же воспалённый мозг продолжал пульсировать от обилия пакостных вариантов, которые все до единого были связаны единой целью собственного карьеризма…

Утром в кабинете заведующего военным отделом обкома ВКП(б) назойливо зазвонил телефон. Положив на краешек пепельницы только что закуренную папиросу, Илья Николаевич снял трубку.

– Товарищ Лихонос?!

– Так точно! – как всегда по-военному ответил Илья Николаевич.

– Капитан госбезопасности Харин, – прозвучал на той стороне провода достаточно грозный, но с хрипотцой голос нового начальника областного управления НКВД. – Попрошу прибыть ко мне в управление сегодня к двенадцати ноль-ноль.

Илья Николаевич ничего не успел сказать в ответ, услышав короткие гудки. Положив трубку, он тщательно размял почти целую папиросу о пепельницу. Это было что-то новенькое. От неожиданности Илья Николаевич не мог ничего сообразить. Раньше начальник управления Кондратюк сам при необходимости приезжал в обком, а здесь? Что бы это значило?

«Новая метла по-новому метёт? Но это слишком просто», – единственно, что первым пришло на ум.

Он глянул на наручные часы.

– Половина двенадцатого. Надо ехать, – проговорил вслух и вызвал по телефону машину.

Ровно через десять минут Лихонос подымался по лестнице управления на второй этаж. Перед дверью кабинета снял с головы пыжиковую папаху и вошёл.

Харин сидел за столом. Молча указал на крайний стул в конце перпендикулярно стоящего стола, за которым обычно собирались за планёркой начальники отделов.

– Здравствуйте! – поприветствовал Илья Николаевич безмолвного начальника управления и присел на предложенное место. – Слушаю вас, товарищ капитан государственной безопасности.

– Это я вас слушаю, товарищ Лихонос!

– В смысле?! – не смог сдержать удивления Илья Николаевич.

– В самом прямом, – сказал с присущей в голосе хрипотцой Харин. – По нашей оперативной информации, в области, особенно в областном центре, имеют место случаи махинаций с продовольственными карточками.

Лихонос снял очки, потёр пухлыми пальцами переносицу, вновь надел со словами: – Буквально недавно мы в обкоме провели совещание, и на нём среди прочих был рассмотрен именно этот вопрос. Вы, к сожалению, не могли на нём присутствовать по причине…

– Понятно, по какой причине, – махнул рукой Харин, не спуская колючего взгляда с Ильи Николаевича, – поскольку меня здесь ещё не было.

– Да. Именно. Вы ещё не приступили к новой должности, – кивнул согласно Лихонос. – Но на совещании присутствовал временно исполняющий обязанности…

– Знаю, что присутствовал! – вновь оборвал собеседника капитан госбезопасности. – Но это он присутствовал, причём временно исполняющий обязанности, а мне сейчас необходимо знать из первых рук, как говорится. Какие меры, предложения по устранению фактов с продовольственными карточками вы мне можете представить?

– Предложено печатать карточки централизованно в одном месте, то есть в типографии областной газеты.

– А раньше печатали?

– В ряде типографий районных газет.

– Понятно! Больше типографий – больше возможности для всякого рода местных мошенников из числа полиграфистов. А что решили и по карточкам промтоварным?

– То же самое.

– Ладно. Можно считать, это дело мы с милицией уже взяли под контроль. Кстати, с кадрами у них проблема. Многие ушли на фронт, хотя, чёрт побери, здесь, в тылу, тоже хватает дел.

– По привлечению в органы милиции новых людей с производства мы работу активизировали.

– По этому вопросу мне нужен отчёт, – строго сказал Харин.

По его заметно смягчившемуся голосу Лихонос понял, что разговор перетекает в более спокойную фазу. На душе заведующего военным отделом обкома ВКП(б) потеплело.

– Мне предстоит скоро докладывать наверх по своему ведомству, – продолжил Харин. – Как выполнили постановление Совета Народных Комиссаров СССР «О сдаче населением радиоприёмных и радиопередающих устройств»?

– В сельских районах, как выяснилось в ходе операции, число частных приемников было близко к нулю.

– А в областном центре?

– Город есть город.

– Это понятно. Поэтому особенное внимание надо по-прежнему уделять данному Постановлению. Использовать рейды, обходы. Не хватает милиции, привлекать общественников. Вы понимаете, что с территории Китая и Японии может быть организовано вещание на восточную часть Советского Союза. Ни в коем случае мы не должны допустить распространения среди граждан неофициальной информации о ситуации на фронте. Поэтому и было предложено всем жителям добровольно сдать радиоприёмники на ответственное хранение государству до конца войны.

– Ответственные товарищи это понимают.

– Надеюсь.

В кабинете зависла пауза. Харин раскрыл коробку «Казбека», пододвинул пепельницу. Лихонос только сейчас почувствовал прокуренный воздух кабинета и понял, что новый хозяин – человек курящий в отличие от предыдущего.

Харин как будто догадался о мыслях Ильи Николаевича.

– Что? – перехватив его взгляд на папиросу, спросил он. – Предшественник не курил и другим не разрешал?

– Курить здесь мне не доводилось.

– Ну, теперь можно, – махнул рукой Харин, чиркая спичкой. Другой рукой отодвинул пачку в сторону Лихоноса. – Угощайтесь.

– Спасибо у меня свои, – поблагодарил Илья Николаевич и, встав с места, пересел поближе к пепельнице.

Харин сделал подряд две глубокие затяжки и спросил: – Как вам вообще работалось с прежним начальником управления?

– С Исаем Исаевичем?

– Впрочем, – опять с хрипотцой заметил Харин, – раз уж с Исаем Исаевичем, значит, нормально работалось. Так ведь?

– Да, нормально. Приходилось общаться, вместе решать рабочие моменты.

– Это до войны, а с её началом? – Харин с хитрым прищуром неотрывно смотрел на Илью Николаевича.

– С её началом таких моментов стало гораздо больше.

– Разумеется, – согласился Харин. – А как вам его помощник?

– Мальков?

– Да! Сержант Мальков!

– Исполнительный товарищ. Что тут сказать?

– Совсем нечего сказать? – удивился Харин, щурясь от папиросного дыма. – А в курсе вы, что он изучал японский язык?

– Так вроде и Кондратюк изучал. По разговорнику, – совершенно спокойным тоном ответил Лихонос.

– А он не говорил, с какой целью изучал?

– Я не спрашивал, но и так понятно. Практически под боком Квантунская армия, не говоря уже об агентуре.

– Ну да, ну да. Действительно, под боком. И армия, и агентура, – согласился Харин и опять прищурился, хотя табачный дым уже растворился в воздухе. – И у Кондратюка теперь не спросишь. Далеко теперь товарищ от нас, – вдруг добавил капитан госбезопасности.

– Я могу идти? – спросил Илья Николаевич.

– Да. Конечно, можете.

После ухода Лихоноса Харин почему-то облегчённо вздохнул, понимая, что палку в отношении заведующего военным отделом обкома перегибать не стоит. Всё-таки партийную дисциплину никто не отменял, точнее, партийную субординацию.

«Хотя как сказать… – размышлял, оставшись один в тиши кабинета, Харин. – В тридцать седьмом в лёгкую можно было не только какого-то сраного завотделом, но и первого секретаря обкома завалить… Вот золотое-то времечко было…»

Под влиянием огромной власти многие чекисты чувствовали себя сверхлюдьми, хозяевами жизни и смерти как арестованных, так и тех, до кого они ещё не дотянулись. Избивая арестованных, чекисты кричали, что НКВД – выше прокурора и самого ЦК: «Органам НКВД доверяют, и они не нуждаются в контроле прокуратуры. Нам дана партийно-чекистская диктатура, что хотим, то и делаем с врагами. Враг народа вне закона», «Прокуроры и суд в наших руках, что мы им скажем, то и будет. А те прокуроры, которые за вас, они все сидят, их у нас в тюрьме целый совхоз», «Нам Москва всё разрешила, хоть самому Сталину пиши». Отношение к партийному руководству в годы террора было также высокомерным. Изрядно подвыпивший Ежов в июле 1937 года поучал награждённых чекистов, как им работать в новых условиях: «Чего вам бояться, ведь вся власть в наших руках. Кого хотим – казним, кого захотим – помилуем. Вот вы, начальники управлений, а сидите и боитесь какого-нибудь никчемного секретаря обкома. Нужно уметь работать. Ведь вы понимаете, что мы – это всё. Нужно, чтобы все, начиная с секретаря обкома, под вами ходили».

13

…Внутренний двор областного управления НКВД. Малькова втиснули в дверь и повели под конвоем вглубь тесного коридора. Прошли несколько поворотов и ввели в пустую камеру изолятора временного содержания. Из мебели были только три деревянных, соединённых в ячейку кресел, какие бывают в театрах или клубах. Дверь за сержантом захлопнулась, он услышал последние звуки запираемого замка.

Оставшись один, огляделся. Вверху камеры светилось небольшое окошко с решёткой. Стоял полумрак и жуткая тишина. Казалось, что замуровали в склепе. Этой мысли способствовало отношение к нему. Привезли, втолкнули, ничего не сказали, оставили одного. «Надолго ли это? Чего мне ждать?»

Ватная тишина давила и угнетала. Точно весь мир вымер…

В этой непроницаемой тишине задержанный – сержант государственной безопасности – Николай Мальков, помощник начальника областного управления НКВД, провёл весь световой день. «Похоже, что обо мне действительно забыли», – пульсировала в мозгу мысль.

Открыли камеру, когда наступили сумерки. Конвойный велел выходить, и Мальков пошёл к выходу впереди него. Опять пришлось петлять в лабиринте коридоров. У выхода конвоиру передали документы арестованного. Дверь отворилась. Его снова посадили в «чёрный ворон» и повезли в тюрьму. В камере, в которой он оказался, было человек десять. Большинство ждало отправки в лагеря. Его окружили, забросали вопросами. Когда он сказал о том, что не знает, за что арестован и обвинение не предъявлено, ему сразу и безошибочно установили 10-й пункт 58-й статьи – агитация против советской власти. Позднее это действительно оказалось так. На первый допрос к следователю вызвали через три дня после ареста. Следователь оказался незнакомым лейтенантом госбезопасности, худым человеком средних лет. Малькова усадили напротив за стол. С его слов следователь стал заполнять шапку протокола, указывая фамилию, имя, отчество, год рождения. А потом вдруг предложил рассказать о своей преступной деятельности. Увидев удивлённое и растерянное лицо Малькова, он пояснил, что следствие располагает данными об этом. Всю дорогу до камеры Николай думал о вопросах следователя. Раньше он считал, что наказывают только за совершённые поступки, а оказалось, что судить могут и за придуманные. Судить, подбирать статью и устанавливать срок и наказание. Идя на допрос, он наивно верил в справедливость правосудия, возвращаясь, не верил уже ни во что. Во второй раз следователь вызвал опять через три дня. Он объявил, что Мальков обвиняется в контрреволюционной агитации и восхвалении Троцкого.

– У тебя нашли книгу Клаузевица «О войне» с пометками на страницах. Значит, готовился, изучал, ждал начала войны? Опять скажешь, что не троцкист? Ещё нашли разговорник на японском языке. Зачем тебе разговорник?

Следователь написал новый вариант протокола. Николай снова отказался подписывать. Было далеко за полночь, следователь вёл себя крайне грубо, ругался, угрожал посадить в одиночную камеру. Второй допрос окончился тем, что он со злобой порвал протокол и отправил Малькова обратно в камеру. В третий раз вызвали на допрос методично через три дня. Перед следователем на столе лежало дело. Он взял его в руки и стал зачитывать крамольные фразы, которые инкриминировали.

Следователь, убеждал, что признание облегчит наказание. Николай не соглашался: – Кому нужно признание, которое вводит в заблуждение советскую власть? Ничего подобного не говорил! Дайте очную ставку с тем, кто дал против меня показания.

Следователь снова и снова требовал признания. Повторял, что, если не признается, будет хуже. Не получив признания, следователь приступил к составлению протокола. Но то, что он написал, не понравилось ему, он смял испорченный бланк и бросил в корзину. Задал несколько вопросов и стал писать снова, но вынужден был вновь отправить бумагу в корзину. Составляя третий протокол, следователь заметно нервничал. Но в этот раз ему удалось закончить. Он потребовал, чтобы подписал. Тот опять отказался. И вдруг следователь вспылил:

– Ах ты, сволочь! – закричал он и бросился на Малькова. Он замахнулся для удара, тот уклонился, удар пришёлся по шее, образовалась рваная рана, из которой брызнула кровь, запачкав воротник. Вид крови подействовал на следователя отрезвляюще. Он вызвал санитара, чтобы тот наложил повязку. Ещё через три дня Николая под конвоем привели в зал судебных заседаний. За длинным столом сидели трое, председатель, мужчина, и две женщины, заседатель и секретарь. Председатель велел сесть. Конвой занял свои места возле у окон и входной двери. Председатель уточнил его данные, затем спросил, получил ли обвинительное заключение, и объявил состав суда. После этого зачитал текст обвинения.

– Признаете ли вы себя виновным?

– Нет, не признаю. Я ни в чем против советской власти не виновен, – собрав всю волю в кулак, старался говорить как можно спокойнее Мальков, не спуская глаз с судей.

– Значит, не желаете разоружаться, агитацией занимаетесь?

– Какая же это агитация? Вы цитируете какие-то отдельные, ничего не значащие фразы и по ним делаете вывод о моей враждебности. Да и фраз этих я не произносил, и с людьми этими не встречался!

– Зато мы хорошо осведомлены о вашем вражьем настрое и восхвалении Троцкого. А вы эти контрреволюционные фразы называете ничего не значащими?

Наступило молчание. На подсудимого смотрели трое судей, и Мальков не знал, как их убедить в том, что он не враг народа. Судьи переглянулись.

– Вам все ясно? – спросил председатель у женщин. Те кивнули. Дали последнее слово.

– Зачем вы даете мне последнее слово?

Специальный суд, совершаемый «тройкой», проходил при закрытых дверях. Длился не более пяти минут. Объявили приговор: «Пять лет заключения в лагере с поражением в политических правах на два года после отбытия заключения».

* * *

Заключённых отправили по этапу. Сначала по железной дороге до пересыльного пункта. После полок столыпинского вагона двухъярусные нары пересыльного барака показались очень удобными. Пересылка жила своей жизнью – нары то внезапно пустели с отправкой очередного этапа, то пополнялись людьми, прибывшими с новыми эшелонами заключённых. На пересылке без дела не сидели. Каждое утро заготавливали дрова и корчевали пни у ворот. От этой работы поначалу у всех с непривычки ныли руки и болели спины. Инструментов не хватало, пилы были тупые, топоры плохо насажены на ручки.

– Привыкайте, – буркнул неподалёку стоявший мордастый вертухай. – Можно сказать, что вы ещё по-настоящему и не начинали работать.

– А можно полюбопытствовать? – поправляя пенсне на горбатом носу, спросил чернявый зэк худощавого телосложения. Узкоплечий, тонкие запястья. Лицо бледное.

– Чего?

– Смею у вас полюбопытствовать, когда же по-настоящему начнём работать?

– Самый умный, что ли? Как это, интеллигент, что ли?

– В какой-то степени да.

– Слишком разговорчивый.

– И всё же, товарищ конвоир? – настаивал зэк.

– Что?! – взревел вертухай. – Какой я тебе товарищ, вражина ты политическая! Враг народа! Гавёшка собачья! Я вот и по зубам могу прикладом. – Вертухай тряхнул за ремень висевшую на плече винтовку.

– Хорошо-хорошо, – согласился чернявый зэк, – я всё понял.

– Чего ты понял?! Чего ты понял?! – разозлился вертухай, но его вовремя окликнул другой конвоир:

– Слышь, Петро!

– Чего тебе?! – отвлёкся от любопытного зэка мордастый.

– Спички есть?

– Свои надо иметь!

– Свои, кажись, отсырели. Дай прикурить!

– Щас. – Мордастый оглянулся на очкарика, сплюнул себе под ноги и удалился в сторону сослуживца.

– Надо было вам с ним связываться? – укоризненно сказал очкарику напарник по раскорчёвке, мужчина лет сорока пяти, грузноватый на вид. Широкие плечи, крупные кисти рук. Лицо одутловатое, видны тёмные оспины.

– Действительно, не совсем разумно было с моей стороны, – согласился очкарик. – Хотя ничего предосудительного в моём вопросе не было.

– Знаете, что я вам посоветую?

– Что?

– Засуньте-ка, пожалуйста, вашу интеллигентность куда подальше.

– Ну а вы, я вижу, уже засунули? – По лицу очкарика даже проскользнуло подобие улыбки.

– В некотором роде – да, – согласился напарник. И тоже улыбнулся. Лицо посветлело оспинами. – А давайте-ка дружно навалимся.

Оба зэка, поддевая старый корявый пень ломиками, упёрлись, скользя подошвами, о землю.

– Ещё взяли! Ещё раз! Ещё два!! Ещё три!!! – командовал напарник.

Пень мало-помалу сдвинулся, нехотя отрываясь цепкими корнями от почвы, и наконец сковырнулся, опрокидываясь набок.

– Вот! – почти радостно воскликнул напарник, вытирая грязной ладонью ставшее красным от натуги лицо. – А он говорит, что ещё не начинали, – кивнул в сторону отошедшего вертухая.

– Да, – отозвался, тяжело дыша, присев на поверженную колоду, очкарик. – Пожалуй, трудно с вами не согласиться…

Через несколько дней объявили об этапе. Утром всех предупредили, чтобы сдали свои вещи, чемоданы и мешки в каптерку. Объяснили, что путь далёкий и поэтому груз будет доставлен на лошадях вслед за этапом. Проверили пофамильно и повели строем по два человека. Впереди и сзади колонны шли конвоиры с собаками. Двинулись по наезженной дороге, затем резко свернули на просеку, прорубленную вдоль будущего полотна железной дороги. По сторонам просеки стояли две стены настоящей тайги, а между ними вилась узкая лента дороги. Было удивительно тихо, день выдался ясный и хороший, на какое-то время даже выглянуло солнце. В воздухе пахло хвоей и снегом. Ветви елей были покрыты пушистым снегом, который переливался на солнце, вспыхивая огоньками. Кругом лежал чистейший снег, кое-где размеченный цепочками звериных следов. При спуске к реке много раз вспугивали лесную птицу и видели, как прямо над головами поднялась стая глухарей, зашумев тяжёлыми крыльями. Шли почти весь день, останавливаясь всего два раза на короткий привал. Устали и зэки, и конвоиры. Даже собаки перестали лаять, высунув длинные розовые языки, лизали на ходу снег, ковыляя на поводках рядышком с военными. К вечерудорога повернула туда, где виднелись в беспорядке деревянные строения, покрытые тесом и горбылем, в которых жила администрация поселка и находилась военная охрана вместе со своими складами. Дымились трубы. Возле домов лежали громадные штабеля дров, заготовленных на зиму. Навстречу этапу вышло несколько человек охраны и начальник. Открылись ворота, и колонна вошла в зону. Один из них немного замешкался на входе, за что получил от охранника пинок:

– Не отставай, вражина!

Войдя, все остановились. Перед ними стоял начальник лагеря. Похожий на колобок, упитанный лицом военный в дублёном полушубке, в добротных валенках, весь какой-то чистенький и весьма довольный собой. Какого звания было не понять. Петлицы скрывались под полушубком.

– Шпана политическая! Враги народа! – окрестил он прибывших вместо приветствия, потом что-то буркнул себе под нос и добавил по-деловому: – Пожалуйте на исправление и перевоспитание.

* * *

Кругом на сотни километров – леса, в основном хвойные, но попадаются в них и березы с осинами. Зима холодная и длинная, лето – короткое. Необжитый безлюдный край, редкие поселки. Здесь, на глухом тупиковом разъезде, начиналась земля недавно открытого лагеря НКВД. Лесозаготовительный лагерь в этих краях еще только организовывался, и одновременно строился посёлок за колючей проволокой под охраной военных. Лагерь предназначался как для уголовников, так и для осуждённых по 58-й статье. Эти заключённые считались опасными преступниками, и для их содержания устанавливался особый режим. Заключённые использовались на заготовке леса и строительстве железной дороги. Их заставляли пилить и валить деревья, штабелировать и грузить древесину для отправки вглубь страны.

Лагерь представлял из себя три десятка бараков, сколоченных из сборных щитовых деталей. В каждом из них нары в два яруса, две печки из бочек. Когда их топят, в бараке собирается удушливый смрад и вонь человеческих тел. С потолка капает вода, а стены покрываются инеем.

* * *

Из барака, занесённого снегом, доносились приглушённые голоса. Распахнулись двери, и новоприбывшие по одному стали входить. На нарах среди дыма и чада сидели люди в зимних лохмотьях. При появлении новеньких они вскочили со своих мест и, окружив, наперебой стали задавать вопросы. При входе и в противоположном конце горело по фонарю «летучая мышь». Обогревалось помещение с помощью двух железных буржуек. В конце прохода стоял простой стол, сбитый на крестовине. Подойдя к столу, нарядчик, как позже выяснилось, из бывших, из осуждённых по бытовой статье, сел на табуретку, закурил и не спеша начал записывать профессии прибывших. Узнав, что среди прибывших оказалось много железнодорожников, начётчик махнул рукой и сказал, что это пока не к чему:

– Железной дороги ещё нет, а когда будет, вы все передохнете! Так что утром после подъёма на лесоповал.

Нарядчик своей властью назначил двух бригадиров, обязав их составить списки бригад по 25 человек и принести ему в нарядную. Стали знакомиться, обживаться. В бараке не было бака с водой для умывальников, для питья растапливали снег. Туалет был наскоро сколочен из пяти досок и находился рядом с палаткой, антисанитария в нем, да, впрочем, и в самой палатке была жуткая. Постельных принадлежностей не выдали, спать приходилось в том, в чём ходили днём. В углах барака на стенах белеет иней. Отогреться можно было, только сидя у самой печки.

Утром следующего дня, когда было ещё совсем темно, зэков разбудил глухой звон. Били молотком в кусок рельса. Все слышали эти звуки, но не поднимались. Лежали на нарах, прижатые друг к другу, боясь пошевелиться, чтобы не упустить тепло. Так прошло несколько минут. Вдруг в палатку влетел человек с палкой и набросился на тех, кто не успел подняться, нанося удары куда попало. Позже новенькие узнали, что это был молодой помощник начальника лагеря из вольнонаёмных.

– Ишь, разлеглись, как баре! Давно подъём! Лес заготавливать надо, а они – дрыхнут! Все зашевелились, поднялись и побежали, стараясь избежать встречи с помощником и его палкой. До развода оставалось ещё какое-то время. Надо было получить свою пайку хлеба и миску баланды. Но где? У кого? В первый день в лагере порядков не знал никто и никто ничего не пояснял. Чтобы не задерживать развод и не вызвать снова гнев администрации, решили идти к воротам лагеря. Нарядчик велел построиться по списку, хотя знал, что люди идут голодные. За воротами всем выдали инструмент – лопаты, пилы, топоры и конвой повёл в зону оцепления, впервые без собак.

Зона оцепления представляла собою лыжную трассу, опоясывающую лесосеки, на которых валили лес и обрубали с деревьев сучья. Именно здесь, в зоне оцепления, и работали все бригады. Лыжную трассу по периметру охраняли военные посты с собаками. Повели цепочкой по тропе в глубоком снегу. Путь был тяжёлым, часто приходилось расчищать снег лопатами. После часа пути все устали, но нужно было валить лес. Сели отдыхать прямо на снег. Руководитель лесоповала объяснил, что нужно валить деревья диаметром не менее 20 сантиметров и пни оставлять не выше 30 сантиметров. До конца дня требовалось повалить не меньше двух десятков деревьев, разделать их на хлысты, обрубить сучья, очистить площадку от сушняка и сжечь его. Отдохнув, приступили к работе. Отсутствие навыка обнаружилось сразу. Зима была снежная. До каждого дерева приходилось лезть через сугробы. Люди извалялись в снегу, насквозь промочили одежду и обувь. Снег с деревьев летел на головы. А были во всём домашнем, одеты не для лесоповала, без валенок и бушлатов, без ватных штанов. Даже перчатки были не у всех, большинство обматывало руки тряпками. Пилы были плохо наточены, их заедало, чтобы вынуть пилу, приходилось приседать на корточки, зря теряли много сил. С большим трудом свалили несколько деревьев и вскоре вымотались совершенно. Голодные, пили «чай» из заваренной хвои без хлеба. Хлеб начальство выдать не разрешило. Всё время сушились на огне у нескольких костров. Потихоньку подрубали сучья. Подносили сушняк, поддерживали огонь костров. Но главная работа, валка леса, не двигалась. Так прошёл первый день на лесоповале. Сняли всех по сигналу. Быстро вечерело. Конвой торопил и покрикивал: «Сзади подтянуться! Не растягивайся!»

Наконец дошли. За забором обозначился контур лагеря, особенно ярко фонари освещали площадку возле домика вахты. Конвой ушел греться на вахту. Голодные, побежали в столовую, получили недоданный утром хлеб и съели горячую баланду, кое-как удовлетворились на время. Легли на нары, в чём были, в чём работали, другого выхода не было. Шапки тоже не снимали, она служила для тепла и вместо подушки. На следующее утро после удара о рельс многие подскакивали, другие – не спешили, потягиваясь спросонья, собираясь с мыслями. Прерывистый звон был слышен далеко, он не давал права не встать, грозил наказанием. Снова, как и вчера, раздался оглушительный голос помощника, изрыгающий ругательства и угрозы. Снова он остервенело лупил палкой опаздывающих. В холодном утреннем воздухе гремела матерщина. Все вдруг завозились, загалдели, стали выбегать из барака, благо одеваться было не надо. Все собрались в столовой. Получили пайку хлеба, заправились баландой и стали ждать развода.

Во время утреннего развода начальник подкомандировки предупредил бригадиров, чтобы они по возвращении с лесосеки сразу же докладывали, до прохода в зону, кто плохо работал…

Вечером бригадиры один за другим подходили к начальнику лагеря и рапортовали о дневной выработке, о тех, кто норму не выполнил и являлся отказчиком. Их – в карцер. Находились и такие «сильные духом», кто придумали «простой» способ вообще не работать. В лесу на пне топором отрубали себе пальцы, а то и вообще кисть руки. Вначале к подобным полусамоубийцам, их в лагере называли «мастырщиками», лагерное начальство относилось безразлично, мол, покалечил себя – и ладно, сам в ответе за увечье. Но когда случаи «мастырки» приняли массовый характер, вмешалось начальство. Безруких и беспалых стали судить лагерным судом, и к их срокам добавлялось по десять лет нового срока.

В лагере питание было скудное, хуже, чем в тюрьме. Сразу сели на 300-граммовую выдачу хлеба с миской баланды в день. Это при ежедневной изнурительной физической работе в лесу в неподходящей одежде. Все время думалось о хлебе.

Простых зэков окружали сытые, постоянно обеспеченные пищей, по-лагерному богатые блатные. На должности обслуги в лагере по инструкции ГУЛАГа назначались уголовники, социально близкие духу режима преступники. Воры, бандиты, насильники работали нарядчиками, кладовщиками, бухгалтерами, они держали экономику лагеря в своих руках. Все они были битые арестанты, понимали. Ни денег, ни вещей. Только то, в чём прибыли из тюрьмы. От голода многие меняли у уголовников свои крепкие вещи на худшие, изношенные. На такой обмен толкал голод, делали это, не задумываясь, смогут ли обойтись без крепкой одежды и крепкой обуви. Поесть досыта, дотянуть до весны. Барак, где жили уголовники, нельзя было сравнить с бараком политических, по обеим стенам были окна, стояли крепкие двухъярусные нары, было чисто и тепло. Горели электрические лампочки. На стенах висели репродукции. За большим столом сидели фраера в цветных рубашках, обедали. Ели из котелков наваристый суп, пили из кружек горячий чай. Поводырь повёл Малькова к свободным нарам в глубине барака, где должен был состояться обмен. Он не заметил, как подошел к нему улыбающийся человек. Николай обратил внимание на его седую голову. Вроде ещё нестарый, но уже седой. Никто из зэков не мог объяснить, почему этот человек поседел раньше времени, и что совсем нельзя было взять в толк, так это то, что он практически всегда улыбался. Порой выглядело это в суровой лагерной обстановке нелепо, хотя и отчасти объяснялось тем, что седой был на короткой дистанции у пахана. Точнее, был на короткой ноге с паханом. Естественно и просто седой спросил, что он продаёт. На Малькове были новый шевиотовый костюм, зимнее пальто с меховым воротником и крепкие ботинки фабрики «Скороход». Он решил произвести обмен в три приёма, один сейчас и два – потом. Только так можно было сберечь продукты. Рассчитывать приходилось только на карманы. Он распахнул полы пальто и предложил костюм.

– Пойдёт. Снимай, – лаконично скомандовал седой и тут же вынул из кучи лежащего на полу хлама потрёпанные хлопчатобумажные рабочие брюки и такую же куртку.

– Вот тебе двойка за твою двойку, – подытожил он, протягивая замену. И крикнул сидевшей поодаль «шестерке»: – Колька, принеси ему две пайки хлеба и два куска сахара!

Торговаться с ними было нельзя. Расчёты проводились по раз и навсегда установленной уголовниками таксе. Возражений не допускалось. В случае несогласия вещи просто отнимали, правда, без заменки не оставляли, говоря, что действуют справедливо. Когда уходил из барака, взяли обязательство сдать им пальто и ботинки не позднее чем через пять дней, но во второй раз он пришёл в барак раньше.

– Вот какой молодец! – похвалил Малькова уголовник-перекупщик, услужливо помогая снять пальто. Пальто пришлось ему впору. Надев его, он поднял воротник и заулыбался, глядя на Малькова. – Стоящая вещь! За это пальто я тебе добавлю лишнюю пайку и кусок сахара! – И, довольный, он велел своему помощнику выдать три пайки хлеба и три куска сахара. Сахар был колотый, кусковой, каждый кусок весил 50–70 граммов. Затем перекупщик взамен выдал заношенное, залоснившееся от грязи рубище, нечто среднее между пальто и телогрейкой. Мальков долго надевал его, не находя пуговиц и петель. А вместо своих «скороходовских» ботинок он через неделю получил две пайки хлеба, два куска сахара и пару стоптанных сапог.

…Спустя время с Мальковым произойдут удивительные события. Ему вернут прежнюю одежду… После оказалось, что благодаря начальнику лесопункта Марку Тюнину. Оказывается, этот Тюнин сам был из освободившихся. В конце 1920-х за ограбление банка сел на тринадцать лет. В 1939-м вышел и был допущен до власти. То ли уже не хватало служивых, то ли это был чей-то эксперимент, но так или иначе Тюнин третий год возглавлял лесопункт, занимавший передовые места по выполнению производственного плана среди остальных пунктов и лагерей северной линии ГУЛАГа. Пункт содержал около двухсот заключённых. Соотношение уголовных и политических было такое – две трети первых. Тем не менее Тюнин всеми силами и средствами придерживал уголовников от беспредела.

– Что?! Опять за старое?! – бешено вращая глазами, кричал Тюнин на пахана. – Дались тебе и твоим «шестёркам» эти тряпки! Немедленно отдать всё, что вы здесь набарахлили! Откуда берёте сахар и хлеб? Лишний оказался?

Отчитав пахана, Тюнин немедленно направлялся в сторону пищеблока, точнее, продовольственного склада. Заведующий, услыхав, как начальник разносит в бараке пахана, судорожно соображал, куда бы спрятаться, чтобы не получить в прямом смысле по морде. Тюнин нередко практиковал такую меру воспитания своих подчинённых. И надо сказать, этот метод имел определённый эффект. Был достаточно действенным. Пахан, получивший статью примерно за то, что и в своё время пахан, не мог взять в толк, отказывался понимать, за какие такие заслуги Тюнина возвели в столь высокий ранг?

Прятаться на территории лесопункта от начальника лесопункта – дело бесполезное. Бить начальника продсклада на этот раз Тюнин не стал. Подержал для острастки того за грудки, тихо произнёс прямо близко-близко в лицо:

– Ещё раз отпустишь пахану сахар или хлеб или хоть одну консервную банку, зубами уже не отделаешься, прибью на месте! Уразумел, падла?

– Да, понял я, понял, Марк Захарович! – пытаясь вырваться из крепких рук низкорослого, но крепко сбитого Тюнина, прохрипел тот.

– Продукты скоро и нам самим очень сильно понадобятся, – сказал вдруг доверительно Тюнин.

А у заведующего, который тоже был из бывших сидельцев, отбывших свой срок, будто язык прилип к нёбу. Ничего, конечно, не поняв из сказанного начальником, он несколько секунд молча глядел на него, не моргая.

– Ну, что застыл?

– Я, я…

– Головка от… противогаза…

– Можно идти?

– Можно, – неожиданно смягчившись, ответил Тюнин. – И смотри там в оба!

– Да понял я, понял, Марк Захарович! – встрепенулся тот и заспешил в сторону пищеблока.

– Понял он, понял, – передразнил его Тюнин вслед. – Ни хрена ты не понял…

* * *

Видавшие виды каторжники, волею ли судьбы или по счастливому расположению звёзд, оказавшись после «лютых» в прямом и переносном смысле северных лагерей в этом лесопункте, признавались, что попали на курорт. Они рассказывали зэкам о жутких условиях, которые смогли повидать, пережить и очутиться благодаря неведомо каким силам здесь…

…Нормы выработки непосильные. Кто их выполнял, тому 1200 граммов хлеба. Большинство норму не вытягивали. Им – 300 граммов, горбушку, как говорили зэки. Приварок – суп из ячневой крупы, заправленный треской. Голод, изнурительный труд. Холод. Разные заболевания. Сидельцы со стажем, побывавшие в других лагерях, рассказывали о труппах, которые складировали у специально отведённого барака. Потом на санях их отвозили в карьер, где заваливали мёрзлой землёй и камнями.

– Случались ли побеги? – спрашивал Мальков.

– Случались, – отвечали ему. – Восставшие беглые во время одного из крупных бунтов по пути к Большой земле уничтожали эвенков, якутов за то, что они выдавали властям беглых за денежную награду, а чаще – за водку.

– И что с этими восставшими? Добрались до Большой земли?

– Нет. Всех перебили.

– Всех до одного?

– Да. Назад в лагерь никто не вернулся…

…От голода люди набрасывались на мёрзлую картошку, разложившуюся под открытым небом. Своей гнилью она вызывала поголовную дизентерию и поносы, вслед за которыми люди умирали, как мухи. В подвешенных над кострами котлах варили вонючую, не раз перемёрзшую треску и не раз уже оттаявшую. Её раздавали в разваренном виде прямо в грязные руки.

– Хлебушка бы? – наивно пытался спросить кто-то из вновь прибывших по этапу.

– Весь хлеб на фронте. Всё для фронта! Всё для Победы! Жрите рыбу с лепёшками – и говорите спасибо! – рычал на раздаче дежурный из числа так называемого обслуживающего персонала.

Вместо хлеба в этих же подвешенных котлах пекли лепёшки. Полусырыми и горячими их выдавали по одной на человека. Голодные люди их проглатывали с жадностью и тут же хватались за животы.

– Что?! Невкусно?! – изгалялся над скорчившимся на земле доходягой подошедший охранник. – Пирожных захотелось? А ну-ка, встать, контра! – Вертухай шарил ладонью по прикладу карабина…

* * *

– Слышь, фраерок? Не слышишь, что ли? – кто-то поздним часом, после отбоя, когда в бараке раздался первый храп, теребил сзади за плечо. Николай перевернулся на другой бок. Зэк с корявой физиономией, но при этом блестящей, видно, золотой, фиксой глядел в полумраке на Николая.

– Ну?

– Не нукай, не запряг, – покосился тот, укладываясь рядом.

– Чего тебе? Спать надо, – чертыхнулся Николай.

– В гробу выспимся, – перешёл на шёпот зэк.

Николай промолчал.

– С вертухаями надо ухо востро держать.

– Как это?

– Следить за базаром. Понятно?

Николай вспомнил, что видел этого фиксатого среди блатных за спиной улыбающегося урки на обмене одежды на продукты.

– Вижу, что непонятно, – продолжал фиксатый, примостившись рядом. – Случай один расскажу. Слушай и на ус наматывай для своей же пользы. Короче, в одном из лагерей зимой весь барак уголовников, то бишь, как нас называют, блатных – отказался выйти на работу. Это грозило срывом производственного плана, за который администрацию лагеря по головке не погладят. Поэтому начальник, то бишь кум, сам пошёл в барак разбираться.

– Почему не работаете?

– Холодно, начальник, не пойдём!

– Хорошо. Тогда скажите, какую работу согласны выполнять?

Один из зэков с нар, сказал потягиваясь:

– Эх, сейчас покосить бы!

– Значит, косить будете?

Целый хор голосов с нар:

– Будем, будем!

– Слово даёте?

– Даём.

А у блатных закон – если дал слово, то умри, а выполни. Начальник сел на коня и три дня мотался по округе, пока не нашёл подходящее по размерам замёрзшее озеро, сплошь заросшее камышом.

Блатному бараку раздали косы и сказали: «Дали слово косить, так косите!»

Делать нечего, блатные взялись за косы и по пояс в снегу начали косить камыш. В конце дня стали умолять: «Начальник, освободи от слова!»

Начальник освободил от слова и заставил выкосить всё озеро, фиксатый замолк, глядя на Николая. Тот молчал.

– Ну? – спросил фиксатый.

– Что?

– Короче, мораль сей басни такова, что в разговоре с вертухаями, особенно с кумом, надо всегда ожидать подвоха…

– Я так понимаю, что здесь ожидать подвоха надо не только от начальства, но и от блатных.

– Нас сравнивать с вертухаями западло, – зашипел фиксатый.

– Ладно, не обижайся, – миролюбиво вполголоса отозвался Николай.

– Тут обижаться тоже западло, – недовольно пробурчал тот.

– А что тогда не западло?

– Ну, ты шибко-то не наезжай, – предупредил фиксатый. – Ненароком рога обломаешь.

– Понятно.

– Вот и зашибись, что понятно, – уже миролюбиво сказал фиксатый. – Вообще, жить здесь по понятиям – себе же в кайф выходит.

– На это, наверное, время надо? – предположил Николай, решив про себя прикинуться этаким простачком.

– Какое время?

– Чтобы все эти понятия запомнить.

– Ты, фраерок, теперь одно запомни, что времени здесь не вагон, а только маленькая тележка. Сегодня ты глядишь на белый свет, а завтра белый свет глядит на тебя, жмурика. Короче, дрыхни, – фиксатый отполз, слез с нар и стал пробираться в свой закуток поближе к печке, где обитали остальные блатные…

14

В эту ночь, хотя и гудели руки-ноги после тяжёлого дня, Николай никак не мог заснуть. Из головы не выходила странная фраза одного зэка, правда, из соседнего барака, которую тот между делом произнёс сегодня на лесной деляне. Зэк как бы возник ниоткуда, вонзив топор в ствол лиственницы, которую Мальков очищал от веток, тоже орудуя топором.

– А я тебя узнал, – как бы между прочим, бросил незнакомец фразу, глядя куда-то в сторону.

– Что? – не поняв, спросил машинально Николай.

– То, что слышал, – буркнул зэк и, выдернув свой топор из дерева, так же неожиданно исчез в пелене снежной круговерти.

«Я тебя узнал, я тебя узнал, я тебя узнал», – тревожно вертелась в голове Николая услышанная на лесосеке фраза однолагерника.

Кто же этот зэк? Не успел даже рассмотреть его лица. Тут многие теперь кажутся на одно лицо. Как говорится, одной зоной помазаны. И где и когда могли пересечься их дороги? Сколько ни напрягал Николай свою оперативную память, так и не смог ничего припомнить. Да и припоминать, собственно, нечего было. Оставалось лишь надеяться на повторную встречу с этим зэком.

«Следуя логике, если он сказал: „А“, то непременно скажет и „Б“, – продолжал рассуждать Николай, постепенно обуреваемый сном. – Но что последует дальше? Какие предъявы, какие претензии? Сейчас понятно лишь одно, что нужно быть готовым к любому развитию событий, к любой, самой негативной, ситуации, в которой можно оказаться ему – сержанту госбезопасности Малькову, бывшему сержанту госбезопасности».

…Спустя несколько дней на той же лесной деляне снова довелось пересечься.

– Откуда меня знаешь? – напрямую спросил Николай.

– Видел тебя в чекистской форме.

– Где?

– В управе вашей. Меня по коридору вели. А ты навстречу спешил. Весь такой ладный. В кожаных ремнях и хромовых сапогах. С тонкой красной папочкой в руке…

– Цепкая у тебя память.

– Цепкая. Через неё и на срок залетел.

– В смысле?

– В прямом. Для анекдотов цепкая память в самый раз подходящая.

* * *

Массовые доносы объяснялись тем, что недонесение являлось одним из пунктов той же печальной 58-й статьи. Оно считалось тяжким преступлением и каралось отправкой в лагеря. Большинство доносов писалось без видимых на то причин или доказательств. Об этом размышлял Николай Мальков, после того как узнал историю своего нового знакомого, погоревшего на анекдоте. Правда, тот толком не помнил, когда и где это случилось.

– Скорее всего, по пьяной лавочке подвёл меня мой язык, – понизил голос, оправдываясь, как бы перед самим собой и себя же невольно осуждая, новый знакомый Малькова. – Откусить бы его, да толку-то? Чего после драки кулаками махать? Правда, ведь? – Анекдотчик вопросительно глядел, не моргая, на собеседника.

«Нашёл же уши, – размышлял Николай, слушая откровения зэка. – Ладно, пусть изливает душу и дальше, только почему в качестве слушателя выбрал именно меня? Полагает, что для бывшего чекиста эта житейская история имеет особый интерес?»

– Загремев под статью и угодив в лагерь, я понял, что лучше бы не анекдоты в застолье рассказывал, а «подломил» магазин или ларёк продуктовый. Набрал бы водки и шоколадок. И отправился бы в места, не столь отдалённые, по уголовке, а не политике.

– Почему? – удивился Николай.

– Потому, – почти перешёл на шепот анекдотчик. – Во-первых, уголовником легче сидится, чем политическим. Условия проще. Во-вторых, не так было бы обидно. Не поняли?

– Нет, – честно признался Николай.

– Обидно, что стуканул кто-то из близких, из хорошо знакомых мне людей, оказавшихся в том роковом для меня застолье. Легче было бы, если анекдот услышали случайные собутыльники. Так бывает, сообразили на троих и распили бутылку где-нибудь на скамейке в дальнем и глухом углу городского парка. Но и при таком раскладе, я уверен, никто бы из собутыльников не побежал стучать в органы. А здесь обидно. Хорошо знакомые, давно известные, коллеги-приятели, друзья детства и юности… А, главное, зачем? Какой интерес? И дорогу никому не переходил, и жену ни у кого не отбивал?..

После откровенных размышлений анекдотчика, после разговора, особенно доверительного разговора Николай тоже задумался о происходящем в том мире, откуда он сам сравнительно недавно пришёл сюда, в лагерь. И ведь тоже по причинам, пока не поддающимся никакой логике. Постепенно Николай пришёл к выводу, что, возможно, его судьбу перечеркнул неведомо чей, но чей-то донос? Пока такой вывод оставался для него вопросом со многими неизвестными. Для него, профессионального чекиста, а не анекдотчика, трудившегося до ареста мелким клерком в одном из среднестатистических учреждений по линии страховых агентств.

Оказавшись за колючей проволокой, анекдотчик поначалу в разговорах с такими же осуждёнными по пресловутой 58-й статье выяснил, что большинство из них, наверное, процентов девяносто, если не больше, получили щедро отмеренные им сроки именно благодаря доносам. И вот какая штука. Доносы-то эти состряпаны именно знакомыми или людьми, которые являются кем угодно – коллегами, одноклассниками, соседями и даже состоявшими в дружеских или родственных отношениях. Обидно! Хотя обижаться толку нет. Ты с обидчиком находишься по разные стороны забора из колючей проволоки. А успокаивает только одно. То, что рано или поздно твой обидчик заполучит своего обидчика – и тогда милости просим в наш «гостеприимный» для новоиспечённых врагов народа исправительно-трудовой лагерь. Твоему появлению на пороге нашего ИТЛ я буду, честно признаться, беспредельно рад. Карма – слово для 1940-х годов весьма редкое и непонятное – значит, всё-таки существует, и не спрятаться от неё никуда и не деться никому из подлых людишек…

Прошло ещё несколько дней, и анекдотчик сообщил Малькову, что в лагере происходит нечто странное. И оно касается пока определённой группы зэков из всего контингента. Что-то более конкретное осведомитель, как Мальков автоматически отметил про себя анекдотчика, объяснить не может, ссылаясь в коротком и потаённом разговоре, подальше от посторонних глаз и ушей, в глухом закутке за штабелями свежеуложенных брёвен на то, что сам ещё толком ничего не знает. Многое пока строится исключительно на догадках.

– Готовится бунт или побег? – задал в лоб вопрос Мальков.

– Возможно, – согласился осведомитель.

– Когда?

– Бес его знает.

– Кто верховодит?

– Хороший вопрос, потому что с него начинается самое любопытное, если такое слово вообще приемлемо в данной ситуации.

– В смысле?

– В смысле том, что за всем этим, я уверен на почти все сто процентов, стоит сам начальник пункта.

– Что? Тюнин? – изумился Мальков.

– Да, он самый. Сам Марк Захарович.

– Быть такого не может, – усомнился Мальков.

– Как знать, как знать.

– Но такого просто не может быть!

– И это ещё не всё, – доверительно добавил тот почти шёпотом. Он обвёл взглядом окружающее вокруг шконки пространство, состоящее из таких же шконок и храпящих на них людей. Он вопросительно посмотрел на Малькова.

– Да говори уже, – тоже шёпотом отозвался Николай. – Они сейчас все смотрят сны глубокие, – кивнул он на солагерников.

– Слышал, что немцы стремительно наступают и всех заключённых планируется расстрелять.

– Кем планируется?

– Охраной.

– И по чьему приказу?

– По тому. – Зэк ткнул грязным указательным пальцем вверх.

– Зачем?

– Я тоже об этом подумал, когда услышал. Зачем?

– От кого услышал?

– Ну, слухи и есть слухи лагерные, – уклончиво ответил анекдотчик.

– А теперь слушай сюда.

– Ну?

– Мы знаем, что немцев разгромили под Москвой ещё в декабре. Битве под Москвой уже несколько месяцев. Какое стремительное наступление?

– За несколько месяцев всякое может на фронте поменяться, – усомнился анекдотчик.

– Но не до такой же степени, что немцы стремительно перешли в наступление. К тому же мы находимся в глубоком тылу.

– А японцы?

– Что японцы?

– Они ведь спят и видят, как ударить в спину?

– Откуда такая осведомлённость?

– Что я, совсем дурак?

– Не обижайся. Не всё так просто.

– Вот и я о том, что не совсем дурак.

* * *

…Малькову пока известно только одно, что, вероятно, готовится бунт, мятеж или восстание, общей целью этих беспорядков, как их не назови, но суть одна, может стать массовый побег заключённых. Подобного рода противоправные действия могут быть как стихийными и неконтролируемыми, так и организованными.

«Со вторым всё гораздо серьёзнее и сложнее», – мучительно размышлял Николай Мальков, лёжа с закрытыми глазами на шконке и слушая разноголосый густой храп измотанных за день зэков. В бараке стоял густой вонючий запах прелого тряпья, портянок, давно немытых человеческих тел, угольного дыма из самодельных печек, сделанных из старых железных бочек из-под солярки.

Если речь о какой-либо организованной акции, то должен быть конкретный человек, который разрабатывает план и готовит его к дальнейшей реализации. Или использует уже план, подготовленный кем-то другим? А задачей остаётся лишь сама реализация, то есть переход теории к практике?

Что касается слухов, о которых говорил анекдотчик, то их, несомненно, кто-то специально распространяет. И кто-то обязательно поверит и примет роковое решение «умереть свободным» – совершив побег. Информация о происходящем за пределами лагерей поступала в очень дозированных объёмах и с многомесячным опозданием. Также нужно учитывать тот факт, что люди слышали то, что хотели услышать. А именно – о поражениях Красной армии и стремительном наступлении вермахта.

Дальнейшие события, которые не заставили себя долго ждать, Николай Мальков позже прокручивал в голове, точнее, они сами прокручивались, как в калейдоскопе. Менялись картинки событий, развивавшихся столь стремительно, что вряд ли их участники смогли до конца понять то, что с ними произошло в самом начале наступившей весны. Морозы отступили. Скоро будет тепло.

…Само восстание прошло на удивление просто. Заманив большинство охраны для мытья в баню, заключённые разоружили остальных, после чего, заперев всех вохровцев в овощехранилище, открыли лагерную зону и объявили всем о восстании. Захватили оружие – 12 винтовок и 4 револьвера. Но один из стрелков всё же сумел убежать, что сразу поставило под угрозу весь план восстания. Марк Тюнин послал по баракам агитаторов – призывать к восстанию. Были открыты склады, зэки стали получать добротные армейские полушубки, валенки, шапки, грузить на сани продовольствие. К восставшим присоединилось человек восемьдесят. Контингент получил зимнюю форму ВОХР, собрал продовольствие, туго забив им под завязку вещевые мешки. Но сразу что-то пошло не так. Во-первых, часть заключённых, опьянённых воздухом свободы, разбежалась при первой же ночёвке. Во-вторых, многие зэки, узнав о том, что предстоит отбивать и контингент других лагерей, глухо пошли в отказ.

– Пускай братва сама решает свою проблему, как решили её мы. Нам лезть под пули вохровцев резону нет…

– Устраивать войну с советской властью – себе дороже выйдет… Так что дураков нет…

* * *

О грядущих событиях на лесопункте Мальков узнал буквально накануне. Но он не предполагал, что всё будет иметь столь стремительное развитие.

– В лагере что-то назревает, – прошептал очкарик, который незаметно переполз на шконку рядом с Мальковым. Освободившееся место зэка, который на днях сподобился рубануть себе по левой руке топором. Видно, намеревался оттяпать всю кисть, но в последний миг дрогнул и расстался только с пальцами. Это называется «мастырка» – явление, встречающееся в лагерях ГУЛАГа не столь и редко. Отправили в лагерный лазарет. Позже, когда начнётся массовый побег, бедолага сильно пожалеет о содеянном.

… – Да разве ж я знал? – повторял членовредитель одно и то же, медленно разматывая длинную кровяную ленту и с ужасом обнаруживая, что дела с пораненной рукой совсем плохи. Обрубки пальцев кровоточили.

– И дёрнуло же тебя, дуралея, на такое? – сочувственно покачал головой очкарик.

– Так прокатывало же? – оправдывался бедняга, ощущая лёгкое головокружение и слабость. Он учащённо дышал, по лицу катились градинки пота.

– Что-то красный весь, – продолжал очкарик. – Не знобит?

– Маленько есть.

– Температура, значит.

– Наверное, – согласился зэк.

– Так чем прокатывало-то? – спросил очкарик, помогая больному наматывать обратно кровяную тряпку.

– Тем, что на лёгкие работы переводят.

– Ну, про это мы слышали, – тихо произнёс очкарик.

– Вот доберёмся до Большой земли, тогда и всем нам будет лёгкая работа, – вступил в разговор до этого молчавший угрюмого вида зэк, почёсывая пятернёй затылок. – А может, и вовсе без работы.

– Как это? – с долей надежды простонал бедолага.

– А так. Прежде чем на Большую землю выйдем, надобно нам прошерстить один прииск.

– Какой? – жалобно осведомился бедолага.

– Прииск он и есть прииск. Золотой, конечно, – ответил знающий зэк и покосился на молчавшего рядом очкарика. – Только ты с одной клешнёй куда теперь? – хмыкнул он на бедолагу. – Не обидно?

– Как же не обидно? Что же я? Не человек, что ли? – обиженно отозвался тот.

– Человек-человек, – успокоил очкарик, бережно завязывая тряпицу.

– Шибко не переживай, – прохрипел знающий зэк. – Вторая-то клешня целая. Будет чем бабёнку за титьку доить.

Окружающие глухо рассмеялись. Улыбнулся и очкарик. Немножко оживился и бедолага, прижимая больную замотанную руку к животу.

– Нам бы, главное, прииск перед Большой землёй подломить, – продолжал знающий зэк. Всё рассчитано. И жратва у нас не сегодня-завтра будет.

– Откуда жратва? Кем рассчитано? Для чего рассчитано? – изумился очкарик.

– Этого тебе пока знать не положено, – услышал в ответ.

– А кому положено?

– Кому надо, – перебил очкарика знающий зэк.

В этот момент к нему подбежал кто-то из лагерных «шестёрок», тронул за плечо, кивая в сторону:

– Зовут совет держать.

– Сейчас, – отозвался знающий зэк, вставая с колодины. – А вы все пока ша, молчок, поняли? – Он показал грязный кулак. – И поняли, и не поняли, – пожал плечами очкарик, когда собеседник скрылся за ближними кустами тальника.

* * *

Анализируя сложившуюся ситуацию, Мальков начинал понимать, что случившийся побег не похож на стихийный акт возмездия. За всем этим что-то стоит, слишком всё похоже на организованную, продуманную кем-то, скажем так, операцию.

«Но кем? – мучительно размышлял Мальков. – Хорошо, попытаемся разложить по полочкам, по пунктам. Итак, первое. Массовый побег заключённых из лагеря относится к событию экстранеординарному. Хотя причиной могли стать слухи о том, что в связи с событиями на фронте контингент подлежит скорому уничтожению. Это чушь собачья. Какая связь фронта с лагерем? Тем более, что фашисты от Москвы отброшены. Второе. Восставшими движет некая общая цель, словно кто-то направляет их. Обычно побеги из лагеря имеют разрозненный характер. Даже когда идут на подрыв несколько человек, то есть небольшая группа, в последующем развитии ситуации она разделяется или распадается и дальше каждый сам за себя, а тут организованно и массово следуют неким маршрутом. А в качестве мотивации зэкам обещан на растерзание ближайший золотой прииск. Кем обещан и зачем? Скорее всего, для поддержки зэковского духа».

Но когда он услышал о том, что на пути следования беглецов ожидает оружие и еда, то сразу понял всю серьёзность положения. Неужели? Быть того не может! Оружие и еда? Это схроны. То, чем он занимался несколько месяцев назад. Только на другой территории, в другой местности. Значит, информация просочилась, и кто-то ею воспользовался. Но такое просто невозможно в условиях особой секретности.

«Серьёзное дело, чрезвычайно серьёзное, – продолжал думать Мальков. – Это не просто побег, это организация восстания в глубоком тылу. Тем более, как намекнул пахан, в дальнейшем они должны примкнуть или, наоборот, должны примкнуть к ним бунтари соседних исправительно-трудовых колоний, которые действуют по той же схеме».

От мёрзлого лапника, который зэки выстелили для ночлега прямо на стылой земле, тепла, конечно, никакого. Хотя большинство солагерников, прижавшись тесно друг к другу, сумели как-то согреться и погрузиться в дремоту, тяжкую, липкую, мало похожую на нормальный сон, но всё же дающую возможность отдохнуть гудевшим от напряжения ногам. За день приходилось делать немалые переходы. И это при истощённом организме. Харчи, прихваченные при побеге на лагерном продовольственном складе, подходили к концу. Пахан строго следил за расходованием консервов и сухарей. Разведение костра было категорически запрещено. Пахан и беглые из его ближнего окружения подбадривали остальных скорым теплом и горячей пищей, обещая буквально не сегодня-завтра на своём пути следования либо деревеньку, либо поселковый прииск.

Тем не менее самые нетерпеливые начинали роптать. Причём из числа тех, кто в лагере при любых обстоятельства, даже самых несправедливых со стороны блатных, хранили стойкое молчание, проявляя полнейшее безволие даже перед пахановскими «шестёрками». Видно, воздух свободы сильно сказался на этих, казалось, бесхарактерных и бесхребетных доходягах. Теперь, оказавшись на воле по эту сторону колючей проволоки, они начали как бы расправлять свои плечи.

– Ладно, ладно, – миролюбиво и в то же время настороженно отвечал пахан на вопросы о том, скоро ли Большая земля? – Надо потерпеть, братва. В натуре, все мы здесь этого хотим, правда ведь? Спросите у политиков, они подтвердят, да, ребята?

Пахан, для которого в лагере к осуждённым по 58-й статье, кроме обращения «враги народа», другого не было, сейчас соизволил снизойти до обращения «ребята».

– Правда, – подтвердил ставший уже для Малькова старым знакомым зэк с погонялом Анекдотчик. – Надо потерпеть. Совсем скоро будет у нас всё. И жратва, и питьё, и бабы.

– Ну, до баб ещё далеко, – с недоверием буркнули разом несколько зэков.

– Сейчас бы пожрать от пуза да отогреться. А баб на потом оставить, – подал голос ещё кто-то.

– И пожрём, и отогреемся, – заверил пахан, вновь вступивший в разговор. Почувствовав поддержку одного из политических, пахан обрёл некоторую уверенность и продолжил: – Если я окажусь неправ, то можете мне отрубить пальцы. – Он поднял вверх левую руку с растопыренной ладонью. – Кстати, как там этот мазурик-мастырик, который нечаянно на топорик упал?

– Плохо у него дело. Видно, заражение пошло, – покачал головой «очкарик» и оглянулся.

– Ну что ж, – как бы с сочувствием отозвался пахан, – теперь уж как ему карта выпала, так и будет…

– Костерки бы всё же запалить не мешало? – спросили у пахана. – Горячего чаю бы сгоношить. Кишки скоро к спине примёрзнут.

– Ладно, чёрт с вами, – к всеобщей радости, услышали зэки в ответ.

15

В одну из жутко холодных ночёвок Николай услышал вой волков. Это означало, что где-то поблизости бродит стая хищников. Николай оторвал голову от лапника и, приподнявшись, прислушался. Вой то стихал, то вновь усиливался в ночной тишине, вызывая внутреннюю жуть. Слышали ли остальные, было непонятно. Зэки крепко спали, прижавшись в большинстве своём друг к дружке, обернув голову разным шмутьём.

…Песня дикой зимней тайги. Морозная ночь, полная луна, снег, ещё местами не стаявший, искрится и переливается с лёгким шуршанием. Есть что-то дикое и манящее в волчьей песне, первобытное чувство человека имеет генетическую память. Эхо летит по распадкам и возвращается обратно. Кажется, будто со всех сторон собираются волки на свой кровавый пир, даже воздух вибрирует…

Ещё в детстве Николай задавался вопросом: что же означает вой в волчьем языке? Почему эти звери воют? Какой смысл они вкладывают в протяжную песню, услышать которую можно на расстоянии десяти километров? И только много позже один из бывалых охотников рассказал, что вой – способ передачи информации сородичам на большие расстояния. Когда группа волков-воинов настигает добычу, животные воем уведомляют остальных членов стаи о наличии пищи и одновременно указывают своё местонахождение. В некоторых стаях даже существует волк-сигнальщик. Подзывая стаю к «обеденному столу», он, как правило, подаёт сигнал из двух коротких громких подвываний и дальнейшего протяжного воя. Этот сигнал распространяется на огромные расстояния. Члены стаи, не принимавшие участия в охоте, слышат его и устремляются к сородичам. Также волки начинают выть, когда теряют кого-то из членов стаи. Если она в сборе, но одной особи не хватает, волки, подавая сигнал о своём местонахождении, как бы подзывают собрата.

Утром обнаружилось, что двое зэков сбежали. Что толкнуло на такой отчаянный шаг, ведомо лишь этим беглецам – Каланче и Седому. Покинули табор, прихватив целый вещмешок тушёнки, несколько буханок чёрного хлеба и нож пахана. Особенно зэки удивились, как удалось похитить нож? Сам пахан молчал, стискивая прокуренные щербатые зубы, негодуя про себя от того, что эти двое были из его ближнего окружения в лагере. Беглецы скрылись в тайге, вероятно, предпочтя пробираться на Большую землю самостоятельно, а не таким кагалом. Когда на таборе все шумно обсуждали поступок сбежавших солагерников, крепыш позвал «очкарика». Они отошли в сторону от табора, в низинку, где ещё лежал снег.

– Глянь-ка, – тихо произнёс, указывая рукой.

– Чего тут?

– Глянь-ка, – повторил крепыш.

– Кажется, следы собачьи. Значит, деревня недалеко! – оживился очкарик.

– Как бы не так, – возразил крепыш.

– Что не так? – насторожился очкарик.

– Не собачьи это следы, а волчьи.

– Как волчьи? – удивился очкарик.

– А будто ты не слыхал ночью, как они воют?

– Кто? Волки, что ли?

– Не слыхал?

– Нет. Спал я.

– Спал он. И холод ему нипочём, – хмыкнул крепыш.

– А я калачиком свернулся, – пояснил очкарик.

– Самый натуральный волчий след, – продолжал крепыш, не отрывая взгляда от увиденного. – От следа собаки он отличается размерами, удлинённой формой и плотно сжатыми от боков пальцами.

– И что означает этот след?

– Означает одно, что за нами идёт стая волков.

– Но здесь нет множества следов! Какой-то одиночный?! Наверное, отбившегося от своих волка? – неуверенно предположил очкарик.

– Как бы не так, – опять той же фразой возразил крепыш. – Это не отбившийся волк, а волк-разведчик. Стая же находилась где-то неподалёку, пока этот вынюхивал наш табор.

– Во как! – удивился очкарик.

– Эй вы, там! – услышали они чей-то голос. – Кого там разглядываете? Кончай базар. Выступаем!

* * *

Через пару дней случилось страшное событие. Отряд зэков наткнулся на обглоданные человеческие кости. На месте недавнего таёжного пиршества рядом с останками валялись окровавленные клочья одежды. Если челюсти ротвейлера можно сравнить с тисками, то челюсти волка – это очень острые ножницы. За какую часть тела схватит, то и откусит махом.

На ближней лиственнице метрах в двух от земли висел на сучке вещмешок.

– Смотри-ка, не всё успели фраера сожрать! – тряхнув вещмешком, в котором стукались, перекатываясь, консервные банки, радостно доложил пахану один из зэков.

– А вот и нож! – воскликнул другой зэк. – Пахан, гляди, твой нож!!

– Сучары, – презрительно глянув на останки убиенных, глухим голосом отозвался пахан, засовывая глубоко за голенище сапога вновь обретённый нож. – И где лежал?

– А вон у башки Седого.

– И как различил, что Седой?

– У Седого две железные фиксы на зубах спереди, – кивнул зэк на изглоданный в побуревшей засохшей крови череп с оскаленным ртом.

– А я им, падлам, доверял, – выдохнул пахан и смачно сплюнул себе под ноги.

Окружившие поляну зэки понимающе молчали.

* * *

– Эй, приятель, вставай, кипяточек подоспел, – позвал очкарик бедолагу с порубленной рукой.

Тот не откликнулся, продолжал лежать на еловом лапнике на правом боку, прижав к себе пораненную руку.

– Да ты живой там? – спросил очкарик, ставя на пожухлую прошлогоднюю траву консервную банку с закипевшей на костерке водой из растопленного снега.

Бедолага встрепенулся, повернул голову. Затем привстал, опираясь на здоровую руку.

– Осторожно, горячо, – предупредил очкарик, протягивая банку.

Бедолага, сдерживая стон, сел на лапник, выпрямив спину. Здоровой рукой принял банку. Подул на кипяток, сделал пару маленьких глотков.

– Заварить бы чем? – мечтательно произнёс очкарик. – К сожалению, нечем, – развёл он руками. – Не повезло нам, что ещё не лето, а только ранняя весна. Хотя какая там весна? По сибирским меркам март можно определённо считать продолжением зимы. Снег ещё везде лежит по низинам. Хорошо, что хоть пахан разрешил костры разводить, иначе всем бы нам хана. Простуда не даст себя долго ждать. Что, болит? Нисколько не легчает?

Бедолага мотнул головой.

– Давай-ка поглядим, что у тебя там? – предложил очкарик.

Он медленно размотал длинный грязный лоскут.

– О-хо-хо. Кажется, нагноение идёт. Сразу всех пальцев… Чем же можно помочь? – очкарик растерянно шарил глазами по стволам ближайших деревьев, по веткам кустарника. – На худой конец, сменить бы перевязку, да где найти кусочек чистой ткани? Знаю некоторые народные средства при нагноении, да толку-то?

– И какие это средства? – подал голос крепыш, молчавший до этого. Его звали шпалой.

– Квашеная капуста, толчёная кора калины, мёд, кашица из листьев подорожника, прозрачная плёнка, которая есть в репчатом луке. Продолжать?

– Хватит, – оборвал шпала. – Чего ему душу травить? – кивнул он на бедолагу, который глотал быстро остывающую горячую воду.

Очкарик, сидевший до этого на коленках на лапнике, энергично вскочил на ноги.

– Пойду посоветуюсь!

– С кем? – мрачно усмехнулся шпала.

– С паханом.

– Ну, валяй.

* * *

– Шпала, можно спросить?

– Ну?

– А откуда у тебя такая кликуха? На железной дороге работал?

– Работал.

– И кем же?

– Кочегаром на паровозе.

– А почему шпала?

– Паровозы по рельсам ездят?

– Ну да.

– А рельсы на чём лежат?

– На шпалах.

– Ну вот. Уже и не знаю, кто меня так назвал в лагере. Услышал, что железнодорожник, ну и приклеил кликуху.

– Да ты и по внешнему виду как бы вон какой здоровый и крепкий по сравнению с доходягами, – заметил очкарик. – Повезло мне, когда нас поставили на раскорчёвку пней.

– Здоровый я был до лагеря…

– Как-то никогда не спрашивал, за что именно 58-ю схлопотал? Я вот за несколько опозданий на работу, а ты за что?

– Портрет вождя уронили с паровоза…

– Как уронили? – удивился очкарик.

– Не то что уронили, он сам слетел. Как раз вели эстафетный поезд на Первое мая. В самый праздник это случилось. Уже въехали на станцию, уже почти остановились у перрона, портрет и слетел.

– Просто сам по себе?

– Видно, плохо закрепили.

– И что?

– И вот теперь я здесь. Вот на этой поляне. Сижу рассказываю тебе. – Шпала развёл руками. – 58-я статья. Агитация, направленная на ослабление советской власти.

– У меня контрреволюционный саботаж, – уточнил очкарик.

– А ты где трудился? – поинтересовался, в свою очередь, Шпала.

– Швейная фабрика. Наладчик швейных машинок. Да-да-да. Причём считался неплохим мастером своего дела. И план перевыполняли наши девчата, и цех наш вообще ходил в передовых. Многие работницы фото имели на доске почёта, – с гордостью ударился в воспоминания очкарик, оживляясь в лице.

– Женат?

– Что, простите?

– Женат, говорю?

– А, нет. Не успел.

– Как же так? В цветнике сидеть – и никого не опылить?

– Что, простите?

– Я говорю, невест-то в цехе, наверное, с лихвой было? Сам же о девчатах только что вспоминал!

– Девчата – это да. Весь цех в девчатах, только мы с мастером мужчины. Мастер, правда, уже пожилой был дяденька, он ещё до революции в Иваново-Вознесенской ткацкой мануфактуре начинал.

– Ну а тебе, молодому, что же мешало? Если, конечно, не секрет?

– Не секрет. С мамой мы жили. Вдвоём. Отца я и не помню. Он был шахтёром. Умер, когда я совсем ещё маленьким был. У нас городок невеликий. Два производства всего и имелись. Шахта угольная да фабрика швейная. Я, наверное, тоже бы в шахту подался, но мама сказала, что ей отца достаточно. Потеряла мужа молодым, поэтому единственному ребёнку дорога на шахту закрыта.

– И что дальше было?

– Окончил курсы при механических мастерских в области. Да я эти машинки сызмальства наизусть, можно сказать, изучил. Мама такая рукодельница была и шила прекрасно. И платья, и рубашки, да что хочешь. Обращались к ней люди с заказами. Пока не заболела. Стал нужен уход. Когда уже сильно стала болеть, то несколько раз утром задержаться пришлось. Пока лекарства приготовишь, а там как раз её сильно приступы стали мучить, приходилось бегать за фельдшером. В общем, всё это обернулось опозданиями на работу. Мастер как мог прикрывал, но на вахте, то есть на проходной, ввели запись опоздавших на работу. Так вот и спалился… Дали срок. Почти перед самой войной. Пять лет. Я в тюрьму, а мама вскоре на кладбище…

* * *

Марк Тюнин. Многие охранники в прошлом были заключёнными. В начале 1930-х годов обычной практикой было переводить хорошо ведущих себя осуждённых в охрану, а некоторые поднимались и выше. Самой яркой в этом смысле была, видимо, карьера Нафталия Френкеля, но есть и другие примеры. В 1938 году более половины административных работников и почти половину сотрудников охраны Белбалтлага составляли бывшие заключённые.

В иерархии можно было не только подниматься, но и опускаться. Если зэку сравнительно легко было стать охранником, то верно и обратное…

Тюнин, знавший, что Мальков осуждён за троцкизм и контрреволюционный заговор, считал, что обиженный на советскую власть будет предан идее побега и следовать общему плану до конца. Возможно, будь на месте Тюнина настоящий чекист, он бы ни за что не поверил в то, что Мальков действительно мог представлять какую-то угрозу советскому строю, находясь на службе в управлении НКВД одной из областей Восточной Сибири. Загребли, так сказать, под общую гребёнку. Просто не повезло этому сержанту госбезопасности Малькову. Почему такое происходило, чекисты прекрасно знали. Сами со страхом примеривали подобное на себя, судорожно потея от одной только мысли об этом.

Сначала Николай был уверен, что причиной бунта и побега могли стать слухи о грядущих массовых расстрелах заключённых и вольнонаёмных в связи с тяжёлым положением на Западном фронте в борьбе с Германией и угрозой оккупации с Востока Японией. Особенно эти слухи усилились с якобы полным поражением Красной армии под Москвой.

Ко всему дошли и слухи о том, что в начале войны не все тюрьмы успели эвакуировать. Планов эвакуации не было, она проводилась в лихорадке и панике, нередко под немецкими бомбами. «Известные транспортные затруднения» означали, что люди задыхались до смерти в переполненных вагонах, что немецкая авиация уничтожала их в пути.

В ходе таёжного перехода к Большой земле зэки узнают о том, что одновременно через тайгу и сопки пробирается окольными путями другой отряд зэков, которые по той же схеме вырвались из лагеря на вольные просторы. Это наводило на серьёзные размышления. Николай ломал голову, какова цель восстания? Конечная цель? Тюнин и пахан не посвящали в подробности. Просто так вырваться на свободу и разбежаться? Слишком просто, да и небезопасно. Поскольку в итоге большинство зэков либо переловят, либо перестреляют, как куропаток.

Объявленный привал затягивался. Люди пили почти пустой кипяток, слушая урчание собственных животов. Голод озлоблял людей с каждым часом. Привал затягивался. Николай решил рискнуть.

– Что происходит, Марк Захарович?

– Что? – непонимающим голосом переспросил Тюнин. Он и сам выглядел неважно. Серый шарф болтался на худой шее. То и дело он утирал им землистое лицо, словно пытаясь пригладить заросшие щетиной щёки и подбородок.

– Почему остановились?

– Впереди жильё, – промолвил Тюнин, кивая на плотную стену лиственничного леса.

– Деревня?

– Чёрт его знает. Может, прииск, может, оленеводы на стоянке.

– Так проще простого выслать разведку. Я могу, – предложил Николай.

– Выслали уже.

– Разве?

– Выслали-выслали, – повторил Тюнин.

– И кому же доверили?

– Пахан ушёл и с ним ещё двое.

– Давно?

– Часа полтора.

– И что дальше, Марк Захарович? – как можно спокойней спросил Николай.

– Ждать надо.

– Люди ропщут.

– Вижу, – вздохнул вдруг Тюнин. – Ранняя весна, хрен какую живность подстрелишь. Да и опасно. Можно сказать, почти вышли на Большую землю. Теперь бы еды да подкрепиться.

– А дальше?

– Дальше всё по плану. Я вижу, пора открывать карты. Отойдём-ка.

Тюнин с Мальковым удалились от табора в гущу леса.

– Значит, такой расклад, – продолжил Тюнин, присев на полусгнивший пенёк от разбитого, видимо, молнией дерева. – По моим сведениям, впереди должен быть посёлок приисковский. Нас сейчас в первую очередь интересует их продовольственный магазин. А во вторую очередь приисковская касса и сейф.

– Какой сейф? – не понял Николай.

– На каждом прииске такой имеется. А что в нём, догадаться нетрудно.

– Да, труда не составляет, – согласился Николай. – Золотишко?

– Оно самое. Тщательно отмеренное на весах, разложенное порционно по мешочкам и опечатанное сургучом… Но и это не главное. – Тюнин замолчал и сделал долгую паузу.

Николай терпеливо ждал, вглядываясь в землистое, слившееся с серым цветом шарфа лицо бывшего начальника лесопункта. В этот момент со стороны табора раздался свист. Кто-то давал сигнал, потому что Тюнин резко встрепенулся и со словами «Пахан вернулся» вскочил с пенька.

– А главное-то что? Марк Захарович?!

– Потом, потом! – махнул тот рукой в ответ. – Давай поспешай за мной!

…Чем ближе к Большой земле продвигалась таёжными распадками, преодолевая, обходя непролазные буреломы и карабкаясь по крутым склонам сопок, ватага беглых, измученных голодом и холодом, тем заметнее она редела. После ночёвок делали утреннюю перекличку, благо Тюнин предусмотрительно захватил с собой арестантский журнал учёта лагерного контингента. На многие и многие фамилии ответом было тягостное молчание. За ночь люди безмолвно растворялись в таёжной чаще. Из почти двух сотен беглецов оставалось около пяти десятков оборванцев.

– И на что эти гаврики надеются? Даже волков перестали бояться. Совсем, что ли, нюх потеряли? – вопрошал поначалу, ругаясь и негодуя, бывший начальник лесопункта. Пахан большей частью отмалчивался, сверля колючим взглядом всех, кто его окружал. Со стороны было заметно, что пахан внутренне для себя тоже встал перед выбором. И это было для него необычайно трудным делом, мучительным. С одной стороны, подорвать когти и сбежать, как это сделали Седой и фиксатый, было западло. С другой стороны, оставаться и дальше в полной неизвестности, страхе за свою жизнь становилось уже даже для пахана невмоготу.

– Хорошо, хоть остатки харчей не спёрли, – успокаивающе молвил очкарик.

– Её почти и не осталось, – устало сказал один из зэков.

– Чего не осталось? – переспросил очкарик.

– Чего-чего, жратвы.

– Так и говори, что харчей, – поправил очкарик.

– Какая, на хрен, вам разница?! – раздражённо оборвал никчемный спор Шпала.

– И то правда, – согласился очкарик. – Однако скоро начнём совсем заговариваться.

– Будем собачиться, так и до поножовщины дойдёт.

– Ну, только этого нам и не доставало…

– Потерпите, братва. Пахан на разведку ушёл. Поблизости жильё.

– Ага. И засада вохровцев.

– Заткнулся бы ты уже, а?

– Я-то заткнусь, но и вертухаи не дураки. Давно поди по всем дорогам рыщут.

– Где эти дороги?

– Так тайга-то не вечная. Поди, скоро уж и выйдем на Большую землю?

– Вроде как должны были к нам присоединиться с других лагерей…

– С других лагерей?

– Ну да. Не одни, мол, мы дёру-то дали.

– И кто ж про то тебе сказал? Ворона на хвосте принесла? Так их что-то не видать нигде. Разлетелись вороны по лесу. Тишина-то вон какая.

– Не перед добром это.

– Что?

– Да хотя бы эта тишина. Прямо как на кладбище.

– Ну, ты ещё накаркай заместо вороны-то!

– Николай, – обратился к Малькову анекдотчик. Кличка Фраерок, которую ему поначалу в лагере определил фиксатый, как-то не приклеилась.

– Что? – отозвался Мальков.

– Как думаешь по поводу всей этой заваренной каши?

– Честно говоря, даже и не знаю, – откровенно признался Мальков.

– Зуб даю, ничем это хорошим, окромя нашей крови, не окончится. Марк Захарович, действительно, упоминал, что восстание не ограничится лишь одним нашим лесопунктом, к нам должны примкнуть, или мы должны примкнуть к кому-то – словом, беглые зэки уже не зэки, они превращаются в повстанцев. Говоря другими словами, вооружённое ополчение. А что это значит, Николай? Это значит, что вся каша в угоду либо фашистам на западе, либо японцам на востоке. Так ведь, а? Николай?

Мальков слушал вполне здравые рассуждения анекдотчика, мысленно соглашаясь с ним.

– Ну? Вы согласны? – нетерпеливо ждал ответа тот.

– Удар в спину глубокому тылу…

– Вот именно. Именно к такому выводу я пришёл! – возбуждённо отреагировал на слова Малькова собеседник. – А при таком раскладе финал видится печальным. Для советской власти мы теперь не просто беглые зэки, мы пособники фашистов! А что это означает, вы, Николай, знаете лучше меня. Ведь так?!

– К сожалению, да. Всё так! – меняясь в лице, отозвался Мальков.

– Картина постепенно проясняется. Только я одного в толк не возьму, на что мог рассчитывать тот же Марк Захарович, когда подписывался на это дело? Про пахана я молчу. Тёмный человек, обыкновенная уголовщина, но ведь Тюнина-то поставили заведовать лесопунктом, исходя из каких-то его положительных качеств? Хотя да, по сути, он тоже уголовник, имел уголовную статью, однако же оказался полностью как бы реабилитирован? А он на такое пошёл. Добровольно, можно сказать, на вышак. Все мы тут на вышак теперь дорожку имеем.

– Ну, раньше времени-то не надо себя под расстрельную статью подводить, – резонно заметил Николай. – Вот когда наша ватага выйдет на деревни и посёлки и начнёт громит и крушить всё, что ни встретится на пути, тогда да, тогда, можно считать, что мосты позади все сожжены.

– Считаете, что не поздно ещё изменить ситуацию? – с надеждой в заметно дрожащем голосе спросил анекдотчик.

– Считаю, что не поздно, Виктор, – ответил, обращаясь по имени, Мальков.

– И что для этого надо делать?

– Будем думать. По крайней мере, думать в две головы, правильно?

– Согласен!

16

Матвей Прокопьевич успевал наставлять охотничьим премудростям подопечных ребят, используя короткие минуты отдыха. Обычно после нелёгкого трудового дня, за который исхожен не один десяток километров, намотанных по распадкам да сопкам, сквозь буреломы и каменные завалы. Пока варился на печурке ужин. Потому что сразу после ужина у ребят слипнутся от сытной истомы и тепла глаза, и они все попадают на нары спать-отсыпаться до раннего утра…

– Слушайте и запоминайте, – негромко вёл свою речь старый охотник. – Стреляя по медведю с лабаза, особенно на близком расстоянии, нужно всегда помнить, что вы находитесь выше цели, и пуля, соответственно, пойдет несколько сверху вниз, прошивая зверя наискось. Поэтому целиться необходимо чуть выше убойного места. Убойными же местами у медведя, как, впрочем, у любого зверя, являются головной мозг, сердце и спинной мозг. Самый надежный выстрел – это выстрел по голове, то есть в головной мозг. Если, смотря сбоку, провести прямую линию от глаза к уху, то как раз за ней и будет головной мозг. Пуля, попавшая за ухо, так же валит медведя наповал, так как поражает шейные позвонки. При стрельбе в лоб нужно целиться как раз между глаз. При стрельбе в угон целятся между ушей, чуть ниже их. Стрельба по сердцу считается менее надежной, хотя сердце у медведя очень большое, расположено оно довольно низко. Целиться нужно сзади лопатки в то место, где находится локтевой сгиб. Очень надёжен выстрел в спинной мозг или хребет. Стрелять в них приходится, когда медведь направляется в вашу сторону или уходит. Если позволяет время, лучше подождать, когда он повернется боком. Хребет проходит по середине спины зверя, значит, и целиться надо в середину спины. Все остальные выстрелы – по животу, по лапам, по заду бесполезны и даже опасны. Если медведь не упал сразу, а ушел в лес, ни в коем случае не ходите за ним даже по светлому, а тем более на ночь глядя. Дождитесь, не слезая с лабаза егеря с собакой, а если вы один, отложите проверку выстрела на утро. Раненый зверь либо за ночь дойдёт, либо обессилит, либо уйдёт совсем. В любом случае вы не подвергните свою жизнь опасности. Если же после выстрела медведь остался на месте или вы увидели, как он, отбежав на некоторое расстояние, лёг, все равно не торопитесь слезать с лабаза, выждите некоторое время. Подойдя к упавшему медведю, обратите внимание на холку и уши зверя. Если уши прижаты, а шерсть на холке стоит, немедленно достреливайте.

– Куда, дядя Матвей?

– Раньше обычно стреляли в сердце, поскольку выстрел по голове испортит череп, который считался достойным трофеем.

– Почему?

– Потому что из шкуры добытого медведя получали великолепный ковёр с оскаленной головой.

– И куда его?

– Стелили на пол или вешали на стену.

– Кто, дядя Матвей?

– По-разному. Кто-то из охотников оставлял у себя дома, кто-то продавал богатым людям. Особенно такое дело было распространено до революции. Богачи платили за выделанную шкуру медведя с головой приличные деньги.

– А вы, дядя Матвей, сами видели такую шкуру?

– Доводилось.

– Малым ребятишкам, поди, страшно прыгать по такому ковру?

– Сначала, наверное, страшновато. И не только ребятне, но и взрослым. Особенно тётенькам. Там всегда пасть медвежья раскрыта. Клыки наружу. Потом привыкают. Ребятишки дурачатся, прыгают на голове.

– Тоже видели?

– Тоже доводилось.

– Я тоже хочу такую шкуру, – загорелись глаза у одного из юных зверобоев.

– Размечтался, – покосились на него дружки. – Сначала пойди-ка завали его…

– И что особенного? – встрепенулся мечтатель.

– Что особенного, – передразнил приятеля один из пацанов. – А чего же не заваливал, когда намедни вы с дядей Матвеем повстречали косолапого на увале?

– Так он только из берлоги поднялся. Худой и облезлый, – стал оправдываться парнишка, поняв уже, что сказанул лишнего и теперь внутренне коривший себя за это.

– Худой, облезлый, – продолжал пацан подначивать приятеля. – А ты, поди, и присел, как увидел этого худого и облезлого? Кабы не рядом дядя Матвей, так и неизвестно, точно бы дёру дал. Так ведь? Спасибо и Полкану…

– Тебя бы, тебя бы самого туда! На этот увал. Поглядел бы на тебя! – обиделся парнишка.

– Ладно вам, угомонитесь! – оборвал спор мальцов Матвей Прокопьевич. – Полкану, конечно, спасибо. Я ведь и сам, честно говоря, немного растерялся, – признался старый охотник.

– Вы?! – удивились разом все ребята.

– Да, – согласился Матвей Прокопьевич. – Что вы хотели? Встреча с таким зверем всегда опасна, и непредсказуем исход этой встречи. Безрассудство – это не храбрость, оно может обернуться большой бедой для человека в тайге.

– Даже для опытного охотника? – ещё больше удивились ребята, глядя округлёнными глазами на Глушака.

– Даже для опытного.

– Для такого, как вы?!

– Для такого… Настоящий промысловик, можно сказать, набирается опыта всю свою жизнь. Как бы вам понятнее это объяснить. Короче, тайга – это неисчерпаемый мир для познания её человеком. А кто больше остальных познаёт её? – Матвей Прокопьевич обвёл взглядом притихших подростков. Слышно, как потрескивали в печурке подкинутые сухие сучья. Зимовьё постепенно наполнялось теплом. Пахло слегка пригоревшей кашей и вкусным мясным бульоном от похлёбки. Ужин получался как обед. Пожалуйста, вам и первое, и второе, и третье в виде горячего, пусть и морковного, но сдобренного несколькими кусочками рафинада чая. – Ну, так кто из людей больше и чаще познаёт тайгу? – повторил вопрос Матвей Прокопьевич и поторопил: – Заканчиваем разговор, пора ужинать.

– Конечно, тот, кто в ней и живёт! – воскликнул самый догадливый из ребят. – Охотник. То есть охотники, то есть мы!

– Правильно! – с улыбкой подвёл итог сказанному Матвей Прокопьевич. – Всё! Давайте ужинать! Молодцы, что дотерпели.

– Дядя Матвей, вы нам о медведях ещё что-нибудь расскажете?

– Ладно…

* * *

Тайга зимой на многие месяцы надевает белую пушистую шубу. Снег толстыми подушками висит на широких лапах елей. Он покрывает и землю, и валежник, и бурелом, и скованные морозом зыбкие болота. Всё сравнивает снежная пелена, делая непроходимую тайгу доступной лыжам охотника.

Если тихо в тайге летом, то зимой она безмолвна. Лишь изредка кряхтят в глубоком сне замерзшие деревья. Ничто не шелохнётся. Сам воздух, кажется, замёрз. Можно исходить на лыжах весь день, не встретив, кроме немногих птиц, ничего живого. Медведь, барсук, бурундук спят глубоким сном. В самые трескучие морозы даже белка не выходит из своего гайна. Лишь птицы оживляют погруженную в мёртвый сон тайгу. К ближайшей ели с цоканьем подлетела и расселась на ветки пёстрая стайка клестов, этих попугаев сибирских лесов. Ярко-красные самцы, жёлтые самки и пёстрые годовики, резко выделяясь на белом снегу, принялись лущить зелёные шишки. Они лазают с помощью лапок и клюва, стряхивая иней с ветвей и роняя на землю чешуйки и вылущенные шишки. Покормившись, стайка снимается и с цоканьем улетает волнистым полётом. И снова тихо на снежных полянах.

Каким бы тяжким ни был труд таёжного промысловика, и ребята, и сам Матвей Прокопьевич нет-нет да и останавливались на путике, чтобы оглядеть окрестности, увидеть красоту величавой таёжной шири. Особенно, когда путь лежал через пологую сопочку, с высоты которой открывались занесённые снежным покровом лесные дали. Так и хочется воскликнуть, не в силах сдержать эмоций: «Хорошо-то как!» Так оно и есть, когда человек в ладу с природой и животным миром, война проклятая, как вспомнишь о ней, так и красота таёжная – уже не красота, а изматывающие километры сквозь дебри и бурелом, короткий отдых у костра и короткая ночёвка в полусырой зимовейке.

За это время надо было заготовить и медвежьего и лосиного мяса и сложить его в лабазах, которых было два. Они находились в двух верстах от заимки. Каждый лабаз стоял на высоких четырёх столбах, под крутой крышей и в него не могли добраться ни медведь, ни росомаха. Охота на медведя имеет определенный порядок.

Наивно думать, что вышел в тайгу, выследил медведя и застрелил его. В действительности всё не так. Медведя надо выслеживать долго, определять маршрут его передвижения по тайге, места, оставленных им меток. Лучше всего этим заниматься в середине сентября, когда в тайге еще держится теплая, сухая погода. Брать с собой собаку нельзя. Если она возьмёт след медведя и настигнет его, то между ними возникнет схватка. И выслеживание медведя, где он собирается залечь на зимовку, сорвётся. По признакам знающий охотник может найти тропу медведя и то место, где он на ней оставлял свои метки.

Как-то в начале промыслового сезона Глушак, Евсейка и ещё два подростка оказались у одиноко росшей сосны. Всё дерево было расцарапано, кора на нём была местами содрана, в некоторых местах из ствола были вырваны большие куски древесины. Следы ногтей располагались на этом стволе на высоте примерно двух с половиной метров над землёй. Внизу дерево было густо измазано грязью, к которой прилипли клочья шерсти.

– Знаете, что это? – спросил Матвей Прокопьевич, кивнув на сосну.

– А как же, конечно, знаем, – уверенно ответили ребята. – Это медвежье дерево. Мимо него никогда не пройдёт ни один медведь, чтобы не оставить на нём свой знак.

– Всё верно. Это медвежьи метки. Хитрость хозяина тайги…

…Сейчас он спал. Сезон охоты на косолапого прошёл. Охота на медведя и лося требовала большой осторожности и сноровки и от охотника, и от собаки. Она обычно натаскана для охоты на медведя. Любой промысловик знает, что медведь обладает мгновенной реакцией. И если собака окажется впереди медведя, то её погибель неминуема.

Рассказывая ребятам о медведях, Глушак подробно вспомнил прошлогодний, ещё довоенный, случай в тайге. В один из ноябрьских дней Полкан, покружив по лесу, вскоре привёл его к сосновой чаще, где между старыми завалами медведь уже устроил себе на зиму берлогу. Полкан приблизился к входу в берлогу и начал отчаянно лаять, шерсть на его загривке вся взъерошивалась. Наконец, растревоженный лаем собаки из берлоги показался и мишка. Глушак окрикнул пса, и тот отскочил подальше в сторону на безопасное от медведя расстояние. Когда медведь встал на задние лапы во весь рост, Глушак вскинул ружье и метким выстрелом уложил хозяина тайги, рухнувшего плашмя на снег. Медведь оказался не только молодым, но и сильно жирным, о чем говорила его чёрная лоснящаяся шерсть на спине. Освежевав медведя и разрубив мясо на части, Глушак завёз его на лабаз. Одного только наружного и внутреннего сала срезалось почти пятьдесят килограммов. При этом сало срезалось не полностью, а только на участках, где его толщина превышала один сантиметр. Вес сибирского медведя может достигать четырёхсот килограммов. Медведь всеяден, однако основу его питания составляют растительные корма. После выхода из берлог медведи направляются на бесснежные участки и первые проталины, где питаются появляющейся зеленью, луковицами растений. Поднявшийся после зимней спячки зверь «знает», куда надо идти. Он напрямую направляется к месту, где можно чем-то подкормиться. В этот период медведи активно отыскивают оставшиеся с осени подснежные ягоды, паданку кедровых орехов, падаль, подбирают остатки волчьих жертв. Если ещё сохраняется снежный наст, начинают охотиться за копытными животными.

Добыча лося особенно не отличается от охоты на медведя. В глухом осиннике, Полкан настигал тройку лосей. Среди них были большой, старый лось и ещё два молодых. Собака знала свое дело при охоте на лосей, отсекала путь последнему лосю и загонял его к отвесной стене обрыва косогора, и он оказывался в тупике. Полкан, облаивая лося, выбегал впереди него. К лосю приближаться близко нельзя, особенно со стороны задних ног. Рассвирепев и оказавшись в опасности, лось в этот миг способен изловчиться и своим молниеносным, сильным ударом задних ног убить собаку. У лося уязвимое место передняя лопатка. Глушак приближался на близкое расстояние и первым же выстрелом в лопатку укладывал лося. А дальше происходило всё так же, как и при разделке медведя, освежевание лося и доставка его мяса в лабаз.

Охотники, долго прожившие в тайге, знали толк в коже, выделанной из шкуры лося. Путем специальной обработки шкуру лося охотники превращали в мягкую кожу, из которой шили всё, что требовалось носить зимой, обувь и рукавицы, в которых даже в лютую зимнюю стужу не мёрзли ни ноги, ни руки. Разделывая тушу лося, любой охотник особенно дорожил его ногами. Кожа, выделанная из шкуры, снятой с ног лося, представляет особую ценность. В этом кроется определённый смысл. На изготовление обуви – ичигов или унтов – использовалась та кожа, из которой её выделывали из шкуры лося, ободранную с его ног. Как известно, в летнюю жару лоси для спасения от гнуса заходят в холодную воду речки и простаивают часами. От этого шкура ног лося самая крепкая, наиболее пригодная для пошива обувки. После специальной и длительной выделки кожа из шкуры ног считается не только крепкой, но и водо- и морозоустойчивой.

Есть в таёжной жизни охотников-промысловиков неповторимые особенности, которые испытывают в целом мире только они одни. Это долгое зимнее одиночество, почти ежедневные походы по глубоким снегам и над опасными валежниками, полное самообслуживание во всем, по-современному говоря, автономное существование. Только верный друг – собака – скрашивает это одиночество. Тяжел труд промысловика, но и романтичен. Эта романтика прививает вставшим на промысловую тропу такую любовь к природе, от которой отказаться невозможно. Поэтому встречаются среди работающих промысловиков старики и даже старухи, и уходят в промысловики подчас совсем молодые охотники. Конечно, молодые промысловики всегда могут воспользоваться опытом и советами старших, но даже опытные таёжники не всегда могут предусмотреть всё, что необходимо в одинокой жизни. Таёжный промысловый сезон обычно начинается с конца октября, но подготовка к нему ведётся задолго до этого срока. Готовят оружие, капканы, завозят в зимовья, расположенные по путикам – таёжным охотничьим тропам – продукты, необходимый инвентарь и снаряжение. Охотник становится перед задачей устройства своей жизни на ближайшие полтора-два месяца, а иногда и на более долгий срок. Промысловикам приходится менять свои угодья и охотиться и в местах, которые ранее не посещались охотниками, и нужно было самому строить зимовья, прокладывать путики. В общем, обживать место первым.

Об этом Матвей Прокопьич всегда напоминал своим подопечным. Ребята слушали внимательно, ловя каждое слово бывалого охотника на лету.

– Начинается всё с зимовья, – рассказывал Глушак своей молодёжной, как он сам выражался, бригаде. – Оно позволяет охотнику в короткие зимние дни уходить и возвращаться по проложенным маршрутам-путикам, расставляя и проверяя капканы и другие ловушки. Важен выбор места. Желательно, чтобы это была небольшая полянка поблизости от водоёма или хоть какого-либо источника воды. Если такую поляну найти не удалось, тогда придётся самостоятельно расчищать место под постройку. Срубленные деревья сразу пригодятся в качестве строительного материала, а сучки и ветви пойдут на дрова. Нельзя строить избушку в низине из-за сырости и возможного подтопления. Не стоит возводить постройку и на голой возвышенности, чтобы её продувало холодными ветрами. Да и вообще таежное жилье если и необязательно должно быть замаскировано, но более-менее скрыть от постороннего взгляда его стоит. А то мало ли, разные люди могут по тайге бродить.

– Из каких деревьев надо строить? – спросил самый младший из бригады.

– А сам-то как думаешь? – строго посмотрел на него Евсейка.

– Тише-тише, – поднял руку Матвей Прокопьич. – Сейчас поясню. Лучше всего, конечно, подходит лиственница. Она крепкая. Гниёт намного медленнее остальных хвойных пород. Не нужно выбирать очень толстые деревья. Само подходяще рубить зимовьё из бревен толщиной пятнадцать – двадцать пять сантиметров. Оно и по весу легче будет поднимать. Кора снимается, иначе зимовьё быстро преет и живёт не больше четырёх-пяти лет. Всё конопатится мхом. Потолок выкладывается из драни. Потом прикрепляются две опоры, на них ложится конек и по бокам по две-три слеги с каждой стороны. Затем всю конструкцию укрываем дранью, щели также конопатим мхом, мха жалеть не нужно. Печь складывается или из камней, или из кирпича, но его нужно предварительно завезти в тайгу на лошади. А это проблема. Для дымохода требуется жестяная труба. Самое главное, ребята, в зимовье – это печка.

– Нары, дядя Матвей, тоже важная для зимовья штука, – звонко подметил один из подростков.

– А ещё важнее котелок с варевом и большая деревянная ложка, – шутливо добавил Евсейка, и все дружно засмеялись. Улыбнулся и Глушак.

* * *

После снегопада установилась ясная морозная погода. По ночам в высоком небе мерцали холодным блеском звёзды. Высоко поднималась полная луна. Днём холодно светило едва поднимавшееся над сопками солнце. Мороз с каждым днём усиливался. Лёд на плёсах коробился и наползал на берег. Река стонала днём и ночью. В тайге трещали деревья.

К полудню позёмка усилилась. Зашумела на склонах тайга. Посыпался косой колючий снег. За ним скрылись дали, ближние сопки и берега реки. Рыхлый снег налипал на полозья саней. По острым вершинам сугробов курились струйки снежной пыли. Лицо резал встречный ветер.

Труд промыслового охотника тяжёлый и опасный. Плывёт ли он порожистой рекой, бредёт ли по перволедью или скалистым горным склонам, встречается ли с кабаном, с медведем, с лосем – повсюду он часто рискует жизнью. Много километров он проходит по лесным тропам. В зимнюю стужу ночует под открытым небом у костра. С годами вырабатываются у него стойкость, воля и знание таёжной жизни.

Хорошо, когда стоишь табором и зимовейка успевает за несколько дней просохнуть. Утренний сон – густой и сладкий, несмотря на, выражаясь слишком умно, спартанские условия приходится разгонять свежим, выпавшим за ночь, снегом. Черпает его заскорузлыми пальцами юный зверобой и кидает пригоршнями в чумазое лицо. Лишь бы быстрее прогнать остатки сна, перекусить куском мёрзлого хлеба и холодной вареной картофелиной и вновь торопиться на охотничью тропу. Война, война, война проклятая! Проклятые фашисты!..

Ну, ничего, ребятушки, вы сибирской породы, сможете выдюжить! Немножко осталось потерпеть до окончания зимнего промыслового сезона. Уже весна наступает на пятки. Близится март, который сменит последний зимний месяц с его ночными метелями и режущим лицо дневным хиусом. Вернувшись домой, можно отпариться в жарких банях, отхлестаться всласть берёзовым веником, отпиться сполна живота горячим чаем вприкуску с рафинадом, который матеря тщательно складывали в отдельный мешочек и убирали подальше с глаз от малой ребятни…

– Дядя Матвей, пока мы тут, в тайге, промышляем, волки к деревне подступают, – рассказывал, вернувшись из дома со съестными припасами, Евсейка. Один из путиков находится сравнительно недалеко от села. Точнее, зимовейка, в которой таборились промысловики. Километрах в двенадцати, если срезать дорогу по распадку, а там через увал и по замёрзшему руслу реки. Евсейке и ещё двум ребятам-ровесникам на охотничьих лыжах совсем пустяк не пустяк, но дело недолгое. До дома, там ночь-день-ночь погостить – и в обратный путь с полными котомками в надёжном сопровождении двух собак. Припасы – это хлеб, вареная в кожуре картошка, чай, немножко сахара-рафинада, соль. Хочется, конечно, ребятам ещё побыть дома с мамками, младшими братишками и сестрёнками, но надо возвращаться в тайгу. Бригада дожидается, дядя Матвей переживает. Ранним утром встали Евсейка и его приятель на лыжи. Нависший над деревней морозный туман искрился в холодных лучах восходящего солнца. Серебристый иней оседал на проводах электролинии и ветвях диких яблонек пушистым кружевом. Протоптанные дорожки вдоль деревенских улиц припорошило за ночь тонким скрипучим снежком.

За каждым поворотом реки всё шире раскрывались картины горной девственной тайги. По крутым южным склонам – увалам – встречались осыпи камней и скалы. Обширные поляны чередовались с берёзово-сосновым лесом. На ярком солнце искрились сугробы снега.

Среди молодого сосняка и осинника встречались многочисленные заячьи тропы. Охотясь на рябчиков, зайцев и глухарей, сюда часто наведывались рыси и росомахи.

В широких падях чернели заросли ерника – кустарниковой карликовой берёзы. На увалах, южных склонах, росли густые сосняки. Местами по низинам стояли хмурые пихтарники, а по сиверам по-прежнему частила лиственничная тайга.

В верховьях реки на склонах пологих сопок появились кедры. За ними выше – редколесье, сухостой, завалы камня, кедровый стланик и, наконец, на высоте полутора километров – гольцы. К полудню позёмка усилилась. Зашумела на склонах тайга. Посыпался косой колючий снег. За ним скрылись дали, ближние сопки и берега реки.

– Валюху мою успел проведать? – спросил дядя Матвей, помогая Евсейке снимать с плеч тяжёлую поклажу.

– Успел.

– Как там?

– Нормально. Правда, слышит иногда волчий вой по ночам. Говорит, что жутко иногда становится. Аж мороз по коже. Да вы шибко, дядя Матвей, не переживайте, Валюха девка боевая.

– Боевая-то боевая, да всё равно тревожно. Что, говоришь, волки-то?

– Обнаглели серые. У некоторых в стайки залезли, попортили животину. Утром бабы голосят, слезами обливаются. У которых мужиков-то нет дома. Волки как чуют, к кому забраться. Ещё подбирались к колхозной ферме, но там сторожа с берданами. Отогнали. Туда волки не суются. Я же говорю, лезут, где безопасней, к домашней скотинке на подворья…

– У тебя-то, Евсейка, и остальных ребят как дела дома? – Матвей Прокопьич обвёл руками столпившихся гурьбой вокруг Евсейки остальных парнишек. Они поначалу дёргали Евсейку за рукава, как, мол, у моей мамки, у моей.

– Пронесло пока, – успокоил тот. – А, забыл, у вашего соседа, у дядьки Ермохи серые тоже было попытались.

– Ну?

– Так выскочил из избы Ермоха с вилами, шуганулись волки со двора.

– Вон оно как, – удивился Матвей Прокопьевич и покачал головой.

– Как с вилами?

– Почему с вилами?

– А с топором бы ещё ловчее!

Посыпались градом ребячьи вопросы.

– Не скажи, тут как раз вилы и нужнее, заместо рогатины, – объяснил Евсейка. – Дядька Ермоха-то вилы в сенях специально для такого дела держит…

– Да, рискованно, хоть и с вилами, – опять покачал головой Матвей Прокопьевич.

…Ещё с лета мужики вели разговоры о том, что в этом году может прибавиться волков. По осени серые стали встречаться то на реке во время рыбалки, то в полях. Видно было, что зверь этот расплодился и живёт вольготно, чувствуя себя хозяином. А глубокой осенью, уже после Покрова, волки стали приходить в деревню. Усядутся тёмными тенями за огородами и ну тянуть свою песню. Собаки дворовые, не таёжные, лежат по конуркам и делают вид, что спят, не слышат. А когда снега навалило, серые разбойники осмелели. Начали крайние деревенские стайки пробовать на прочность. Без труда им было раскрыть крышу, раздвинуть жерди и учинить разбой…

* * *

Путь лежал вдоль реки. Местами на ней клубились полыньи, казалось, что огромный кипящий котел работает среди заснеженного льда и торосов. Густой пар над полыньей кажется черной, и постепенно рассеиваясь, белеет. В тихую погоду поднимается вверх, а в ветреную стелется понизу, закрывая все, что попадает в его полосу. Лес у полыньи особенно заиндевелый, белый, на кустах – плотная бахрома куржака. И без того густые тальники кажутся непроходимыми, и только внизу, под кроной кустов, кипит жизнь. Там проходят выбитые тропы лисицы и росомахи, щели и надувы по обрывистому берегу обследует горностай. Идти пришлось по скованному льдом руслу реки. На мелких перекатах река перемерзала много раз до дна. Запруженный поток шёл поверх льда, сносил сугробы и снова застывал. Река кипела, и становились наледи. По ледяной дороге идти было легко и не опасно. За каждым поворотом русла перед охотниками всё шире раскрывались картины горной девственной тайги. По крутым южным склонам-увалам встречались осыпи камней и скалы. Обширные поляны чередовались с берёзово-сосновым лесом. На ярком солнце искрились сугробы снега. Изумрудный полог бора казался кружевным. Среди молодого сосняка и осинника встречались многочисленные заячьи тропы. Охотясь на зайцев, рябчиков и глухарей, сюда часто наведывались рыси и росомахи.

Как ни торопились, до конца путика оставалось ещё прилично. Решили сварить обед на костре и продолжить обход капканов и ловушек. Котомки были изрядно наполнены пушной добычей, но было понятно, что до зимовья удастся добраться уже затемно.

Глушак высыпал в котёл с кипящей водой мороженый варёный картофель и тут же вывалил его в снег. Затем он взял одну картофелину в кулак и сдавил. Из-под его большого пальца выскочила и упала в котелок обледеневшая картофелина, а оттаявшая шкурка осталась в кулаке.

– Давнишний таёжный способ готовки картошки, – пояснил Матвей Прокопьевич наблюдавшим за его, словно магическими, действиями ребятам.

– А я тоже давно об этом знаю, – признался Евсейка. – Когда сказал мамке, чтобы наварила картохи, она тоже сообразила, для чего это нужно. Папанька научил.

– От отца были известия? – спросил Матвей Прокопьевич.

– Получили с мамкой всего одно письмо, – вздохнул парень, – ещё осенью. Маленький совсем треугольничек. Письмо короткое. Когда теперь ещё придёт такое же?

– Почта полевая долго идёт, – успокоил Евсейку Матвей Прокопьич. – Да и часто писать на фронте нет возможности…

17

Если сказать, что полковник Текамуро был взбешён, узнав о стихийном выступлении арестантов одного из лесопунктов на севере Забайкалья, значит, что ничего не сказать. Возмущению полковника не было предела.

Потеряв всякую пунктуальность и присущую ему по природе сдержанность, полковник раздавал направо и налево злобные, раздражённые выкрики. Не остался в стороне от обвинений и майор Акио.

– Это русское быдло почти спутало все наши карты!

– Может быть, не всё ещё так плохо, господин полковник? – выдавил сквозь зубы майор.

– Нет, как раз всё наоборот! Всё как раз очень плохо! Повторяю, очень плохо!!! Операцию мы планировали на май, а сегодня, в марте, случилось то, что случилось. Русские в разы усилят охрану лагерей – это раз. Активизируют работу своей агентуры в наших рядах – это два. В конце концов, полностью раскроют наши планы – это три. Что прикажете докладывать начальнику Главного разведуправления? И что он скажет в Генеральном штабе?

– Текамуро-сан, может быть, мы сделали ошибку, поставив не на ту лошадь?

– Господин майор, хоть мы и разведчики, но не выражайтесь символами. В смысле, не на ту лошадь?

– Я имею в виду, что не попытались задействовать белоэмигрантов?

– Вы помните, что мы рассматривали и этот вариант.

– Да, помню, господин полковник.

– Ну и что теперь? Как говорят русские, после драки кулаками не машут.

– Но, возможно, здесь тот самый случай?

– Не сочтите за труд, господин майор, объяснить этот самый случай, – не без доли сарказма сказал Текамуро.

– У нас в руках давно находится крупная рыба, – произнёс Акио и замолчал.

В кабинете повисла долгая холодная пауза.

– У этой рыбы имеется имя? – не выдержал полковник.

– Имеется, – заговорил Акио, – Генрих Люшков, бывший комиссар третьего ранга.

– И что? И что это даёт? – нетерпеливо перебил майора Текамуро, хотя именно сдержанность считается нормой поведения японцев. – Причём этот русский уже показал себя в тридцать девятом. Не отработанный ли это материал?

– Но если рассмотреть его вкупе с белоэмигрантским движением?

– Этих уже рассматривали.

– И всё-таки, Текамуро-сан? – настойчиво продолжал майор Акио.

Полковник опять снял очки в тонкой золочёной оправе. Долго протирал стёклышки белоснежным маленьким платочком, вынутым из специального кожаного футлярчика, не отрывая прищуренного взгляда от майора.

* * *

Генрих Люшков родился в 1900 году в Одессе в семье еврейского портного. После учебы в казенном начальном училище, а затем на вечерних общеобразовательных курсах работал в конторе автомобильных принадлежностей. Под влиянием старшего брата принимал участие в революционной деятельности. В июле 1917 года стал членом РСДРП (б). В этом же году вступил рядовым в Красную гвардию в Одессе. С 1918 года – в органах ЧК. Являлся политруком Ударной отдельной бригады 14-й армии. После Гражданской войны, пройдя ряд должностей, в 1931 году был назначен главой секретно-политического отдела ГПУ (Государственное политическое управление) на Украине. Затем был направлен в Москву на службу в центральном аппарате ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление). Люшков пользовался расположением наркома внутренних дел СССР в 1934–1936 годах Генриха Ягоды. Активно участвовал в громких расследованиях – «кремлевское дело», дело «троцкистско-зиновьевского центра». После чего был назначен начальником УНКВД по Азово-Черноморскому краю, что впоследствии сыграло немалую роль в операции японцев по физическому устранению советского вождя.

В начале июня 1937 года за рвение, проявленное в «чистках», был награжден орденом В.И. Ленина. В 1937–1938 годах – начальник управления НКВД по Дальнему Востоку. Уже началась полномасштабная война Японии в Китае, стоявшая на дальневосточной границе СССР отборная Квантунская армия (группа армий) готовилась к будущей войне против Советского Союза, провоцируя пограничные конфликты. В те годы опасность вовлечения СССР в большую войну исходила в первую очередь от Японии. Сталин проявлял повышенное внимание к ситуации на дальневосточных рубежах страны. По некоторым сведениям, вождь перед направлением Люшкова на Дальний Восток счел необходимым лично кратко проинструктировать его, пригласив на 15-минутную аудиенцию.

Прибыв в Хабаровск, новый начальник НКВД стал энергично «искоренять врагов», проводить чистку местного УНКВД. Им было инкриминировано создание правотроцкистской организации в органах внутренних дел Дальнего Востока. Люшков был главным организатором депортации корейцев с Дальнего Востока как потенциальных шпионов Японии.

Являясь приближенным и выдвиженцем Ягоды, Люшков был заподозрен в принадлежности к контрреволюционной организации. О подозрениях Сталину не сообщали, решив допросить Люшкова и убедиться в его непричастности к заговору. Но вопрос о политическом недоверии комиссару госбезопасности поставил и командующий Дальневосточной армией Маршал Советского Союза В.К. Блюхер. 26 мая 1938 года Люшков был освобождён от обязанностей начальника Дальневосточного УНКВД якобы в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД и назначением в центральный аппарат. Нарком внутренних дел Н.И. Ежов сообщил ему об этом в телеграмме, где просил высказать отношение к переводу в Москву. Люшков понял, что в Москве его ждет арест. Было принято решение совершить побег и сдаться японцам, предложив важную для них информацию и другие услуги. Однако, по опубликованным архивным данным, решение это было не спонтанным, а тщательно продуманным. Люшков заранее готовил свой побег, еще за две недели до вызова в Москву приказав жене выехать с дочерью в одну из европейских стран якобы для ее лечения. Необходимые для выезда из СССР документы были Люшковым заранее подготовлены.

Вот как описываются обстоятельства бегства комиссара НКВД: «9 июня 1938 года Люшков уведомил своего заместителя о выезде в приграничный Посьет на встречу с особо важным агентом. В ночь на 13 июня он прибыл в расположение 59-го погранотряда якобы для инспекции постов и приграничной полосы. Люшков был одет в полевую форму при наградах. Приказав начальнику заставы сопровождать его, он пешком двинулся к одному из участков границы. По прибытии Люшков объявил сопровождающему, что у него встреча на „той стороне“ с особо важным маньчжурским агентом-нелегалом, и, поскольку того никто не должен знать в лицо, дальше он пойдёт один, а начальник заставы должен углубиться в сторону советской территории на полкилометра и ждать условного сигнала. Люшков ушёл, а начальник заставы сделал, как было приказано, но, прождав его более двух часов, поднял тревогу. Застава была поднята в ружьё, и более 100 пограничников прочёсывали местность до утра. Более недели, до того как пришли вести из Японии, Люшков считался пропавшим без вести, а именно что его похитили (убили) японцы. Люшков же к тому времени пересёк границу и 14 июня 1938 года примерно в 5.30 у города Хуньчунь сдался маньчжурским пограничникам и попросил политического убежища. После он был переправлен в Японию и сотрудничал с японским военным ведомством». Как и многие другие предатели, Люшков пытался объяснить свою измену не шкурными, а политическими мотивами.

В интервью японской газете «Ёмиури симбун» от 13 июля 1938 года он убеждал: «Я до последнего времени совершал большие преступления перед народом, так как я активно сотрудничал со Сталиным в проведении его политики обмана и терроризма. Я действительно предатель. Но я предатель только по отношению к Сталину… Таковы непосредственные причины моего побега из СССР, но этим дело не исчерпывается. Имеются и более важные и фундаментальные причины, которые побудили меня так действовать. Это то, что я убеждён в том, что ленинские принципы перестали быть основой политики партии. Я впервые почувствовал колебания со времени убийства Кирова Николаевым в конце 1934 года. Этот случай был фатальным для страны так же, как и для партии. Я был тогда в Ленинграде. Я не только непосредственно занимался расследованием убийства Кирова, но и активно принимал участие в публичных процессах и казнях, проводившихся после кировского дела…» В действительности же Люшков был обычным карьеристом и изменником, нанесшим большой вред Советскому государству и народу, передав японским спецслужбам исключительно важные сведения о советских вооруженных силах, особенно на Дальнем Востоке, – о дислокации войск, строительстве оборонительных сооружений, крепостях и укреплениях. Японцы получили детальную, совершенно секретную информацию о планах развертывания советских войск не только на Дальнем Востоке, но и в Сибири, на Украине, им раскрыли военные радиокоды. Перебежчик значительно ослабил разведывательную сеть СССР в сопредельных странах, выдав важных советских агентов. В японских источниках по-разному оцениваются последствия и влияние переданной Люшковым информации на японские военные планы в отношении Советского Союза. С одной стороны, считается, что в Токио решили проверить переданные им сведения о недостатках в обороноспособности советских войск, что и поощрило японское командование на расширение инцидента у озера Хасан. С другой стороны, существует мнение о том, что, узнав истинную расстановку сил и средств, противостоящих японской и советской группировок на Дальнем Востоке, японское командование уже с гораздо большей осторожностью планировало большую войну с СССР. Для них было неожиданным, что, по данным Люшкова, СССР имеет довольно значительное военное превосходство над японцами на Дальнем Востоке.

Вот как оценивал полученную от Люшкова информацию бывший офицер 5-го (русского) отдела разведуправления японского Генштаба Коитиро Коидзуми: «Сведения, которые сообщил Люшков, были для нас исключительно ценными… В полученной от Люшкова информации нас поразило то, что войска, которые Советский Союз мог сконцентрировать против Японии, обладали, как оказалось, подавляющим превосходством. В тот период, то есть на конец июня 1938 года, наши силы в Корее и Маньчжурии, которые мы могли использовать против Советского Союза, насчитывали всего лишь 9 дивизий… Опираясь на полученные от Люшкова данные, пятый отдел Генштаба пришёл к выводу о том, что Советский Союз может использовать против Японии в нормальных условиях до 28 стрелковых дивизий, а при необходимости сосредоточить от 31 до 58 дивизий… Тревожным выглядело и соотношение в танках и самолётах. Против 2000 советских самолётов Япония могла выставить лишь 340 и против 1900 советских танков – только 170… До этого мы полагали, что советские и японские вооружённые силы на Дальнем Востоке соотносились между собой как три к одному. Однако фактическое соотношение оказалось равным примерно пяти или даже более к одному. Это делало фактически невозможным осуществление ранее составленного плана военных операций против СССР…»

Такие оценки даже породили мысли, не специально ли Люшков был направлен как перебежчик к японцам, дабы запугать их мощью Советской армии и заставить отказаться от планов нападения на СССР. Что, конечно же, маловероятно. Тем более что Люшков предложил план убийства Сталина и выражал готовность самому принять участие в операции по уничтожению советского вождя. В своей книге Ё. Хияма сообщает, что Люшков предложил японцам план убийства Сталина. Они охотно за него ухватились. По долгу службы на посту начальника отделения НКВД по Азово-Черноморскому краю Люшков нёс персональную ответственность за охрану вождя в Сочи. Он знал, что Сталин лечился в Мацесте. Расположение корпуса, где Сталин принимал ванны, порядок и систему охраны Люшков хорошо помнил, так как сам их разрабатывал. Люшков возглавил диверсионную группу из русских эмигрантов, которую японцы в 1939 году перебросили к советско-турецкой границе. Однако в диверсионную группу был внедрён советский агент и переход через границу сорвался. Коидзуми участие Люшкова в операции опроверг, заявив, что «в Токио отказались от его кандидатуры как исполнителя террористической акции против Сталина». Очевидно, потому что он был довольно известной фигурой и его непременно бы узнали. Тем не менее есть сведения о том, что попытка перебросить через советско-турецкую границу японскую диверсионную группу все же была предпринята.

В одном из изданий утверждается, что о провале теракта 29 января 1939 года написала английская газета «Ньюс Кроникл»: «Как сообщило агентство ТАСС, 25 января погранвойска Грузинской ССР уничтожили трех человек, пытавшихся перейти границу со стороны Турции. Эти трое – троцкисты, пользующиеся поддержкой фашистов. У убитых найдены пистолеты, ручные гранаты и подробные карты местности. Целью преступной группы было убийство Иосифа Виссарионовича Сталина, находившегося в Сочи. Однако пограничники заблаговременно узнали о преступном плане и истребили злоумышленников».

* * *

Полковник Текамуро всё-таки сделал попытку обратиться к генералу Тодзио в надежде как-то оправдаться за явно проваленный план, связанный с массовым мятежом заключённых исправительно-трудовых колоний северной линии ГУЛАГа. По совету майора Акио, полковник на всякий случай помнил о Люшкове и белой эмиграции в Маньчжурии, готовясь при необходимости вынуть его козырем из рукава. К своему удивлению, разговор с генералом оказался спокойным. Создалось впечатление, что высшие чины разведки придавали этому плану менее серьёзное значение, как об этом думал Текамуро. Более того, когда в беседе с генералом была затронута «стратегия спелой хурмы», которая предполагала нападение на Советский Союз в тот момент, когда он максимально ослабнет в войне с Германией и её союзниками, то и здесь разговор особенного развития не получил. Возможно, свою роль сыграла чисто японская норма поведения, в которой нет прямолинейной манеры. Собеседники стремятся закончить разговор, сгладив острые углы.

В течение всей непродолжительной беседы полковника Текамуро не покидало ощущение какой-то недосказанности. Шестым чувством опытный разведчик чего-то ожидал от генерала и не ошибся. Тодзио сдержанно и вскользь высказал мысль о том, что к большой сухопутной войне с Советским Союзом Япония не готова. Тратить людской и технический ресурс на покорение Дальнего Востока и Забайкалья экономически нецелесообразно. Гораздо выгоднее в этом плане имеет Тихоокеанское направление с колониями Соединённых Штатов.

Полковнику оставалось свободно выдохнуть. Не понадобился никакой козырь из рукава…

При следующем разговоре майор Акио отметил печать какой-то особенной внутренней озабоченности на лице полковника. Тот ни единым словом не упомянул о состоявшемся раунде с высокопоставленным военным чиновником Тодзио.

– Смею поинтересоваться, Текамуро-сан, что итоги встречи с генералом необходимо понимать в том ключе, о котором мы оба предполагали.

Полковник молча снял очки, вынул белоснежный платочек, тщательно и осторожно, словно боясь выдавить линзы, протёр их и только после этого слегка качнул головой в знак согласия. Скулы его были плотно сжаты и взор был направлен куда-то в сторону, мимо майора. Акио терпеливо ждал, стоя на одном месте. Наконец полковник присел на плетёное кресло за столиком и жестом руки указал на второе кресло с противоположной стороны. Акио, сняв фуражку, сделал лёгкий поклон головы и присел тоже. Взгляды разведчиков встретились.

– В Генеральном штабе меня ознакомили с директивой по дальнейшим разработкам бактериологического оружия, которое поистине должно будет стать сюрпризом для русских, – заговорил полковник. – Это направление работы становится прерогативой разведки. Приказано направить куратором на испытательный объект нашего представителя. Было рассмотрено несколько кандидатур офицеров. Я рекомендовал вас, господин майор.

Акио встал с кресла со словами: – Благодарю за честь, Текамуро-сан.

Тот махнул рукой. Майор снова присел на место.

– Нам с вами хорошо известно об этом объекте, о том, чем занимаются там наши специалисты. Получено указание проинспектировать отряд номер 371, все необходимые документы для предварительного ознакомления с учётом повышенной секретности вы получите на месте. Спецконтингент состоит в основном из китайцев и корейцев, но имеются и русские. Пока их немного, но желательно в обслуживающий персонал объекта включить хотя бы пару-тройку их соплеменников.

– Так понимаю, господин полковник, из числа добровольных помощников?

– Абсолютно верно. Поскольку, будем надеяться, со временем количество русских в составе спецконтингента должно увеличиться…

18

После недавнего ночного происшествия, связанного с нападением волков на подворье Ермоха с Матрёной, долго не могли прийти в себя.

– Я как чуял, что на всякий случай надо в сенях поставить вилы, – приговаривал после случившегося почти в течение всего следующего дня.

Для успокоения нервов жена предлагала хлопнуть чарку-другую самогонки. Тот отказался.

– Смотри-ка, – удивлялась Матрёна. – Знать, шибко ты, Ермолай, переволновался.

– Не то слово, – сокрушённо вздыхал муж. – Хоть какую бы бердану, да где её взять? – развёл он руками. – На вилы мало надежды. Просто повезло. Может, волк оказался трусливым, а, Матрёна? В другой раз так не повезёт ведь?

– И не знаю, что и сказать, – растерянно моргала та. – Я такого страху натерпелась, что и не помню, как всё и было. Будто во сне приснилось…

– Ага, лучше бы такие сны не видеть, – буркнул Ермоха и сам же себя поправил: – Во сне-то – ладно, а когда такое наяву случается, не приведи никому.

– Бабы тоже все перепугались, – начала взволнованно рассказывать Матрёна. – Мирониха теперь боится спать ложиться. Говорит, как услышит волчий вой, так и душа в пятки уходит. Ей кажется, что серые запрыгнут на крыльцо и начнут в сени дверь грызть.

– Зачем волкам Миронихины сени с дверью? Им мяска свежего подавай, – не без иронии подметил Ермоха.

Муж с женой помолчали, прислушиваясь, как скулит во дворе в конуре собака.

– И псины все попрятались, – продолжил разговор Ермоха. – Как зачуят волчий дух, не знают, поди, куда и сховаться.

– Охотничьи собаки с ребятами по тайге теперь, – отозвалась Матрёна.

– Да, Глушаку ловчее там с ружьями-то.

– Ему ловчее, а каково одной девке-то здесь?

– Да, хорошего мало, – согласился Ермоха. – Надо бы её проведать, как она? Может, чем-то помочь? Нешто сходить?

– Сходи проведай, – услышал в ответ от жены.

– Скоро промысловики-то вернутся уж?

– Евсейка сказал, что в середине марта.

– Говорят, прилично забили и зверя, и пушного зверька заготовили.

– Из заготконторы подводы отправляли на лабазы. Матвей Прокопьич дело знает.

– Евсейка ещё сказывал, что план почти выполнили, мол, от взрослой промысловой бригады почти не отстают. Ещё сказывал, что с медведем повстречались.

– С медведем?

– Ну да.

– Что-то рано он нынче из берлоги поднялся?

– Видно, тоже чует, что война идёт. Не спится косолапому.

– Скажешь тоже, Матрёна.

– Это не я, это Евсейка так пошутил, когда виделись. Я ему тоже хлеба сунула да пластик сала.

– Пускай едят. Ребятам не жалко. Только, видно, осенью последний раз кололи свинью. Туго теперь будет со скотиной. Видишь, как всё резко изменилось за полгода? Теперь все силы на колхоз. Фронт надо кормить, а мы уж как-нибудь выкрутимся. Ладно, Матрёна, пора на работу, до вечера скотный двор чистить – не перечистить.

– Так, ты с этими разговорами о волках и не поел толком! Только чаю и похлебал.

– Ладно, потом, за ужином, наверстаю. Вари кастрюлю.

– Ну, всё, – с облегчением вздохнула жена, – кажется, волчьи страхи улеглись…

* * *

Проводы на войну. Почти всем односельчанам запомнилось одно. Рядом с сельским Советом стояли запряжённые в телеги кони и почему-то сильно ржали. Вместе с ними голосили женщины. Лето было сухое, но в день отправки над селом посреди ясного голубого неба откуда-то стянулись облака. Они сгустились в тучи, которые быстро почернели прямо на глазах, и по крышам домов глухо застучали крупные капли дождя. Вскоре он перешёл в ливень, да такой, что и отъезжавшим новобранцам, и провожающим пришлось на время укрыться под кровлею. Кто-то облегчённо и с едва заметной радостью сказал, что дождь в дорогу – хорошая примета, но люди понимали, что уезжают и провожают на войну. Какие уж тут приметы? Хотя дождь в дорогу – всё-таки считалась и считается доброй приметой. И это невольно как-то успокаивало и тех, кто уезжал, и тех, кто провожал…

* * *

В деревнях после июльской мобилизации только молодёжь да старики остались. И бабы.

Валентина трудилась в колхозе телятницей и дояркой в одном лице. Усталость стала постоянным состоянием ещё не окрепшего толком девичьего организма. Не легче было и колхозницам постарше и тем, кто совсем в возрасте. Сожалея, смотрели они на молодых девок, а ничем помочь не могли. Поздним вечером Матрёне уже было не до разговоров с мужем. Поскорее бы прибрать на дворе домашнюю скотину, сготовить ужин да упасть спать.

– Может, налить, Еремей? – участливо глядя на супруга, спрашивала жена.

– Нет, – отказывался Ермоха, чувствуя ноющую боль в пояснице.

– Что так?

– Будто сама не знаешь?

– Устал?

– Устал.

…И всё-таки как ни уставал Ермоха за день на колхозной работе, но к репродуктору ходить не забывал. К вечернему выпуску новостей Совинформбюро. Возвращаясь домой, проводил своеобразную политинформацию Матрёне. Обычно приходил, усаживался на табурет у обеденного стола, пока жена хлопотала у печи, готовя ужин.

– Ну, Матрёна Ивановна, слушай свежие фронтовые новости, – медленно произносил он и начинал поведывать о том, что услышал сегодня из сказанного диктором Левитаном.

– Значит, бьют наши фашистов?

– Крепко бьют.

– А конец-то виден? – с надеждой в голосе и глазах спрашивала жена.

– До него малёхо далеко.

– Как это? И малёхо, и далеко? – не понимала она.

– А так и есть. Далеко, но малёхо, – уклончиво отвечал хитрый Ермоха. Ему самому сильно хотелось, чтобы оставалось до конца войны немножко, близко было до её окончания, но он понимал, что в действительности это не так, что до Победы ещё очень далеко, и потому придумал такую странную с точки зрения логики фразу. Но она устраивала Матрёну, обнадёживала в том, что конец войны – он всё равно уже не за горами, до него уже совсем, как считает муж, не так и далеко…

После обсуждения новостей супруги вспоминали односельчан, которые на фронте. Мирониха с июля месяца работала почтальоном, заменив молодую женщину, которая ушла на животноводческую ферму. Теперь у Миронихи работа такая – разносить почту и, конечно же, как всегда, новости.

Колхоз продолжал жить своей жизнью. Как и было повсеместно во всём сельском хозяйстве тыловых областей, брешь в работниках после проведения мобилизации закрыли женщины, старики да подростки.

– Валюха молодец, помимо фермы успевает и по домашнему хозяйству, – хвалила соседку Матрёна. – Быстрей бы Матвей Прокопьич возвращался из тайги, всё полегче станет девке.

– Скоро вернётся, – заметил Ермоха. – Промысловый сезон заканчивается.

– Как у них там с ребятишками дела-то идут?

– Как запланировали, так и идут. Матвей с Никифором своё дело знают. В сельсовете говорили, что и обоз добрый пришёл от них в заготконтору. Несколько саней конных. Было бы больше добычи, кабы взрослых стрелков им в бригады. Нет стрелков. На фронте стрелки.

– Давеча Мирониха Лыковым письмо с войны принесла.

– От Васьки?

– От него.

– Живой?

– Ну, конечно, раз письмо написал.

– Как там у него дела, интересно?

– Пишет, что снайпером воюет. Недавно легко ранили. Маленько побыл в этом, как его?

– В госпитале?

– Да нет. До госпиталя дело не дошло. Говорю же, что легко ранили.

– В санбате?

– Да, там. Пишет, что маленько там полечился и вернулся обратно.

– На передовую?

– Ну да, куда же ещё?

– Васька Лыков всегда отчаянным был. Ещё с пацанов.

– Вот такой же, поди, отчаянный и там теперь, на войне?

– Интересно, скольких же фрицев уже подстрелил?

– Об этом не пишет. Письмо-то Степанида прямо при Миронихе открыла и читала вслух. Девки её облепили и тоже слушали. Потом попросили ещё раз перечитать.

– Да, были бы у Васьки парни, тоже бы сейчас с Матвеем и Никифором промышляли в тайге. Всем хорош Васька, но бракодел. Четыре девки одна за другой!

– Зато помощницами Степанида не обделена. Девки-то с младшего возраста какие хозяйственные! Две старших уже доярками, а младшие – по телятам.

– Никто не спорит, молодчины, конечно! Значит, про фрицев Васька ничего не пишет?

– Не пишет. Может, нельзя писать.

– Почему?

– Может, тайна военная?

– Да нет. Скромничает он.

– Да, хвастливым никогда Василий не был.

– Это верно.

– Бывало, из тайги вернётся – и не слышно его, и не видно. Шебуршится себе по домашнему хозяйству. А другие некоторые? Да после рюмки? Такие истории красочные рисуют, аж дух захватывает. Это как рыбаки после рыбалки…

19

Тюнин отчётливо понимал, что пройдёт ещё пара дней – и среди беглецов начнётся полный раскол. Поэтому главная его задача – удержать с собой больше людей. Неизбежность раскола понимал и пахан, но его больше заботила собственная судьба. Пахан лихорадочно соображал, сколько человек надо ему удержать на своей стороне, чтобы пользы было больше лично ему самому? Меньшим числом, конечно, проще и легче затеряться на просторах, коих они достигли, вырвавшись из лагеря. Что касается Тюнина, то он всё сильнее начинал убеждаться в бесполезности первоначальных замыслов. А замысел был такой. После мятежа и побега из лагеря пройти по большакам с призывом свержения советской власти в малых населённых пунктах, то есть, главное, побольше политического шума. Одновременно ограбить один или несколько золотых приисков и выйти к границе. С пустыми руками у японцев делать нечего. Надо убить двух зайцев единым походом. Запастись золотишком и выгодно выставить себя в роли противника советской власти и коммунистического строя. План, далеко идущий. И вроде всё гладко было выстроено в голове Марка Захаровича, но что-то пошло не так. Приисковский поселок оказался не по зубам. Вохровцев нагнали много. Охрану усилили. Не штурмом же брать…

«Гладко было на бумаге, но забыли про овраги», – усмехался в уме Тюнин.

– Может быть, подоспело время расставить все точки над и? – предложил в открытую пахан.

– Что имеется в виду? – сделал недоумённый вид Марк Захарович.

– Кажется, я начал кое-что понимать.

– Что именно? Ну? Говори же.

– Я в политику играть не намерен.

– Какая политика? Это к чему такие пафосные слова?

– Чего?

– Пафосные слова, говорю, к чему?

– На непонятки меня тоже не взять.

– Ах да. – Тюнин догадался, что пахан не знает значения слова «пафосный». – Политика-то при чём? Кто в неё играет?

– Так ты и играешь, Марк Захарович.

– Я играю? – сделал ещё больше удивлённый вид Тюнин и, озираясь по сторонам, предложил: – Ну-ка, отойдём в сторонку, нельзя на глазах у людей вожакам споры спорить.

Они оба отошли за ближние деревья.

– По заграницам шастать я не намерен, – объявил пахан, – поэтому пора разбегаться.

До Тюнина дошло, что пахан пронюхал о реальных планах уйти к японцам.

– В общем, вольному воля, я никого не принуждаю. Спасибо скажите, что вызволил вас на свободу.

– Спасибо, Марк Захарович. – Пахан даже сдёрнул облезлую шапку с головы и поклонился.

– Ну, паясничать тут нелепо.

– Короче, Марк Захарович, ты все эти умные словечки при себе оставь, а нам с пустым карманом тоже не резон отчаливать. Ты же обещал золотой прииск ломануть? Ломанули?

– Не всё так просто.

– И что теперь делать? – спросил пахан, пропустив мимо ушей последнюю фразу Тюнина, сказанную просто машинально, так говорят, когда ответить совершенно нечем.

– Попробовать опять?

– Опять подломить прииск? С золотом нас с удовольствием примут в любой восточноазиатской стране. Не исключая и Японию… Раз уже подломили, еле ушли от легавых. У нас толком даже оружия нет.

– Будет оружие.

– Что?

– Оглох, что ли? Будет оружие. И жратва тоже будет.

– Опа-на. И жратва будет? Уже как-то слышали об этом несколько дней назад.

* * *

Николай, видя, что беглые двигаются по незнакомой ему местности, наконец понял, что схрон, скорее всего, закладки начала тридцатых годов. Но они должны были быть ликвидированы после известного постановления, или один из них сохранился? По чисто техническим причинам и человеческому фактору. Вовремя не успели вывезти содержимое, а позже попросту забыли. И схрон по-прежнему остаётся зарезервированным? Что делать? В схроне может оставаться продовольствие, вооружение, боеприпасы, то есть полный набор всего того, что необходимо сейчас беглым мятежникам. Что делать? Что делать?

Николай ломал голову в поисках нужного варианта. Их было несколько. Первый. Ликвидировать того зэка, который знал о существовании схрона, сообщил о нём Тюнину и теперь ватага беглых так или иначе окольными путями идёт к заветной цели. О человеке, который ориентирует Тюнина, никто не знает. Кто это может быть – продолжает оставаться загадкой для Николая. Более того, никто из бывших зэков конкретно ни о чём не знает, ни о каком схроне в открытую речь не идёт. Беглые знают лишь одно, что Марк Захарович и пахан ведут их к некоему заветному месту. Надо только правильно выйти на него – и будет им всем счастье. Поэтому первый вариант пока отпадал до поры до времени. Второй вариант. Какой?

«Думай, Коля, думай, напрягай свои чекистские мозги», – вертелась единственная мысль в голове. Вторым вариантом может быть такой. Если выйдут всё-таки к схрону и вскроют его, то надо суметь завладеть оружием и перебить в итоге всех, к чертям собачьим. Всю банду, за исключением Очкарика, Анекдотчика, Шпалы и Бедолаги… Заполучить бы пулемёт Дегтярёва… В начале тридцатых он уже был принят на вооружение и наверняка был заложен в арсенал схрона.

Кто мог оказаться тем знающим зэком? В том, что указанный им схрон не принадлежит к числу тех, что были заложены осенью прошлого года в связи с угрозой нападения и оккупации Дальнего Востока и Забайкалья Японией, Николай был уверен на сто процентов. Тогда остаётся одно – всё-таки схрон тридцатых годов. В связи с аналогией осени 1941 года можно предполагать следующее. Кто владеет такой информацией? Разумеется, те, кто был посвящён в проведение подобной операции по закладке тайников, те, кто непосредственно участвовал в организационном и техническом процессе. Кто готовил укрытия, завозил и разгружал имущество, маскировал глубоко засекреченный объект. Это мог быть кто-то из чекистов или из военных. Из военных? Может быть, просто один из красноармейцев, привлечённых к работе в момент оборудования схрона? С начала тридцатых годов утекло немало времени. Всякое могло произойти. Этот человек мог попасть, допустим, после окончания службы – в гражданской жизни – в исправительно-трудовой лагерь. По разным причинам – это уже неважно.

«И что, Коля, и? – обращался невольно сам к себе Мальков, продолжая рассуждать дальше. – И вот этот человек оказался в это время, в этом месте… Кто же он?»

* * *

Тюнин одновременно и опасался, и испытывал жгучий интерес распотрошить хотя бы один маленький золотой прииск, чтобы явиться за кордон к японцам не с пустыми руками. В то же время он прекрасно понимал, что япошкам безразличен твой кошелёк. Им твоего барахла не надо, им нужна от тебя какая-то польза. Вот если бы ты громыхнул на железной дороге советский состав с военным грузом под откос или рванул железнодорожный мост, тогда бы дело другое, тогда бы, может быть, япошки посмотрели на тебя с интересом.

Вообще, японцы – трудная нация, с точки зрения общения. Марку Тюнину доводилось с ними пересекаться раньше. Странные люди. Вроде не спорят с тобой, большей частью молчат, внимательно слушая и не выражая абсолютно никаких эмоций. И вроде даже соглашаются, потому что не спорят и редко прибегают к категорическому отрицанию нет, но в итоге всё равно сделают по-своему. Правильно про японцев говорят, что у них молчаливый человек имеет больше шансов добиться успехов в делах, чем красноречивый.

Николай продолжал думать о том, что их может ожидать впереди. Ему следует опираться только на четверых. Это Очкарик, Анекдотчик, Шпала и Бедолага, у которого, к счастью, начала постепенно заживать рана.

– Мне бы только день простоять да ночь продержаться, – неожиданно произнёс Бедолага, осматривая изуродованную кисть руки.

– Аркадия Гайдара читал? – удивился Очкарик.

– Было дело, – тихо произнёс Бедолага, продолжая осматривать ещё не зажившую руку.

«Ишь ты, Мальчиш-Кибальчиш нашёлся», – подумал с иронией Очкарик.

Николай молча наблюдал со стороны. Его тронул за плечо Анекдотчик.

– Что?

– Дело есть, отойдём.

Николай поднялся с гнилой колоды, отошли в сторонку, за кусты.

Выяснилось, что Тюнин поручил Анекдотчику присмотреть за Мальковым.

… – Бывших чекистов не бывает! Понял?! Если нет, то усвой раз и навсегда.

– Марк Захарович, так ведь он сам сильно пострадавший от советской власти. Сожрали его, скорее всего, за его же добросовестную службу.

– Вот именно. Это мне и не нравится. Чую, что-то вынюхивает.

– А я бы так не сказал.

– Кто тебя спрашивает?!

– Ну, Марк Захарович, мы теперь, кажется, на равных.

– И что?

– Глотку рвать бы не надо. Что вы на меня кричите? Здесь ведь не лагерь.

– Ладно. Сорвался. Нервы, – смягчился вдруг Тюнин, мысленно же кипя и скрежеща зубами.

– Присмотрю. Если что замечу, доложу вам, – согласился Анекдотчик.

– Вот так бы сразу.

Такой разговор состоялся между ними вечером, а утром обнаружилось, что пахан сбежал.

– Всё-таки дал дёру, ну, не сучара ли? – громко, чтобы слышали все, ругался Тюнин, шагая взад-вперёд на поляне. Он то заглядывал куда-то за дерево одно, другое, будто надеясь там увидеть притаившегося в кустах пахана.

– Бесполезно впустую силы тратить, Марк Захарович, – пытался вразумить Тюнина кто-то из зэков. – Мы пахану никогда не доверяли. Понтов много, а на деле пшик оказался.

– Это да, это да! – соглашался Тюнин, зло вращая глазами и сплевывая поминутно под ноги. – Я согласен, что дерьмовое нутро у этого пахана, и кто только его в ранг смотрящего возвёл?

Никто Тюнину не ответил. Зэки, понуро потупившись, молчали. Все ждали хоть какой-то команды, каких-то вдохновляющих слов к дальнейшему действию. Шёл десятый день, как они покинули лагерь. Всех зэков постепенно всё сильнее охватывала растерянность и накатывал обыкновенный человеческий страх. Эйфория свободы и чувства вольного воздуха начинала испаряться. Хотелось жрать, хотелось тепла, самое главное, всем хотелось определённости, а её не было. В головах этой разношёрстной толпы начинались разброд и шатания. Каждый теперь думал только о том, как оторваться от той действительности, в которой они оказались. От лагеря они оторвались десять суток тому назад, но оказалось, что этого мало. Этого ничтожно мало для того, о чём они мечтали в начале побега…

Марк Захарович хорошо понимал внутреннее моральное состояние солагерников, и потому побег пахана отошёл для него на задний план. Надо было срочно что-то предложить людям, и он дал команду одному из них:

– Выходи сюда, на середину поляны, если мне не поверят, то тебе должны!

Николай Мальков внутренне напрягся, услышав слова Тюнина. Вот он, кого вычислял, ломая голову о схроне, к которому окольными – не окольными путями, видимо, все они теперь двигались.

– Ну, ты чего там?! Выходи! – громко повторил Тюнин.

Николай вздрогнул. Стоявший в трёх шагах от него Бедолага шевельнулся, зыркнул по сторонам глазами и, раздвигая впереди стоявших, направился к Тюнину, ожидавшему его посередине поляны.

«Вот это поворот!» – обожгло сознание Николая. Он машинально повернул голову к Очкарику, затем к Анекдотчику. Шпала, глядя на Николая, почему-то пожал плечами.

– Видели?! – громко произнёс Тюнин, обращаясь к окружившим его полукольцом зэкам. – Вот он конкретно знает, где нас ожидает продовольствие, оружие и боеприпасы. Без всего этого нам не взять ни один прииск, каждый из которых сейчас находится под усиленной охраной вохровцев. А если не взять прииск, значит, остаться с пустыми карманами, и где нас, нищих, ждут? Никто и нигде. Золото – наш надёжный пропуск в новую жизнь. Сытую и обеспеченную во всех отношениях. И каждому из вас решать, с кем вы? Со мной или сами по себе? Поэтому предлагаю послушать вот этого человека. Он, конечно, совершил ошибку, очень глупую ошибку, порубив себе пальцы на руке, но теперь их уже не вернуть. Главное, что не случилось гангрены. Так ведь? – Тюнин повернулся лицом к Бедолаге, тот молча стоял истуканом, глядя перед собой в одну точку. – Так ведь?

– Так, – наконец глухо выдавил из себя Бедолага.

– Помогла тебе моя мазь, прихваченная мною в лагерном лазарете?

– Помогла.

Николай Мальков, видя и слыша всё это, не верил ни своим глазам, ни своим ушам.

Тем временем Тюнин вынул откуда-то сложенную в несколько раз бумагу.

– Вот карта! – потряс он ею над головой, чтобы все видели. – Вот карта, а на ней точно указано место, к которому мы двигаемся все эти десять суток. В точке, которую знает он, – Тюнин показал пальцем на Бедолагу, – находится тайник, называется схрон. В нём жратва, оружие. Так?

Бедолага мотнул головой. Раздались возгласы.

– Ему откуда известно?

– Он кто такой?

– Почему раньше молчал?

– Если врёт, пику ему в задницу!

– Последние пальцы ему пересчитать, если брешет.

Тюнин вскинул руку и крикнул: – Ему известно, потому что он сам участвовал в закладке этого схрона. И он не молчал, мне давно известно об этом.

– Марк Захарович, а почему раньше не сказали?

– Как это не сказали? Я говорил же, что жратва скоро будет.

– Конкретно ничего не говорил, всё вокруг да около.

– Это кто там такой смелый?! – возмутился Тюнин, багровея от злости, а может, от усилившегося ветра. Он сделал паузу, оглядывая своих так называемых сотоварищей, и продолжил: – Хватит бузить. Ещё раз повторю, что вольному воля. Кто не со мной, пускай катится на все четыре стороны. Мы дошли до Большой земли. Впереди начинаются сёла. Большие и маленькие. Райцентры. Железная дорога. Но совсем недалеко от нас золотой прииск. – Тюнин развернул карту и ткнул в неё пальцем. – Доберёмся до схрона – и айда на прииск. Потом можно махнуть за границу. В Маньчжурии, правда, японцы, но там и свобода! В общем, никого не принуждаю, решайте сами. Кто желает, пускай остаётся с советской властью, но с нею в вашем положении – до первого фонарного столба. Побег из лагеря никто не простит. Добавят ещё и отправят обратно за колючую проволоку на лесоповал или в шахты. И зачем вам золото в таком случае, а? – Тюнин, как для издёвки, приставил ладонь рупором к уху. – Что-то не слышу возражений! Молчание – знак согласия? Хорошо! Полчаса на пожевать – и в дорогу!

Мальков знал о том, что в середине тридцатых с изменением военной доктрины Советского Союза возникла новая концепция Красной армии: «Бить врага на его территории!» И поэтому все схроны, заложенные ранее, были ликвидированы. Имущество разобрано, укрытия разрушены.

* * *

– Что?! – Тюнин задохнулся от ярости. – Да тебя, сволота недорубленная, самого впору в этой яме закопать! Так ведь?! – обратился он с багровым от злости лицом к обступившим его зэкам. Те, к его удивлению, безропотно стояли молча, почти не реагируя на происходящее. Было понятно, что страшная усталость – и физическая, и моральная – парализовала и тело, и дух. Для большинства становилось ясно одно, что побег из лагеря обернулся, как ни крути, большой ошибкой. Скорее всего, уже непоправимой, и что теперь делать, как исправить эту ошибку, никто из этих измождённых, голодных оборванцев не знал и не ведал…

…Бедолага вернулся к своему костру, у которого на колодине примостились в ожидании, когда закипит вода в котелке, Очкарик, Анекдотчик, Шпала. Николай Мальков стоял рядом. Все молчали.

– Всё, последняя горсть крупы, – доложил с тоской в голосе Очкарик, помешивая в котелке алюминиевой ложкой. – И сухари последние. А кто-то обещал нас накормить, да? – Кашевар кивнул всем на Бедолагу. Тот, опустив голову, глядел на прогорающие головёшки в костре.

«Мальчиш-Кибальчиш оказался Плохишом», – подумал Очкарик, стараясь больше не смотреть в его сторону.

Улучив подходящий момент, Николай не мог удержаться, чтобы не поговорить с Бедолагой.

– И что сподвигло вспомнить о схроне и доложить Тюнину?

– Чего сделать? – не понял тот слова «сподвигло».

– Что, говорю, заставило вспомнить о схроне? Ведь расписку давал о неразглашении военной тайны?

– Не давал, но командир припугнул, что если язык распустим, то всем несдобровать.

– Много вас было?

– Взвод.

– Командир взвода, значит?

– Да. Мы и копали укрытие для склада и разгружали.

– Что там было-то, если не секрет?

– Какой же теперь секрет? – хмуро ухмыльнулся Бедолага.

– И то верно.

– Много чего было. Консервы в основном.

– А оружие?

– Может, тоже.

– Почему, может?

– Я в ящики не заглядывал. В них, поди, и оружие, и боеприпасы.

– Думаешь, что всё это добро там и лежит до сих пор?

– Куда оно денется? Нам сказали, что будет храниться, покуда не пригодится.

– Для чего?

– Про то командиры толком не объяснили.

– Я толком и не помню, вроде сказали, что это стратегический запас на случай войны. Не помню. Столько времени прошло.

– В каком году закладывали?

– В двадцать девятом. Как раз два года прошло, как на вооружение поступили пулемёты Дегтярёва.

– А говоришь, что не знаешь, какое оружие в ящиках было.

– Не знаю. С пулемётом были на стрельбищах.

– Стрелял с него?

– Не довелось. Только видел со стороны. У меня на вооружении трёхлинейка была.

Николай понял, что Бедолага разговорился сам по себе. У человека возникла потребность выговориться. Дальше задавать вопросы стало неловко, это ведь не допрос, но Бедолага стал рассказывать о том, как угодил под статью. Её он не запомнил, единственно, что отметил, якобы за подготовку военного переворота. Служил в стрелковом полку, когда начались чистки после ареста Якира. Сначала служил в Забайкалье, потом часть перевели в Западный округ к Якиру. У Малькова промелькнула мысль, что, может быть, этот человек угодил под зачистку, чтобы совершенно засекретить местонахождение схронов? Но это совсем уже чертовщина получается! Николай выгнал эту мысль из головы. Что стало с другими сослуживцами, Бедолаге не ведомо. Он остался на сверхсрочную, а товарищи со взвода разъехались по домам. Кто куда, страна ведь большая. Как после корил себя за эту сверхсрочную, кусая локти, одному только ему самому известно…

* * *

…Тайга – это земное чудовище, которое не имеет ни конца, ни края. Зимой и летом она беззвучна и лишена даже запаха. Фраза «Человек – царь природы» звучит здесь робко и фальшиво. Беглец для тайги не больше, чем насекомое. Его страдания и злоключения, да и он сам кажутся пустяком в сравнении с таежной громадиной. От тайги всегда ждешь не того, на что она способна. Ею можно любоваться и разочаровываться, любить и ненавидеть. Дремучий сосновый частокол, лиственница, ряды берез и елей нередко превращаются в могилу. Заживо погребенный беглец если не сегодня, то завтра станет харчем для хищной тайги. Таковы ее законы.

Выбившись из сил, пахан понял, что следует где-то найти по возможности место посуше и передохнуть, чтобы хотя бы слегка набраться сил. На взгорке среди двух громадных сосен приглянулась открытая солнцу ложбинка. Пахан нагнулся и потрогал рукой землю. Она была сухая и тёплая. Стягивая тяжёлую котомку с плеч, он опустился на пожухлую прошлогоднюю траву. Опираясь руками о землю, пахан зорко всмотрелся в окружавшие полянку кусты шиповника, вслушиваясь в разнобойные звуки леса. Рядом над головой будто что-то щёлкнуло, пахан вздрогнул и резко глянул вверх. Ничего подозрительного, кроны сосен в своей вышине слегка шелестели от ветра. Ничего подозрительного. Беглый измученный каторжник сипло выдохнул и снова закрыл глаза. Подложив под голову тугую котомку, он растянулся во весь рост на земле. Зимний тулупчик по-прежнему спасал от холода. Зимняя одежда пришлась теперь как нельзя кстати. Вспомнилась команда Тюнина, когда покидали лагерь, о том, чтобы все одевались-обувались как можно теплее, путь на волю предстоит неблизкий. Затылком он даже сквозь меховую шапку ощущал покатые бока жестяных банок тушенки и острый угол твёрдой, как камень, буханки хлеба. Загодя удалось незаметно собрать харч для побега от остальных солагерников. Сбросив рукавицу с правой руки, пахан сгибал пальцы, считая количество ночёвок, проведённых после побега в тайге. Сжав правый кулак, он сбросил рукавицу на левой руке и тоже стал считать. Сжал кулак. Десять ночёвок. Всего лишь десять ночёвок, десять дневных переходов, но какими долгими и мучительными они теперь казались, даже такому арестантскому сидельцу, горбом своим потёршим многолетнюю шконку, как пахан.

Он уснул и вскоре проснулся от холода.

«Сейчас бы ловчее было быть на шконке в тепле», – подумалось ему. Усевшись, развязал котомку. Ножом, который вернулся от растерзанных волками беглецов, долго отпиливал от буханки кусочек. В лагере он всегда съедал большую часть хлебной пайки, но маленький кусочек обязательно откладывал за пазуху. Это выдавало в нём опытного сидельца. Такая привычка быстро формировалась у всех заключённых. Никто не знал, когда будут давать хлеб в следующий раз. И всегда, попав на новый срок, он слышал от других сокамерников или солагерников старую лагерную поговорку: «Трудно отбывать первые десять лет. Ну а дальше… Дальше будет ещё труднее».

…Чем дальше мятежники продвигались по тайге, удаляясь от покинутого лагеря, тем чаще внутренний голос подсказывал пахану, что надо делать выбор, настала пора окончательно решиться на то, чтобы или оставаться с Тюниным с его непонятными, не сулившими ничего хорошего планами до конца, или идти в отрыв и продолжать выбираться на Большую землю самостоятельно. Делать ноги и дальше надеяться только на себя и чистое везенье. Даже опасность перед волками не смогла остановить его, порядком ломанного тюремной и лагерной жизнью. Сейчас ему хотелось только одного – оторваться подальше от подельников, от Марка Тюнина и затеряться на сибирских просторах, забиться в какую-нибудь глухомань. Далеко на Западе десятый месяц полыхает большая война – как её называют – Великая Отечественная, и до него не должно быть, по большому счёту, у властей никакого дела. Он, за плечами которого тридцать пять лет непутёвой поганой жизни, из которых больше половины проведено на нарах, теперь оказался ни по ту сторону баррикад, ни по эту. Он сам по себе, и только ему самому судить за бездарно прожитые годы. Не было бы тюрьмы, был бы фронт, как и для большинства его ровесников на воле. И что же было бы для него теперь лучше и легче? Фронт – окопы или лагерь – барак? Как он сам полагал, надо исходить из такого расклада. В первом случае либо смерть или ранение, либо Победа, ведь любая война оканчивается Победой. А в том, что «наши» победят, он так и размышлял «наши», пахан почему-то был уверен ещё с той самой минуты, когда в лагере объявили о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Во втором случае, ожидала либо полная, от звонка до звонка, отсидка и выход на волю, либо непредсказуемый конец, от которого в тюремном заключении не застрахован никто, даже если ты и пахан над паханами, смотрящий над смотрящими. За колючей проволокой, как на фронте: день прошёл – ты жив, ну и благодари судьбу…

На его руках крови не было. И это обстоятельство в какой-то мере успокаивало, когда он думал в последнее время о новой жизни…

«Чистить продуктовые магазины – это одно, совершать диверсии – это другое. Расстрельная статья. Но даже не в этом дело. Я вор, а не враг народа», – размышлял пахан.

К наступлению темноты он благодарил сам себя за то, что заблаговременно позаботился о ночлеге и нашёл подходящее место. За огромным вывороченным корневищем громадного дерева, поваленного когда-то ураганом, удалось быстро развести костёр. Поблизости валялось много сухих сучьев. Пахан натаскал их охапками и свалил в большую кучу. Если поддерживать размеренный огонь, запаса этих дров должно было хватить до утра. Вскрыв консервную банку тушенки и отпилив от засохшей буханки маленькую краюшку, пожевал, запивая маленькими глотками воды, которую вскипятил в алюминиевой кружке на горящих углях. Воду удалось добыть, пока искал место для ночной стоянки. Набрёл на перемёрзший ключ и наколол ножом кусочки льда. Ветер в верхах усилился. Лес трещал падающими ветвями и шуршал листвой. По небу клочьями неслись подсвеченные луной облака.

* * *

Схрон оказался пуст. Дырку от бублика получил Марк Захарович, а не оружие с продовольствием. Что теперь он задумает? Идти на золотой прииск с голыми руками – безумие. Никто на это не согласится. Если надо, пусть идёт в одиночку. Соваться за кордон с пустыми карманами – тоже нет смысла. Без денег в Маньчжурии делать нечего. Разве что чистить на улице сапоги японским офицерам или подметальщиками тротуаров? Для контакта с японцами нужен козырь, нужно так себя представить, чтобы у них возник к тебе, перебежчику с советской территории, явный интерес. Диверсия – это то, что надо. Удар в спину советской власти придётся японцам по вкусу.

Взрывчатки нет, значит, надо обойтись без неё, полагаясь только на подручные средства. Железная дорога. Железнодорожный мост – стратегический объект. Тем более в военное время. Размонтировать колею вполне по силам. Как?

– Разломать стыки рельсов, – пояснил Тюнин. – В том месте надо просто хорошенько поработать ломиком. Кто у нас тут из железнодорожников? Шпала, ты, кажись?

– Я кочегар паровоза, а не путеец.

– И что?

– Чтобы разобрать стык рельсов, нужны инструменты.

– Какие?

– Лапа для выдёргивания костылей и ключ для развинчивания болтов на накладках. Но эти инструменты находятся на строгом учёте и под охраной. Так просто их не раздобыть.

– Плевать на инструменты, обойдёмся ломиком. Надеюсь, его-то можно найти?

Шпала пожал плечами.

– Ты и займёшься этим, понял?!

– Я? – удивился Шпала.

– Ты что, глухой? У тебя даже погоняло соответствует. Да, ты и будешь старшим в группе. Дам тебе помощников. Это коротко. Детали обсудим позже.

– Всё! – обречённо выдохнул Шпала, опускаясь возле костра на землю. – Приплыли.

– Что? О чём толковали с Тюниным? – обступили Шпалу Очкарик, Анекдотчик.

– Что он там надумал? – нагнулся к Шпале Николай, вглядываясь в землистое лицо, обрамлённое запущенной бородой.

– Надумал вывести из строя железнодорожный мост. Желательно, сказал, в самый последний момент перед проходом поезда. Лучше всего, чтобы шёл эшелон…

– Где и когда? – настойчиво произнёс Николай.

– Здесь неподалёку уже, – показал махнул рукой Шпала. – Тюнин в карту глядел, когда делился со мной своим планом. Меня и старшим назначил.

– Паровозные гудки слышны, значит, железка где-то рядом, – подтвердил Очкарик.

– Да, совсем близко, – отозвался Анекдотчик.

– И что теперь делать? – все трое разом глянули на Малькова, чего-то словно ожидая от него. Либо слов, либо каких-то действий.

Николай потёр подбородок, мучительно соображая над тем, о чём только что услышал от Шпалы.

…Планы устроить восстание появились у Тюнина осенью 1941 года. С началом войны резко ухудшились условия эксплуатации заключенных, также начались проблемы с продовольствием. Кроме того, поползли слухи о том, что политических заключенных скоро начнут расстреливать без суда. Тюнин знал о расстрелах в Орловском централе, где отступающие чекисты перестреляли всех политических перед приходом немцев, и рассказал об этом нескольким заключенным-троцкистам.

«Не придут немцы, придут японцы», – прочно засела в голове Тюнина крамольная мысль. После неудачи с обещанным схроном Тюнин стал понимать, что он теряет свой былой авторитет перед беглыми. Теперь его слова – для них пустой звук. И он резко решил менять тактику. Но цель его – пробраться к японцам – остаётся прежней. А вокруг него и так остаётся совсем ничтожное число людей. Прежние полторы сотни будто растворились. По мере продвижения к Большой земле зэки разбегались. В основном группами по пять-шесть человек. Среди тех, немногих, кто остаётся рядом, Анекдотчик, Очкарик, Шпала, Мальков и, как ни странно, Бедолага. Поначалу Тюнину мучительно хотелось того просто пришибить, потом изгнать с глаз долой. Но уговорили сотоварищи Бедолаги. Мол, и так людей почти нет, а пробираться дальше в одиночку тяжко будет Марку Захаровичу. Да и Анекдотчик, которому поручил присмотреть за Мальковым, подыграл. Передал, что чекист сильно обиженный на несправедливую советскую власть. Поэтому готов уйти за кордон и мстить коммунистам…

– Значит, так, – глухо пояснял Марк Захарович, водя отросшим грязным ногтем указательного пальца по такой же грязной, заёрзанной карте. Откуда она у него имелась, никто понятия не имел, даже Николай Мальков.

– Вот линия железной дороги, вот река, здесь мост. Взрывчатки нет, значит, надо разрушить железнодорожное полотно.

– Прямо на мосту? – спросил Очкарик.

– Верно мыслишь.

– А чем? – спросил Анекдотчик.

– В путевой будке наверняка есть какой-то инструмент, так ведь, Шпала?

Тот пожал плечами.

– Может быть, только ломик и лопата. Я же говорил или нет, что необходимы костыли и ключ, чтобы отвинтить болты накладок на стыках рельсов.

– Наша задача – ликвидировать охрану и быстро разрушить полотно. Но так, чтобы машинист паровоза не успел заметить неисправности пути, – продолжил Тюнин и, сделав паузу, опять глянул на Шпалу.

– Что? Я?

– Да! Ты! – утвердительно сказал Тюнин и перевёл взгляд на Малькова – А твоя задача – охранники моста. Сам понимаешь, почему именно твоя задача. Есть, правда, здесь красноармейцы, но они теперь винтовку не смогут в руках держать, они себе пальцы порубали, – с ухмылкой произнёс Тюнин, кинув взгляд в сторону Бедолаги.

– Ты ведь хорошо владеешь оружием по долгу своей бывшей службы? – вернулся Тюнин к Малькову.

– Владею, – согласился тот и кивнул.

«Что-то быстро, без раздумий, кивает», – мелькнуло в голове Марка Захаровича.

– Из огнестрельного оружия у нас винтовка Мосина и наган. Остальное, что было, прихватили бежавшие от нас шныри. Даже пахану ничего не досталось. Ушёл с одним ножом. Сейчас, поди, догладывают его где-нибудь под сопкой волки. Ладно, чёрт с ним. Не захотел меня слушать, туда ему и дорога. Сгодятся винтарь и волына? – спросил Тюнин у Малькова.

– Сгодятся.

Остальные молча слушали своего так называемого предводителя и, наверное, каждый думал о своём, о том, чем же вся эта история закончится. Но все были едины в желании, чтобы вся эта бодяга закончилась побыстрее. Все были страшно уставшими, измотанными, голодными. Когда наблюдали за мостом, Тюнин развязал свою котомку с неприкосновенным запасом. Выделил две банки тушёнки и несколько сухарей. Сжевали всухомятку. Освежили горло кусочками льда, наколотого ножом в перемёрзшем ключе. Костёр не развести, чтобы дымом не привлечь внимание охраны моста.

– Из нашего наблюдения, которое мы вели, знаем, что на мосту два вохровца. Один с западной стороны, другой с восточной.

20

На солнечных открытых полянах появились первые проталины. Снежный наст затвердел. В иных местах лыжи скользили с трудом. Приходилось их снимать и нести на плечах. Это добавляло груз. Самое трудное для перехода по путикам время. И лыжи вроде бы уже без надобности, и снег ещё глубокий. Местами, с северной стороны, промысловикам вновь приходилось вставать на лыжи и продолжать дальнейший обход своих угодий.

– Сезон совсем скоро закончится, ребята. Вернётесь домой, отдохнёте, – как мог подбадривал подростков Матвей Прокопьевич.

Те старались держаться бодро, но было видно, что за прошедшие тяжёлые месяцы таёжного промысла у них порядком накопилась усталость. Как ни крути, ещё юный, неокрепший организм давал себя знать. Взрослые мужики и то к концу сезона с нетерпением ждали его окончания. Тосковали по ребятишкам и жёнам, мечтали о нормальном обеде и постели, жаркой баньке и чарке водки или спирта.

– Лабазы полные, скоро будем снаряжать санный обоз, – объявил Матвей Прокопьевич бригаде. – Сначала обойдёт дальние лабазы, где таборится Никифор со своей бригадой, потом наши.

Пару дней назад Глушак пересекался в дальнем урочище с охотником из взрослой бригады. По его словам, план по заготовке мяса копытных почти выполнен. Кроме лося, козуль и кабарожек удалось завалить несколько кабанов.

– Боюсь только, ребята, что много вам отдыхать не дадут. В колхозе работы по горло. Наверное, ещё кого-то на фронт забрали? Скоро одни женщины да девки, да вы и останетесь на хозяйстве.

– Нам не привыкать, дядя Матвей, – ответили хором ребята.

– Может, пока мы здесь, война-то ближе к концу подходит? – с детской надеждой в голосе спросил кто-то из подростков.

– Хорошо бы, конечно, если так, – согласился Глушак.

– И наши бы поскорее вернулись с фронта.

– Когда за продуктами ходили, то мамка говорила, что в деревню две похоронки пришли, – вспомнил Евсейка.

– Кому?

– Из наших, кто в тайге, сейчас никому из родственников.

– Интересно, волки отступили из деревни?

– Кто его знает…

– Дядька Ермоха распугал серых разбойников своими вилами, – пошутил один из подростков.

– Неужто ни у кого не осталось ружья?

– Милиция забрала, сказали, такой закон. Война, мол.

– Прямо у всех и забрала?

– Говорили, что у всех. Оставили только промысловикам.

– Дядя Матвей, а после сезона у нас тоже заберут? – обеспокоенно посыпались вопросы Глушаку.

– Нам без ружей никак нельзя.

– А я не отдам.

– Куда денешься? Скажут, что закон.

– Я-то не денусь, а ружьё и припасы спрячу!

– Хуже будет! Найдут – не обрадуешься!

– Шиш им! Всё равно не отдам.

– Успокойтесь, ребята! Не горячитесь, – вступив в разговор, заверил Глушак. – Никто у вас не заберёт ружья, вернее, у нас. Мы по договору числимся промысловиками-охотниками в заготконторе. На этот счёт имеется соответствующая бумага с печатью. Я разве об этом не говорил?

– Не помним.

– Главное, что промысловые бригады официально зарегистрированы в райисполкоме. Мы же план по заготовке мяса и пушнины выполняем.

– Дядя Матвей, это пацаны сгоряча затеяли спор, – урезонивая сверстников, стал оправдываться Евсейка.

– Ладно, – успокоил его Глушак, – бывает. Давайте ужинать – и всем спать.

«Какие же ещё дети, – подумал Матвей Прокопьевич, глядя, как дружно его подопечные застучали ложками, черпая из котелков вкусную мясную похлёбку. – Главное, чтобы дождались с фронта своих отцов…»

* * *

– До скальной гряды дойди – и назад, – напутствовал утром Глушак. – В сторону от путика не отклоняйся. Твоё дело сегодня – проверить только капканы.

– А ежели добрый зверёк попадётся, как же мимо пройти?

– Оно, конечно, так, но шибко-то не увлекайся. Сам не заметишь, как с путика собьёшься. И погода, однако, обещает испортиться. Тянет северный хиус.

– Обижаете, дядя Матвей.

– Ладно, ступай, Евсей. – Глушак поправил на плече парня тозовку.

Распределив ребят по маршрутам, сам Матвей Прокопьич отправился в лосиное урочище. Там позавчера наткнулся на взбитые копытами солонцы и неподалёку повреждённые ветки, и кора на высоте полутора метров у свежей поросли осины. Место кормёжки животных. Свежая поросль осины или ольхи, которая растёт на двух-трёх годовалых делянках, – любимое лакомство лося. Зимой опадает листва, замерзают водоёмы, заносит травы и грибы. Лось переходит на веточный корм. День клонился к вечеру, затевать сидьбу и ждать зверя времени не оставалось. Сегодня туда надо обязательно сходить. За весть световой день что-нибудь да получится с крупной добычей. Лучшее время для охоты с подхода – морозный день от минус двадцати, когда трещат деревья. Во время охоты с ветром необходимо учитывать направление ветра и стараться подойти к лосю с подветренной стороны, так как обоняние у лося очень хорошее и даже при соблюдении полнейшей тишины можно просто испортить охоту, дав лосю себя пронюхать. У лосей есть одна особенность, о которой обязательно надо упомянуть. Лось не может переваривать пищу при движении, ему, как и любому жвачному животному, нужен покой для отрыгивания жвачки и дальнейшего переваривания пищи, чем с успехом пользуются волки, не давая лосю отдыхать, и в итоге лось просто падает без сил, и хищник режет обессилевшего зверя. Но человек – не волк и не может так загнать зверя, хотя были попытки такого способа охоты. Лосю обязательно нужен отдых, и если вам попались первые лёжки зверя, значит, лось встал на кормёжку.

При выходе на семью лосей надо выбрать из них самого старого быка, это можно определить по количеству отростков на рогах. Их количество зачастую и определяет возраст зверя, так как считается, что каждый год у лося-быка, количество отростков увеличивается на один. Нужно стараться не попасть в корову, потому что в данное время в её чреве уже есть один, а то и два телёнка, которые через год-два будут увеличивать поголовье лосей в данном месте, а это хорошо, и вам, и другим охотникам: поголовье лосей будет сохраняться.

Зимой лось больше времени проводит на опушках леса и в редколесье, где много различных кустов. В таких местах больше попадает солнечных лучей, которые растапливают обледенения на ветках, что делает их более пригодными для употребления в пищу. После трапезы сохатый отправляется на отдых, чтобы начать жевать пищу. Поэтому, когда следы зверя будут вести в такую местность, то надо быть готовым, что он может оказаться совсем близко.

…Во время охоты Глушак не раз проходил неподалёку от схрона. Однажды он увидел, что Евсейка стоит прямо на том месте, где предположительно находился вход – дощатая крышка с толстым слоем дёрна.

– Что? Дядя Матвей? Зверь близко?! – крикнул Евсейка, заметив, что бригадир внимательно смотрит в его сторону. – Кого-то увидели?

– Нет, – успокоил парня Глушак. – Показалось. Идём дальше.

– Идём.

Почему-то в последнее время Матвею Прокопьичу стали вспоминаться чекисты, которые приглашали его посодействовать с выбором точек для оборудования схронов. Он понимал, что это военная тайна и даже думать об той работе лишний раз не желательно, тем не менее в голове нет-нет да и возникали вопросы о том, оправдают или нет себя эти тайники? Интересно бы знать, что думает по этому поводу сам начальник управления Кондратюк или его помощник Мальков? Интересно, где они сейчас? Впрочем, где ж им быть как не на своём месте? Несут службу, решают свои вопросы. Как говорится, каждому своё.

* * *

Евсейка встал на еле заметную в лишайниковом ельнике тропу и двинулся дальше. По пути попадались следы белки, по берегу набегала выдра. Одинокий след лося спускался по гривке пихтача к воде и уходил на другую сторону. Следы куницы пока не попадались. Ничего! Шишка на елях уродилась – значит, скоро придет основная белка, а за ней подтянется и куница. Часа через четыре, уже за километр до избушки, встретилась мне свежая жировка белки. Стукнул топором по стволу ели, и белка тут же обнаружила себя, перепрыгнув на соседнее деревце. Зацокала, засуетилась, недовольно перебирая лапками по ветке. Выстрел прозвучал неожиданно громко и отозвался эхом по реке. Белка серым комочком, цепляясь за ветки, упала в снег. Начало есть! Сунул добычу в карман рюкзака и заторопился дальше по путику. Он помнил наставление дядя Матвея о том, что главное – успеть проверить все плашки и капканы. Это несколько километров таёжной тропы. Погода, действительно, начинала портиться. Хиус на открытых местах усилился, переходя в ветер. Небо совсем заморочало, изредка в воздухе пролетали колючие снежинки.

«Быть метели», – с тревогой подумал Евсейка, надо поторапливаться, чтобы до сумерек успеть вернуться в зимовьё.

Прошло ещё какое-то время. Молодой промысловик начинал ощущать усталость в ногах, спине. Поняга его, наполненная тушками пушных зверьков, всё больше тяжелела. В воздухе белыми осами кружили на ветру острыми льдинками перемерзающие на ветру снежинки.

«Всё. Надо возвращаться», – решительно подумал Евсейка, приближаясь к завершающим плашкам. Позади им был проделан большой круг по путику. Оставалось срезать дорогу до зимовья через пологую сопочку. Чтобы не идти по косогору, надо дойти до ближнего перевала, до которого с километр пути. Вдруг Евсейка отчётливо уловил запах дыма. Откуда он здесь? Промысловики из бригады дядя Никифора далеко отсюда. Здесь человека быть не должно. Но явно пахло дымом. И доносился он справа от чащи леса, когда-то поваленного ураганом в сильную бурю. Евсейка приостановился, вглядываясь сквозь полуметельную мглу в сторону бурелома и втягивая носом холодный воздух. Где-то либо горел костёр, либо дымила печка в неведомой зимовейке. Парень стянул с плеч тугую понягу, положил на тропе у дерева. Крепко сжав за цевьё тозовку, решил немного пройти до сваленного бурелома. Там, под корневищами, могла находиться лишь берлога медведя, но никак не убежище человека.

Евсейка медленно пошёл в сторону поваленных деревьев, оставляя в снегу глубокие следы. Издали бурелом казался сплошной тёмной массой. Вместо медвежьей берлоги за вывороченными корневищами когда-то рухнувшего громадного дерева угадывалась мало-мальская землянка. Из маленькой трубы вился дымок. От неожиданности у парня всё замерло внутри, сильно забилось сердце, а ладошки в рукавицах вспотели. Внезапно охватил безотчётный страх, предчувствие чего-то нехорошего. Захотелось быстро вернуться на тропу и уйти с этого места. Евсейка, машинально присев на корточки, по-прежнему крепко сжимал тозовку, держа её на всякий случай наизготовку. Чувство тревоги росло. Он ещё раз внимательно вгляделся в бурелом, окончательно убеждаясь, что набрёл на землянку и что в ней человек. Один или несколько – неважно. В тайге встретить человека иногда опаснее, чем дикого зверя. Об этом Евсейке говорил до войны ещё отец, который тоже сызмальства был обучен таёжным премудростям.

«Быстрее, быстрее надо уходить, потом успеется покумекать, что да как да кто здесь схоронился, в таёжной-то чаще», – билась в этот момент в голове Евсейки одна-единственная мысль…

До зимовья добрался, когда солнце опустилось за лохматую от сосновой гривы сопку. Темень почти скрыла окрестности, но Евсейка ещё с перевала начал ориентироваться на костёр, специально разложенный на открытом месте у зимовья.

– Все успели вернуться, – облегчённо сообщил Матвей Прокопьич, встречая уставшего донельзя парня при свете костра. Подскочил, радостно подпрыгивая на задних лапах и пытаясь лизнуть в лицо, взъерошенный Полкан. Сегодня он уходил в обход по путику с двумя другими подростками. Глушак разрешал ребятам промышлять только парами, лишь Евсейке доверял обходить плашки и капканы одному. Тот и возрастом постарше, и опытнее остальных мальчишек.

– Как у вас успехи, дядя Матвей?

– На дальнем распадке всё-таки завалить удалось лося. Быка килограммов на двести пятьдесят живого веса. Укараулил после кормёжки. Завтра пойдем по утру за мясом. Все. На нартах вручную перетащим сюда, на лабаз. Лишь бы только волки не учуяли. У тебя, вижу, тоже добрый сегодня промысел, молодец. Как такую тяжесть и донёс?

– Дядя Матвей, там это.

– Что?

– Сейчас, в тепле расскажу.

В уже натопленном зимовье, выпив кружку горячего настоя можжевельника, Евсейка поведал Глушаку и окружившим его ровесникам о том, что довелось ему сегодня увидеть днём. Точнее, уже ближе к вечеру.

– Землянка, говоришь? – меняясь в лице, переспросил Матвей Прокопьич.

– Землянка! За вывороченным деревом. Сначала думал, что берлога. Подобрался поближе, а там труба и дым из неё струится. Я этот дым почуял ещё, когда на путике был.

– И что? Какие твои соображения, Евсей?

– Думаю, дядя Матвей, что это чужаки!

– Почему?

– Не знаю пока. Просто чувствую.

– Та-ак, – соображая про себя, протянул Матвей Прокопьич.

– Ладно, хоть позёмка унялась, – продолжал, оживившись после горячего настоя, Евсейка. – Я думал, что метель разыграется не на шутку.

Меж ребятами разгорелся спор:

– Кто же там может быть?

– Кто-то из деревенских, но не нашенских потихоньку промышляет для себя?

– Побоятся, ведь, если поймают, греха не оберёшься.

– Кто поймает?

– Кто-кто, милиция!

– Милиции делать нечего, как по тайге шастать!

– Не скажи. Милиции сейчас до всего дело есть. Война же.

– Знамо, что война.

– Кому война, кому мать родна. Припрятали ружья, теперь бьют на пропитание.

– Тётка Мирониха говорила, что на рынке районном можно мяса купить дикого.

– Иди ты. Прямо дикого? Знает твоя Мирониха!

– Тётка Мирониха всё знает.

– Прямо ей докладывают?

– Ладно вам спорить. Лучше давайте соображать, что за землянка?

– Чего голову ломать? Завтра же пойти и разведать.

– Завтра за мясом идти…

– Да, завтра мясо надо вывезти сюда на лабаз, – подытожил Матвей Прокопьич.

– Дядя Матвей, а может, там беглые? – предположил Евсейка.

– Что?

– Может, говорю, беглые? Как-то же ловили кого-то? Я, правда, маленький был, но помню, как говорили, мол, каторжника беглого словили. Сбежал из тюрьмы из города. А у нашего села его и словили.

– Да, был такой случай.

– Может, и сейчас так же? Убёгли, а теперь в тайге прячутся? А, дядя Матвей?

Все ребята разом обратили свой взор на Глушака, ожидая его ответ на происходящее.

– Свезём мясо на лабаз, а там посмотрим, – рассудительно ответил Матвей Прокопьич. – Сходить на разведку, конечно, можно, но только осторожно. Кто его знает, что за человек или несколько человек в той землянке обустроились. Судя по всему, она появилась сравнительно недавно. Может быть, прошлой осенью. Я хорошо все наши угодья знаю. Раньше ничего в той стороне подозрительного не было. А сейчас, смотри-ка, целая землянка появилась! Надо как следует всё разузнать, но ещё раз, ребята, заранее вас всех предупреждаю, одним туда не соваться, только со мной. Хорошо бы, конечно, Никифора дождаться. Скоро будем снаряжать подводу для вывоза мяса. Но и ждать долго нежелательно. Что за личности объявились в тайге? Чего можно от них ожидать?

Глушак всё это говорил своим молодым подопечным, а сам чувствовал растущую в душе тревогу. Теперь, главное, успокоить бригаду, а уже потом действовать по обстановке. Может быть, на самом деле ничего серьёзного, по разным причинам может человека занести в тайгу, однако нужна ясность, нужно знать, кто с тобой объявился по-соседству. Не было бы худа от такого соседства…

Несмотря на усталость, долго не мог заснуть. Чувство тревоги охватило ещё тогда, когда Евсейка рассказал о той непонятной землянке. Не за себя тревожился Матвей Прокопьич, а за ребят. Потому решил сам провести разведку, так сказать, вспомнить навыки своей службы в годы Первой мировой. Он вспомнил рассказ одного бывалого человека о том, что, начиная с царского периода, Сибирь поделили на заградительные пояса, а из местных охотников формировались дозорные дружины, чтобы не пропустить беглых зэков к цивилизации. Лагеря находятся ближе к северу, а мазурики, стало быть, чешут на юг. Там и железка, и дороги какие-никакие, и граница. Маньчжурия. Китай. Зимой ещё более-менее спокойно, а только солнышко пригреет, уркаганы как с цепи срываются.

Это только кажется, что тайга-матушка бескрайняя и дорог в ней тьма, а на самом деле где марь болотная, где буреломы непроходимые. В общем, редко где зэку приходится через наш заградительный пояс просочиться. Тариф такой. Если горячий зычара попадётся, то можно шлёпнуть, и все дела. А смирных надобно обратно в лагерь доставить. Особые премии полагаются. За живого мазурика – 100 рублей, за подстреленного – 50, а за покойника – 25. Администрация лагеря негласно приветствовала такие показательные ликвидации. Узнав о страшной кончине солагерника, остальные зэки призадумаются перед тем, как расписаться на заборе, что на фене означает «податься в бега».

Сибирская тайга всегда полна лихими людишками. Тут тебе и чёрные мойщики золота, и прячущиеся от закона расхитители либо просто воры, грабители и прочая нечисть. Такие дикие ватаги лучше обходить стороной, а то прирежут и не поморщатся.

21

В центральном аппарате Народного комиссариата внутренних дел понимали, что восстание и побег заключённых из лесопункта в Восточной Сибири может считаться не просто рядовым бунтом уголовников. Оно может быть политически мотивировано и носить открытый антисоветский характер. Участники побега не укладываются в расхожие представления о вооружённых беглых уголовниках: многие из них составляли политические. В НКВД понимали, что слухи о восстании быстро достигнут многих близлежащих сибирских лагерей, где в военные годы процент политических был особенно велик. Некоторые подозревали, что немцы знают о ИТЛ северной линии и намереваются использовать их как «пятую колонну», если им удастся так далеко вторгнуться в советскую территорию. Более того, в Москве, по данным советской разведки, знали о планируемой японцами подобной акции с заключёнными северных лагерей…

За последние дни капитана госбезопасности Харина несколько раз вызывал по спецсвязи куратор из Москвы. Комиссара третьего ранга интересовало два вопроса: как обстоит дело с поимкой беглых и насколько обеспечена охрана золотых приисков?

Харин ни жив ни мёртв стоял по стойке «смирно», зажав в запотевшей руке телефонную трубку, и старался отвечать как можно внятнее и чётче. Тем не менее с того конца провода слышалось недовольство вышестоящего руководства.

– Ты можешь, товарищ целый начальник областного управления, доложить что-то конкретное и по делу, а не заикаться и мямлить? – отчитывал его на высоких тонах куратор. – Когда будут результаты поимки бежавших? Прошло уже десять суток! Они же не могли раствориться на твоей территории?! Золотые прииски – это интерес уголовников, а если террористический акт на Транссибирской магистрали? Это же японцам какой подарок, а?! И ещё, товарищ Харин, ты что там за чистки устроил среди сослуживцев? Кадры и так поредели, сотрудников не хватает, они уходят на фронт, а набор новых, что называемых с улицы, сказывается не лучшим образом на качестве оперативной работы. Мы тебя за этим, что ли, туда направили?!! Таким только дай власть и чрезвычайные полномочия, так они готовы полстраны в шпионы и вредители записать…

Получив нагоняй от столичного руководства, Харин глубоко размышлял. Как быть? Что делать? Какие-то ножницы получаются. С одной стороны – беглые. С другой – по информации Мошки – непонятные тёмные людишки в тайге с золотом, которое сбывает в городе тоже непонятно кто. Вся надежда на Наташку Замошкину. Кстати, старший оперуполномоченный городской милиции делился информацией, что в тайге появились пришлые старатели, шлындают по старым, заброшенным приискам, даже на старых разработках пытаются бить шурфы. Надеются добыть что-нибудь из остатков золотых жил. Надо бы проверить конкретно эту информацию, но не хватает людей в милиции, а у Харина – тем более.

«Ладно, надо кумекать, – продолжал размышлять Харин, не покидая кабинета после нелицеприятного разговора с куратором. – Что важнее? Старые золотоносные, возможно, пустые выработки или мятежные беглые зэки? Из Москвы поставлена задача именно по зэкам. Значит, это главнее сейчас всего остального…»

К сожалению, по делу сержанта Малькова ничего полезного агент Мошка представить не могла, зато оправдала себя совсем недавно, по весне. Один из клиентов проболтался одной из её юных жриц любви о том, что скоро станет несказанно богат. Он заимел бригаду чёрных старателей. Золотишко реализуется через одного работника спиртового завода. Юная жрица доложила об этом своей так называемой настоятельнице, но даже Наташка не поверила этим россказням. Скорее всего, эти темнилы промышляют другим делом, но откуда золото? А золото есть, клиент в подпитии хвастал перед девицей самородком. Курьёз случился в спальне. Самородок завалился куда-то. Долго клиент с девицей его искали. Перерыли всю перину. Нашли, к счастью, клиента. Но, к сожалению девицы, тому расхотелось хвастать дальше, и он срочно покинул сие тайное заведение, что очень ловко маскировалось под обычный склад на окраине города.

– Ты мне, главное, добудь сведения об этом клиенте, – требовал Харин от Наташки, получив от неё данную информацию. – Ниточка есть, надо только потянуть хорошенько.

– И как?

– Ты мне бровями-то не летай! С твоими-то связями это на раз плюнуть.

– Ага. Знаю я эти штучки с золотом, где золото, там всегда большая опасность.

– Откуда знаешь-то?

– Знаю с давних времён.

– С колчаковских ещё, поди?

– Я так не сказала, – кокетливо пыталась ответить Наташка.

– Ты мне тут мозги не пудри, лахудра семёновская!

– Яков, зачем же так обижать? Я ведь сама вам про то доложила.

– Обижаться будешь, когда я тебя в каталажку упеку. Никто и не заметит.

– Ну, зачем же в каталажку? Разве ж чем заслужила? – чуть не пустила слезу Наташка.

– Ладно. Не сопливься, пошутил я, – вдруг смягчился Харин.

– Шутки такие, – продолжала делать вид обиженной приличной женщины Мошка.

– Вот тебя все Наташкой кличут, ты ж не обижаешься?

– Это другое. Это мне даже нравится. Чувствую себя моложе, и это не может не радовать. Правда ведь?

– Ладно. Душевные беседы на потом и на других оставь. Тебе задание. Выяснить подробнее подноготную о клиенте. Это раз. Хотя подноготную мы сами выясним, а тебе надо узнать, где его можно сыскать. И узнать о том работнике со спиртового завода. Это два.

– Ой, батюшки! Мне б хотя о клиенте справки навести.

– Ладно, чёрт с тобой, жду информацию о клиенте.

– А дальше?

– Дальше не твоего ума дело! Понятно?

– Понятно.

– Всё! Пока свободна.

…Прошло несколько дней. У Харина промелькнула мысль о том, что можно попытаться привлечь к этой работе охотников, но они на отстрел зэков не пойдут. Для такого дела нужны отморозки безбашенные.

– Давненько не виделись, товарищ начальник, – было первой фразой Мошки при встрече вместо приветствия. – Слишком много работы?

– Не твоего ума! – хрипло ответил Харин. – Слушай сюда!

– Я вся во внимании.

– Значит, так. Покуда твою информацию о золотишке на время отложим. Есть дело поважнее.

– Какое?

– Поимка беглых

– Чего-о?

– Не перебивай! – Харин показал ей кулак. – Беглые зэки рассосались по тайге. Их ищем. Благо весна наступила. Можно в медвежьих углах так схорониться, что ни одна душа их там не сыщет. Но мы не должны этого допустить. А для этого, как говорится, все методы хороши.

– Позвольте, товарищ начальник, я здесь каким боком?

– Тебе задание – встретиться со своим клиентом и передать тем старателям, недоделанным моё распоряжение, или, ладно, предложение бить беглых при встрече.

– И им какой интерес?

– Если помогут, закрою глаза на их шурфы, которые долбят на старых разработках. Да, и за каждого беглого материальный расчёт обещаю.

– Ловить, вязать и к вам приводить?

– Нет, нет и нет.

– Тогда что?

– Уши резать.

– Что-о?!

– Что слышала. Отрезать и мне в мешочке передавать по такой схеме. Они – клиенту, клиент – тебе, ты – мне.

– Фу, какая гадость!

– Кто бы говорил? А твои семёновцы чего вытворяли? Забыла?

– Мне нечего, гражданин начальник, ни забывать, ни вспоминать. Они не мои и я в тех делах не участвовала.

– Ладно, верю. Только теперь придётся в наших делах поучаствовать. На благо советской власти. Иначе, сама знаешь, я тебе все краники дармовой сладкой жизни в условиях военного времени вмиг перекрою. Вокзальную уборную пойдёшь чистить.

– Но вы, товарищ начальник, сошли с ума, – только и смогла сказать в ответ Мошка.

– Я сделаю вид, что не слышал этих слов. Всё. Свободна. Дверку сама откроешь, или помочь?

– Спасибо. Сама…

Высадив Наташку из «эмки» и вернувшись в кабинет, Харин почувствовал приподнятость настроения. Потирая руки над горячей батареей водяного отопления, он думал о том, как ловко запустил утку насчёт ухорезов. Капитан госбезопасности был уверен на сто процентов, что эта дурочка по кличке Мошка поверила всему тому, о чём услышала от него в машине. Он понимал, что вся эта история с передачей по цепочке отрезанных ушей в мешочке – полная ерунда, но было нужно, чтобы слухи пошли. Слухи – такая вещь нематериальная, но много чего может сделать материального в этом мире. Мошка всё приняла за чистую монету и постарается выполнить поручение товарища начальника. И дойдёт эта так называемая «секретная» информация до тех золотоискателей недоделанных, и должны они будут клюнуть, надо только терпеливо подождать…

Размышления Харина прервал телефонный звонок. Из областного управления внутренних дел доложили оперативную информацию о том, что в ряде районов задержаны беглецы из того лагеря, где случился мятеж. При разных обстоятельствах, начиная с рядовой процедуры по проверке документов и кончая разбойным нападением где-то на продуктовый магазин, а где-то на отделение сберкассы в общей сложности, задержано, арестовано, убито и ранено при оказании сопротивления около двадцати человек.

– Отлично! – громко отозвался Харин, не совладав с охватившими его эмоциями после телефонного доклада милицейского дежурного. – Никуда не денетесь, субчики, всех переловим или перещёлкаем.

Получив милицейскую информацию, начальник собрал оперативное совещание, на котором довёл до личного состава ситуацию вокруг поимки беглых зэков.

– Похоже, сами в наши руки идут, товарищ капитан! – отозвался после услышанного один из заместителей Харина.

– Идут-то идут, – согласился он, – но ведь поставлена задача в кратчайшие сроки выловить всех до одного! Только что был разговор с центральным аппаратом. Приказ предельно ясен, поэтому необходимо задействовать все имеющиеся силы и резервы. Не факт, конечно, что все они объявятся на территории нашей области, но тот, кто всё-таки стороной не обойдёт, должен быть задержан! Работаем сообща с милицией. Главный упор на проверку документов. В местах общественного скопления, таких как центральный городской рынок, железнодорожный вокзал и так далее, необходимо особенное внимание на каждого прохожего.

– Товарищ капитан, да у зэка всё на роже написано. Без документов видно любого беглого доходягу.

– У нас, товарищ лейтенант, и всяких рож на улицах предостаточно, и доходяг хватает, так что документы для выяснения личности проверять обязательно. В первую очередь этим, конечно, занимается милиция, а вас, товарищи, с вашим намётанным глазом, это в первую очередь касается!

22

Санный обоз из трёх лошадей, заблаговременно отправленный заготконторой, пока ещё держался морозец, сохраняя снежный наст, благополучно загрузился у лабазов обеих промысловых бригад. Теперь выпала наконец возможность встретиться и подробно обсудить текущие дела и планы на будущее Матвею Прокопьичу и Никифору. В течение сезона, правда, удавалось видеться урывками, почти на ходу. Там особо не до разговоров. Так, обменяться о том, как идёт промысел, что нового в деревне и снова до свидания и дальше в обход по своим путикам, петляющим на отведённых таёжных угодьях.

Жарко натоплена печка в зимовье. Неспешный отдых. Ребята, поужинав сытной и густой мясной похлёбкой и жареной зайчатиной, крепко спали, по привычке тесно прижавшись друг к дружке.

– Не удержался, решил до тебя с обозниками доехать, – неторопливо беседовал с приятелем Никифор.

– Твои-то оба напарники небось тоже сейчас без задних ног отсыпаются.

– Остались в своём зимовье. Отдыхают. Тоже намаялись. Немолодые ведь уже. Но спасибо, что хоть на промысел согласились. Ладно, что от службы были по молодости комиссованы. У одного плоскостопие, у другого со слухом беда. Но бригаду мы с ним неплохую представляем.

– Да, молодцы! – похвалил Матвей Прокопьич. – Хорошо потрудились. Не стыдно перед заготконторой.

– Ну, мои-то взрослые, а как твоя молодёжь выдюжила? Силёнок хватило?

– Хватило, – ответил Глушак. – У меня и слов нет, чтобы оценить ребят.

– Не надо слов. Вот разобьём германцев, придёт победа, она и станет, паря, оценкой им всем. – Никифор окинул рукой полутёмные нары вдоль бревенчатых стен зимовья.

– Быстрее бы уж…

– Это дело нескорое, – сказал Никифор. – Далеко, паря, до Берлина топать. Какие там, интересно, новости? Радио на столбе у сельсовета, поди, говорит?

– Говорит. Евсейка с ребятами за харчем как-то ходили до деревни.

– Отсюдова? Далеко однако, – удивился Никифор.

– Нет, с другого места, с излучины реки от Каменной гряды. Таборились на тамошнем зимовье.

– Понятно, – кивнул Никифор. – Оттуда на лыжах по реке совсем ничего. Поди, километров двадцать, не больше? А если с русла реки через перевал, то и того меньше?

– Так и есть. Они и срезали через перевал, когда туда шли налегке, ну, обратно-то с продуктами по реке, конечно.

– Так что там на фронтах-то?

– От Москвы отогнали, гонят дальше, на запад.

– А в деревне как?

– Деревня на месте, – усмехнулся Матвей Прокопьич.

– Это понятно, – улыбнулся Никифор.

– Волки нынче одолели, спасу от них нет. На ферму лезли, на домашние подворья. Не поверишь, Ермоха с вилами свой скот отстоял!

– Да ты что?!

– Евсейка тебе утром подробней расскажет.

– Герой же Ермоха! И скотину, и Матрёну отстоял.

– Волки будто чуют, что мужиков в деревне раз-два и обчёлся.

– Пришла беда – открывай ворота. Колхоз-то как держится?

– Известно как. Все на скотном дворе выстроились. Кто из баб дома сидел, все подрядились. Почтальонка помоложе перешла на ферму. Теперь Мирониха вместо неё.

– Мирониха? Ну, теперь и радио не надо. Дома сидела – и то в курсе всего была, а теперь, гляди-ко, на самой почте рулит, – удивлялся, улыбаясь в бороду, Никифор. – Валентина твоя тоже там?

– И доярка, и телятница. Да ещё дома скотина, – вздохнул Матвей Прокопьич. – Тоже ещё силёнок толком нет, а работа столько жил рвёт и здоровья выматывает.

Оба замолчали. Слушали, как мерно похрапывают во сне ребята.

– Прокопьич, слушай, – полушепотом спросил после паузы Никифор.

– Ну?

– А ведь в тайге-то помимо нас ещё кто промышляет.

– Из охотников?

– Да кабы так, – махнул рукой Никифор, – а то ведь невесть кто…

– И кто бы это мог быть?

– Шут его знает. – Никифор взялся скрести ногтями шею за воротником рубахи. – Эх, в баньку бы скорее. Кожа задубела, сколь её опосля сезона веником-то придётся распаривать? В зимовье-то какое мытьё? Смастерили у себя подобие какое-то, но разве с настоящей баней, которая в деревне, сравнить?

– У нас тоже имеется на зимовье у Каменной гряды. Какая-никакая, но выручала. Ребята ополаскивались горячей водой, дурели, визжали. Хоть такая радость. Мы ту баньку соорудили сразу же, не откладывая до сильных морозов.

– Надо будет глянуть.

– Что там по охотникам, Никифор?

– Ежели бы они, так всё понятно стало бы, а так, наоборот, одни непонятки. То ли беглые какие уголовники от закона хоронятся в тайге, то ли дезертиры? Но явно ненашенские, не таёжники, не зверобои. Свои бы не стали пакостить, петли да кулёмки с плашками чужие обчищать.

– Доводилось такое встречать на твоих путиках? – изумился Глушак.

– Доводилось, – кивнул Никифор и полез в карман латаных-перелатанных стёганых штанов за спичками. – Куды я коробок засунул? А, вот он, в кармашке рубахи. Память дырявая становится, что ли?

Старик задымил козьей ножкой, отгоняя дым ладонью в сторону двери, поглядывая на спящих ребят по нарам.

– Так можно и забыть дорогу, заплутать в тайге. – Старик закашлялся. – Нету теперь хорошей махорки, а самосад дерёт горло. По молодости вроде и он вентилировал нутро куды с добром. Теперь лёгкие дерёт, а курить охота. Тебе, Прокопьич, ловчее жить. Не курил ведь раньше?

– Никогда.

– И на германской?

– И там.

– А я смолю с двенадцати, почитай, годков. Оно так и есть по жизни. Кто по молодости не начал курить, тому уж потом и желания нет.

– С двенадцати лет, – покачал головой Матвей Прокопьич.

– Ага. Пацаны на рыбалке угостили, показали – и пошло-поехало. У отца таскал махру. Мамка как-то учуяла запах, отвесила затрещину по шее. Несколько дней шея-то болела. Может, от того она теперь и чешется так сильно? – Никифор хохотнул в бороду, глянул в сторону ребят, приглушил голос. – Мамка предупредила, что отец узнает – дрыном по спине достанется и мне, и ей на орехи, что не углядела.

– Узнал?

– Узнал.

– И что?

– Сказал, что ладно, мол, кури, коли начал. Сам, мол, таким был…

– Вот видишь, Никифор, а на память обижаешься. Заплутает он… Тебе глаза тряпкой завязать, всё равно из тайги выберешься.

– Это, паря, верно. Ну, я что-то языком расчесался, про главное-то не договорили.

– В общем, Никифор, знаю я про этих чужаков. Евсейка Чистохин, обходя путик, наткнулся давеча на землянку.

– На зимовье?

– Нет. На землянку. Прямо аккурат чуть в стороне от путика. Землянка. Даже с трубой. Дым из неё…

– А плашки? Плашки и петли с добычей? Или пустые?

– Евсейка сказал, что в том месте ничего не попалось, потому заторопился, да и метель начиналась. Правда, странным ему показалось, что плашки не сработали. То ли действительно зверьки не попались, то ли кто-то забрал добычу, а плашки насторожил вновь. С петлями, говорит, та же история.

– Значит, всё повторяется, как и у нас, – сделал вывод Никифор, растирая прокуренную цигарку о неровную, из дикого камня, боковину горячей печки. – В то место, где Евсейка обнаружил землянку, больше не ходили?

– Я ходил. Один.

– Один? Рисковал же?

– Собой рисковал, а рисковать ребятами права такого не имею.

– Так-то оно так, – согласился Никифор. – И чего там? Кого видел?

– Пусто там. Никого. Печка в землянке остывшая. Кто там был, те ушли.

– Интересно, куда? И кто эти люди или один человек? Может, просто отшельник? Встречался в середине тридцатых, помнишь, Прокопьич? В газете о нём читали.

– Помню, но здесь что-то другое, а что, сказать трудно. И в землянке находился не один постоялец. Минимум человека три, если по лежакам судить.

– Когда на разведку-то ходил?

– Через пару дней после Евсейки.

– Это сколько прошло?

– Неделя.

– Плохо, – покачал сокрушённо головой старик.

– Почему?

– Оставались бы там, можно было бы наведаться туда. Мне да тебе. Вдвоём ловчее бы ситуацию прояснили.

– И то верно, – согласился Глушак. – Что предлагаешь?

– Надобно хорошо покумекать.

В тёмном углу один из ребят громко закашлялся во сне. Заворочались те, кто спал рядышком.

– Ладно, Никифор, пора и нам на боковую. Утро вечера, как говорится.

– Давай укладываться, только где нам место?

– Вон там с одного краешку лавку давай поставим. Как-нибудь и примостимся.

Глушак подбросил нарубленных лиственничных сучьев на прогорающие угли, прикрыл дверцу. Тронул двумя пальцами огарок самодельной свечи, затушив слабый язычок пламени. Зимовьё погрузилось в полную темноту. Только внизу у печки на полу плясали отблески огня сквозь щелку у дверцы.

23

– Если путевая будка находится под охраной вохровцев, значит, путевой инструмент там же – под замком? – Тюнин вопросительно посмотрел на Шпалу.

– Может, и так, а может, инструмент привозят с собой мостовые.

– Это кто такие?

– Рабочие, обслуживающие железнодорожный мост, проводят на нём профилактику состояния.

– Выдвигаемся, – распорядился Тюнин.

Ясный апрельский день. Безветрие. Тишину над притихшей тайгой далеко окрест нарушает длинный свисток паровоза, сменяемый зычным трубным гудком. Гудок замолкает, и становится слышен методичный перестук колёс на стыках. На заметно сбавленной скорости к мосту с восточной стороны приближался грузовой состав. На платформах легко угадываются контуры танков и артиллерийских орудий, затянутых и зачехлённых брезентом. Следом тянутся вагоны, видимо, с боеприпасами, замыкают товарный состав теплушки с личным составом. В крышах курятся дымком жестяные трубы буржуек. Полдень, солдаты варят обед. Кажется, можно учуять запах подгорелой пшённой каши. Вагоны гулко прогромыхали по настилу моста, и состав, набирая скорость, помчал дальше на запад.

Фигурки охранников по-прежнему оставались на своих местах с обеих сторон въезда на мост. Главной задачей налётчиков было незаметно подкрасться поближе. Особое внимание Тюнин сосредоточил на путевой будке с окошками. Из трубы слегка вился дымок. В будке должна располагаться дежурная смена стрелков. Об этом налётчики знали, исходя из предварительного наблюдения.

– Ну что? Готовы? Всё делаем по плану, – с нетерпением спросил Тюнин, обращаясь прежде всего к Малькову. – Помни, что всё зависит от тебя. Нужно метко снять обоих охранников. Я пробираюсь к будке и жду, когда выскочат остальные. Шпала и вы трое, – Тюнин указал на Бедолагу, Очкарика и Анекдотчика, в помощь Шпале. Мы двое тоже в помощь. Всё! Вперёд!

Через несколько минут, когда Тюнину удалось незамеченным пробраться к будке с задней её стороны, Николай взял на прицел первого вохровца. Они находились практически на одном удалении от укрывшегося за валунами, которыми был усыпан склон, даже не склон, а подошва пологой сопки. Тюнин же, удалившись от основной группы, старался одновременно не терять из поля зрения Малькова. У Тюнина была отличная позиция. Он видел и обоих стрелков, которых вот-вот Мальков ликвидирует, и самого Малькова.

Добравшись незаметно до будки, он замер, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Тишина. Разговоров не слышно.

«Отдыхают, – решил Тюнин. – Это мне на руку. Пускай только поскорее выскакивают сонными. Ну, Мальков, твой черёд».

Он до рези в глазах напряжённо вглядывался вдаль, ожидая выстрела. И наконец выстрел сухо треснул над мостом. Пуля чиркнула в метре от первого вохровца, выбив облачко пыли. Тут же треснул второй выстрел, и тоже в стороне и опять облачко пыли. Второй вохровец метнулся в сторону, срывая с плеча винтовку, а первый тут же укрылся за километровый столбик у самого въезда на мост.

– Сучий потрох! – зарычал Тюнин, мгновенно поняв, что Мальков промазал специально, таким образом сорвав весь задуманный план.

К его изумлению, из будки никто не выскочил, здесь по-прежнему тишина, которую прервали первые хлёсткие выстрелы вохровцев. Они заметили движение за камнями и перенесли огонь туда.

Тюнин, зажав наган в правой руке, в бешенстве обогнул угол путевой будки и левой дёрнул за скобу двери. Она беззвучно открылась. В будке было пусто. Два топчана, застеленных солдатскими одеялами. Смятые подушки, обтянутые зелёным брезентом. На дощатом столе миски и кружки. На кирпичной горячей печке железный закопчённый чайник. Искать какие-либо инструменты смысла уже не имело. Тюнин мгновенно оценил обстановку.

Стрельба на улице участилась. Стало понятно, что огонь ведут только вохровцы. Винтовка Малькова молчала, хотя Тюнин выделил ему целую обойму, последнюю всю обойму…

– Коту под хвост! Чёрт! Чёрт! Морда чекистская! Тварь! Подставил! Подставил!! – рычал Тюнин, мечась в пустой будке, то заглядывая в окошко, раздвинув грязные шторки, то выглядывая в оставшуюся раскрытой дверь…

– Ложись! Ложись! – Николай замахал рукой остальным. – Туда! Туда! – Он показал направление, в котором надо было спасаться бегством. Выскакивать из-за камней и ползти по касогору, чтобы перевалить сопочку, было нереально и смертельно опасно. На склоне они как на ладони. Оставалось одно – попытаться перебежать через полотно железной дороги, скатиться по крутой насыпи вниз на подтаявший лёд и петлями-петлями пересечь русло, чтобы добраться до спасительных густых тальниковых зарослей на том берегу. Благо река неширокая и ещё не начался ледоход.

Налётчики поняли замысел Малькова и кинулись в нужном направлении вдоль каменистой гряды, до поры до времени укрывавшей их от огня охранников. Те сменили позицию. Дальний стрелок спешил на помощь ближнему сначала перебежками, а потом, поняв, что по ним никто больше не стреляет, побежал в полный рост, держа оружие наизготовку. Первый вохровец тоже на время прекратил огонь. Но через какое-то время, заметив, что нападавшие неизвестные уходят, вновь прицелился. В этот момент Бедолага, бежавший позади остальных, расслабился и выпрямился в полный рост. Треснул выстрел вохровца. Бедолага, словно споткнувшись, рухнул вперёд, обняв обеими руками большую каменную глыбу.

Остальные скатились с кручины железнодорожной насыпи на замёрзшее русло реки. Дружно рванули наискосок к другому берегу, к спасительным зарослям. Почти на середине позади один за другим, как дуплетом, треснули выстрелы. Ещё и ещё. Оба вохровца хорошо теперь видели все четыре чёрные фигурки убегавших. Ловили их в прыгающие прицелы винтовок.

Анекдотчика пуля поймала почти на середине пути к берегу. Будто поскользнувшись, вскинув в стороны руки, он резко упал навзничь прямо затылком в блестевшую тускло на солнце лужу талой пожелтевшей воды. В ту же секунду остановился, как вкопанный, тяжело бежавший, чуть отстав от остальных, Шпала. Он неповоротливо как-то оглянулся назад, будто прощаясь с железной дорогой, которой отдал до ареста, до лагеря самые лучшие молодые годы работы паровозником, затем так же медленно опустился на колени и грузно завалился на бок.

Всё это видели вохровцы, судорожно перезаряжая обоймы, дёргали затворами и продолжали палить по реке.

Николаю с Очкариком повезло больше остальных. Без единой царапины добрались до тальника и скрылись из виду. Стрельба прекратилась так же резко, как началась буквально считанные минуты назад. Но спасшимся эти минуты показались, наверное, вечностью, а может, наоборот, одним мгновением. Это зависит, скорее всего, уже от психики самого человека.

– Кажется, обошлось? – тяжело дыша, с хрипами, неуверенно произнёс Очкарик.

Николай не ответил. Опустившись без сил на пожухлую старую траву, он хватал ртом талый весенний воздух. Бешено колотилось в груди сердце.

– Что же дальше? – почти простонал Очкарик. – Полегли остальные, да? Полегли ведь? – Он с надеждой смотрел на напарника, будто ожидая, что тот сейчас успокоит, скажет, мол, нет, немножко тоже отдышатся и догонят.

Мальков молчал.

– И где Марк Захарович? Или тоже подстрелили, или тю-тю, сумел слинять, так сказать, не попрощавшись.

– Да чёрт с ним, с Тюниным, – наконец отозвался Мальков. – Главное, всё обошлось.

– Смею возразить, что не так уж и обошлось. Для нас с вами, разумеется, ещё ничего не обошлось. И ничего не закончилось. Похоже, для нас с вами только начинается.

– Я не о том, – поправился Мальков, – я о том, что обошлось с мостом.

– Это да, я согласен. Тс-с!

– Что? – встрепенулся Мальков.

– Слышите? Идёт очередной поезд?

Вдалеке, со стороны железной дороги, послышался нарастающий перестук колёс, а затем раздался рёв паровозного гудка.

– Наверное, опять эшелон, – тихо произнёс Очкарик, приподнявшись на колени и приложив к уху ладонь. – Вот и хорошо, вот и пускай идёт. На фронт подкрепление, так ведь?

– Так, – махнул головой Мальков.

Отсюда они не видели, но к мосту действительно приближался очередной эшелон с техникой и личным составом. Для усиления ударов на фронтах советское командование по-прежнему черпало резервы с Дальнего Востока.

– Куда же мы теперь?

– Теперь, главное, под горячую руку органам не попасть, – начал рассуждать, окончательно отдышавшись и придя в себя после всего случившегося, Мальков.

– Согласен. Сейчас, наверное, уже такой шухер поднят после стрельбы на мосту? Да, а вас не смущает тот факт, что из путевой будки никто не выскочил? Иначе бы нас, скорее всего, перещёлкали бы в четыре-то ствола ещё на льду, – размышлял вслух Очкарик. – Так ведь? Тогда напрашивается вопрос о том, куда подевался Марк Захарович? Как в воду канул.

– Я тоже, Костя, об этом думаю, – назвал напарника Мальков по имени.

– Костя? Это радует, – оживился Очкарик. – Словно вновь познакомились, товарищ Мальков.

– Николай, – поправил тот.

– Да-да, Николай. Что же делать будем, Николай?

– Думать, Костя, думать.

– Ох, как хочется кушать.

Мальков потянулся рукой к нагрудному кармашку, вытащил плоский хлебный сухарик, разломил пополам, протянул Очкарику.

– Благодарю. Очень кстати, – обрадовался тот. – Быстро вы, Николай, освоили некоторые тюремные заповеди.

– Не съедать всю пайку полностью, часть беречь на чёрный день. На этом сухарике, конечно, долго не протянуть.

– Что-нибудь придумаем.

– Может быть, стоило нам этого Тюнина просто скрутить? И тогда бы избежали такой участи? Виню себя сейчас, что не предложил всем такой план. Вот к чему приводят колебания, – укорял себя Очкарик, догрызая сухарик.

– Скрутить-то бы скрутили, а дальше? Камнем по голове или ножом под ребро?

– Нет. Убить я бы не смог.

– А другие?

– Не знаю. Наверное, тоже нет.

– Сдать властям?

– Это западло.

– А сдаться самим?

– Это не западло, это в нашем положении было равно самоубийству.

– А сейчас?

– Сейчас, может быть, удалось бы с властями как-то договориться, объяснить, что мы предотвратили акт диверсии на железной дороге, хотя что я несу? – Очкарик охватил голову руками и замер.

24

У дежурного по районному отделению милиции раздался телефонный звонок.

– Слушаю, – ответил как можно бодрее, стараясь прогнать полусонную дрёму, сержант. Суточное дежурство подходило к концу, и накопленная усталость давала себя знать. Нелучшим образом сказывалось скудное питание, состоящее из нескольких варёных картофелин, тонкого ломтика ещё довоенной засолки, бугорчатого от соли и пожелтевшего от времени сала, головки репчатого лука и краюхи чёрного хлеба, придавленного несколькими кружками горячего, но слабо заваренного чая. Переведённых на казарменное положение в условиях военного времени сотрудников того же уголовного розыска и других отделов выручала служебная столовая. Остальным приходилось довольствоваться тем, что удавалось принести из дома.

– Слушаю! Говорите! Кто звонит? – настойчиво повторил дежурный, ожидая ответа.

– Алло, алло! Это милиция?

– Да! Говорите!

– Это звонят из Шишкинского сельского совета. У нас чэпэ!

– Что случилось?

– К нам только что доставили человека с ранением.

– Как это доставили?! Кто? – удивился сержант.

– Один из местных жителей наткнулся на раненого человека у реки на берегу и помог добраться до нас.

– И сильно ранен? Его, наверное, в больницу первым делом надо?

– У нас нет больницы, у нас фельдшерский пункт прямо за стенкой в сельсовете. Мы в одном доме расположены. Маруся уже перевязывает.

– Какая Маруся?

– Фельдшерица наша.

– Сильное ранение-то? Огнестрел?

– Нет, не огнестрел.

– Как не огнестрел? Ножевое, что ли?

– На это больше похоже. У него ухо отрезано.

– Ухо? Как это?

– Да! Левое! Вся голова рубахой была перемотана. Кровищи – ужас…

Сержант на какое-то время замолчал, соображая по поводу услышанного.

– Вы слышите, товарищ милиционер?

– Да! Слышу. Этот стреляный что-то объяснить может? Расспросили его там?

– Говорит, что напали на него.

– Где?

– В лесу.

– Кто?

– Не знает. Говорит, что какие-то бродяги. Страшные. Заросшие так, что рожи не разобрать.

– Сколько их было?

– Трое… Нам-то что делать?

– Значит, так! Ждите покуда. Как будет транспорт, отправим опергруппу в Шишкино. С раненого глаз не спускать. Мужики-то в сельсовете есть?

– Откуда?

– Действительно, откуда, – машинально повторил дежурный.

– Мы и сами справимся.

– Ладно! Ждите! Караульте, чтобы не сбежал.

– Какое там сбежать доходяге-то?

Дальше пошло по цепочке. Дежурный доложил начальнику райотделения, тот – оперуполномоченному НКВД по району, который немедленно сообщил в дежурную часть областного управления. Через десять минут информация, полученная из Шишкинского сельсовета, стала известна капитану госбезопасности Харину.

– Так, так, так, – оживлённо произнёс он, по привычке постукивая пальцами по раскрытой перед ним папке с какими-то бумагами. – Неужели сработало? Утка прилетела по адресу? Ай да Наташка Замошка, ай да агент Мошка!

Харин потянулся к телефонной трубке. Необходимо было дать распоряжение начальнику райотдела милиции, чтобы после задержания этого стреляного одноухого немедленно доставили в областное управление НКВД.

* * *

…Очкарик оторвал руки от головы и повернулся лицом к Малькову.

– Сиди – не сиди, а ничего не высидишь. Надо что-то решать. Долго мы без еды не продержимся. Куда теперь идти? Зачем идти? Это мы не знаем. Одно остаётся – сдаваться надо властям.

Николай молча слушал напарника, как говорится, по несчастью и начинал мысленно соглашаться с ним.

– Пожалуй, ты прав, Костя. В любом населённом пункте имеется сельсовет, а в нём телефон, а там…

– А там что будет, то и будет, – прервав Малькова, проговорил Очкарик.

– По карте Тюнина выходит, что неподалёку железнодорожная станция или разъезд находится. Нам надо добраться до первого телефона.

– Да, он упоминал, что железнодорожный мост недалеко от станции…

* * *

– Везёт вам, сержант на такие звонки! Что ни очередное дежурство, то обязательно сообщение, что кто-то вышел из лесу, – усмехнулся оперуполномоченный НКВД по району, услышав голос дежурного по райотделу милиции, который в прошлый раз докладывал о человеке с отрезанным ухом. Позже выяснилось, что это один из беглых зэков с того самого лагеря, в котором около двух недель назад случился мятеж и массовый побег. Этот зэк, оторвавшись по неизвестным причинам от остальных своих солагерников, в одиночку пробирался по тайге к цивилизации, пока не напоролся на каких-то разбойников, непонятно зачем отрезавших ему одно ухо.

– Да, товарищ младший лейтенант, было такое несколько дней назад, – согласился милиционер.

– А почему сразу мне докладываете, через голову начальника райотдела?

– Он дал команду всем дежурным о подобном докладывать сразу вам, мол, такое распоряжение им получено от вашего областного руководства.

– Я понял, сержант. Значит, теперь двое.

– Так точно.

– Откуда поступил звонок?

– Звонили с разъезда. Сказали, что заявились двое оборванцев, вели себя культурно. Попросили дежурного по станции сообщить о них в милицию и сказать, что они имеют важную оперативную информацию.

– Что? Прямо так и сказали – «оперативную»?

– Так точно, товарищ младший лейтенант государственной безопасности.

– Это интересно.

– Да, самое главное.

– Что?

– Один из них попросил дежурного по станции назвать фамилию Мальков.

– Что? Мальков? Точно Мальков?

– Точно. Имя Николай, фамилия Мальков.

– А вообще, откуда они появились? Откуда и куда идут? Выяснили?

– Они сказали, что сообщат цель своего так называемого визита только лично сотрудникам милиции или НКВД.

– И они намерены ожидать сотрудников?

– Так точно.

– Понятно. Выезжаю лично на станцию для задержания. Вы же сейчас рапортуете начальнику райотдела о том, что доложили мне согласно указанию начальника областного управления НКВД товарища Харина.

– Так точно.

Оперуполномоченный положил трубку на место и, поёжив плечами, выдохнул: – Ни хрена себе… Влип Колян по самое не могу… Второй раз за последние месяцы.

Докладывать в областное управление оперуполномоченный пока решил воздержаться. Он отлично знал, что новый начальник лично приложил руку помимо других сотрудников и к аресту Малькова. А с ним – Коляном – младший лейтенант госбезопасности Евдокимов был из одного детского дома. Вместе туда попали совсем сопливыми пацанами во время эпидемии брюшного тифа в начале двадцатых. Вместе окончили семилетку, вместе поступили в школу красных командиров. И там, и там сидели за одной партой. Торопились биться с басмачами, но, пока учились, басмачи в Средней Азии закончились. Зато обоих курсантов, образцово учившихся и занимающихся физкультурой, рекомендовали на службу в органы ОГПУ. Направили в Забайкалье. Один попал в областное управление помощником начальника, другой – в один из районов, расположенных близко к областному центру оперуполномоченным. Сначала младшим – в звании сержанта, а затем старшим – после присвоения звания младший лейтенант. Оно соответствовало званию армейского старшего лейтенанта. В свою очередь, сержант соответствовал армейскому лейтенанту.

Знали друг о друге старые друзья, но виделись редко, на ходу во время совещаний в управлении.

* * *

…Довоенный перебежчик Генрих Люшков что-то стал часто приходить на ум его бывшему подчинённому.

«С чего бы это?» – недоумевал Яков Харин. Может, потому, что нет-нет да и мелькала в голове его мысль о том, как бы сам поступил, если бы представилась такая возможность? По крайней мере, сидит сейчас тот как у Христа за пазухой. Сидит спокойно, сытно и в тишине далеко от фронта и чекистского окружения. Не надо вздрагивать по ночам от шуршания шин подъехавшего под окошки чёрного «воронка»… Хотя секундный ночной озноб сменялся спасительным осознанием, что я сам начальник и «воронок» из моего управления, и люди, сидящие в нём, мои подчинённые. Но почему озноб прокатился, а майка меж лопаток на спине осталась влажной?

– Разрешите, товарищ капитан? – В дверях появился начальник одного из отделов.

От неожиданности задумавшийся о жизни Харин вздрогнул.

– Что ещё там?

– Поступила шифрограмма. Из Москвы едет уполномоченный центрального аппарата.

– Что? Зачем? Какой уполномоченный? – нахмурился Харин.

– Не могу знать, товарищ капитан.

– Задержанного этого, который без уха, доставили?

– Только что.

– А почему не доложили?

– Не успели, шифрограмма отвлекла.

– Где он?

– Где и полагается, в допросной. – Начальник отдела показал большим пальцем в пол.

– Понятно, сейчас спущусь. Там, в подвале, не холодно?

– Не жарко, можете шинель набросить.

– Всё! Свободен, лейтенант.

– Есть!

Начальник следственного отдела крутнулся и вышел из кабинета, бесшумно прикрыв за собою дверь. Харин привстал с кресла, снова присел. Закрыл лежавшую, как всегда, перед ним на столе папку, постучал пальцами о зелёное сукно, обтягивающее столешницу. Все мысли с одноухого беглеца переключились на внезапное известие о приезде проверяющего из Москвы. Харин был опытен в подобных реверансах, ничего хорошего подобные визиты сверху, да ещё в такую глубинку, не предвещали. Опять назойливо вспомнился Генрих Люшков. Чёрт бы его побрал. Он-то как раз и совершил свой шаг примерно в такой же ситуации, узнав о том, что на Дальний Восток из столицы направляется один из высокопоставленных сотрудников центрального аппарата. До сих пор стоит удивляться тому, как удалось удержаться на должности ему – Харину – после побега его непосредственного, хоть и бывшего уже в 1938 году, начальника? Удалось удержаться в кадрах после чистки в чекистских рядах тех сотрудников, кто так или иначе контактировал с опальным Люшковым…

– Сиди! – махнул рукой Харин на вставшего со стула следователя при появлении в допросной камере начальника. – Что говорит?

Харин подошёл ближе к столу. Встал со стороны включенной электрической лампы, пытливо вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо Пахана. Наложенная ещё в сельском медпункте повязка из бинта заметно покраснела с левой стороны головы. Прерывистое дыхание и лихорадочный панический блеск глаз свидетельствовали о том, что беглец основательно изнурён. При виде вошедшего, по виду старшего здесь начальника, Пахан встрепенулся. В груди заколотилось сердце. Шестым чувством бывалый зэк понимал, что от этого рыжего, небольшого роста человека будет теперь полностью зависеть его, Пахана, дальнейшая судьба.

Следователь повернулся к стоящему сбоку Харину.

– Продолжай, – кивнул ему тот.

– Итак, вы утверждаете, что являетесь одним из участников мятежа на лесопункте исправительно-трудового лагеря номер девять?

– Всё так.

До прихода Харина следователь записал имя, отчество и фамилию задержанного, но не спросил лагерную кличку. В свою очередь, Пахан был готов к этому вопросу. Если бы его спросили, он, конечно же, ни в коем случае не назвался бы Паханом, чтобы автоматически не перейти благодаря такому погонялу в разряд предводителей восставших. Но следователь не спросил. Его интересовало другое.

– Мятеж случился стихийным или организованным?

– Можно считать и так, и так.

– Отвечайте конкретно.

– Нет, не стихийным.

– Значит, организованным? Отвечайте да или нет! Организованным?

– Да.

– Кем? Кто главный зачинщик?

– Начальник лесопункта Марк Захарович Тюнин.

– Это что же его толкнуло на такое? Или кто мог надоумить? – Следователь опять вопросительно повернулся к Харину.

– Выясняйте, – отозвался тот, продолжая следить за ходом допроса. – Стул мне принесите, – приказал долговязому охраннику.

– Получается, что мятеж был организован с целью дальнейшего массового побега? – продолжал задавать вопросы следователь.

– Да.

– А цель самого побега заключалась в том, чтобы смутить и соседние лагеря, чтобы их контингент присоединился к вам? Так?

– Не знаю.

– Но ведь этот Тюнин как-то объяснил всем, выступил или в какой он там форме всё излагал? Не молча же вы побежали с лагеря? Так?

– Да. Сообщил об угрозе расстрела.

– Какой такой угрозе? Какого расстрела? – смутился следователь.

– Что он несёт? – возмутился Харин.

– Либо немцы расстреляют всех, кто в лагерях, либо японцы. Мол, такое уже было на западе. Поэтому надо делать ноги, пока не поздно. Понятно, что немцы далеко и навряд ли сюда дойдут, но япошки-то под боком?

– Ты смотри, как он заговорил! – багровея, взревел Харин и ударил кулаком по столу. – Распускание панических слухов! Это, это прямо вот контра натуральная перед нами!

– Я не контра, я вор, – прохрипел, едва ворочая сухим, отяжелевшим языком, Пахан и попросил воды из графина.

– Налей ему, – разрешил Харин. – Пускай дальше колется. Становится очень даже интересно.

Следователь налил стакан воды, протянул подследственному.

– То, что вор, а не контра – уже хорошо, но совсем нехорошо, что оказался в числе мятежников и бежавших из мест заключения. Это очень строго карается по закону. Об этом, надеюсь, твои сотоварищи знали? Так ведь?

– Не полные дураки, конечно, знали.

– Знали, но побежали? Или по принципу – все побежали, и я побежал? Так?

– Может, и так.

– Ещё раз повторяю – отвечать да или нет.

– Да.

– А своей башки на плечах нет? Или западло остаться в стороне, то есть на вашем языке – ссучиться? Так?

– Да.

– Какой был намечен маршрут?

– На Большую землю.

– А там?

– Кто куда.

– Не надо свистеть. Тюнин целенаправленно вас вёл по тайге. С каким умыслом?

– Это надо у него самого спросить.

Следователь напрягся, прожигая Пахана горящим от закипающей злости взглядом и сдерживая себя изо всех сил, чтобы не приложить подследственному кулаком в зубы.

– Погоди. – Харин вдруг тронул следователя за плечо. – это всегда успеется.

– Продолжаем, – сказал следователь, взяв себя в руки после слов начальника. – Как ловко вам удавалось обойти милицейские заслоны?

– У Тюнина была карта, по ней и двигались.

– Значит, не чохом брели по тайге, а целенаправленно по карте?

– Да, – кратко кивал головой Пахан, помня, что отвечать надо либо да, либо нет.

– Продуктов хватало?

– Быстро стали кончаться. К тому же по дороге начали сбегать, успевая прихватывать жратву.

– Имели оружие, почему же дичь не стреляли?

– Чтобы привлечь скорее внимание вертухаев? Костры и то поначалу не разводили…

– Логично, – согласился следователь.

– Насчёт золотых приисков не было разговоров у Тюнина? – вмешался в допрос Харин.

– Вроде поначалу он делал намёки.

– И что?

– Потом перестал.

– Почему?

– Людей у нас становилось всё меньше, а идти на штурм прииска – дело опасное. Тюнин сказал, что, мол, теперь, после нашего побега, эти прииски усилят свою охрану.

Харин переглянулся со следователем. Тот задал вопрос в лоб: – И мы тебе поверим, что урки просто так опустили руки, не соблазнившись на дармовое золотишко? С пустыми карманами шли на волю? Или надеялись, что ларьков и магазинов на всех хватит?

– Не знаю, кто на что надеялся.

– Ты теперь за себя отвечай, сам-то на что надеялся, когда решил дать дёру от остальных урок?

– До Большой земли почти что дошли, потому и дал дёру. Ещё понял, что Тюнин что-то замышляет.

– Что?

– Мне показалось, что он лыжи навострил уйти за кордон. Говорил, что надо идти на юг, к границе с Китаем.

– В Маньчжоу-Го?

– Да.

Следователь с Хариным снова переглянулись.

– Прямо так и сказал?

– Прямо не говорил, но намекал.

– Как его предложение восприняли остальные урки? Поддержали?

– Нет.

– Почему?

– Может, поддержали бы, если бы тайник не оказался пустым.

– Какой тайник?

– Забыл, как его? А-а, схрон. Потому что схрон оказался пустым.

– Что-о? – в голос воскликнули разом и следователь, и Харин.

– Какой ещё такой схрон? – с недоумением переспросил следователь.

– В нашей шараге оказался один фраер из бывших красноармейцев. Он и поведал Тюнину, до войны участвовал в закладке тайника с оружием, взрывчаткой, жратвой. Мол, делалось такое на всякий случай.

– На какой случай?

– Я не знаю, вам видней.

– Ладно, дальше давай, – поторопил следователь.

Отвечая на вопросы, Пахан переводил колючий взгляд со следователя на Харина, отмечая про себя, как реагирует рыжий начальник.

– Я же говорю, что он оказался пустым. Фраеру повезло, что его не зашибли сразу. Пожалели доходягу недорубленную.

– Какую доходягу? – переспросил с удивлением следователь.

– Этот придурок накануне побега пальцы на руке себе топором оттяпал?

– Зачем?

– Чтобы от работ на лесосеке отмазаться.

– Понятно. Ладно, отвлеклись мы. Что дальше было? Да, а как вышли точно на место схрона?

– Говорю же, карта была.

– И такое совпадение удачное? Интересно, откуда у этого Тюнина карта взялась? – Следователь глянул на Харина. Тот промолчал, по-прежнему всматриваясь в Пахана.

– Я тоже не понял, откуда у него карта, – продолжил тот.

– Ладно, поймаем – выясним, – успокоил сам себя следователь.

«Надо ещё поймать, – подумал Пахан. – Скорее всего, Марк Захарович давно тю-тю далеко от этих мест».

– Как расстались с Тюниным?

– Молча. Ночью я ушёл.

– Накануне были с ним разговоры?

– Нет. О чём говорить-то было? Не о чем говорить…

– Сколько дней в одиночку пробирался?

– Мало. Не больше двух.

– Что за история с этим? – спросил следователь, показав пальцем на своё левое ухо.

– Много чего довелось видеть, но такое, – растерянно заморгал глазами Пахан. – Я толком и не понял, откуда взялись эти заросшие бородами рожи.

– Во что хоть одеты были?

– В старые короткие полушубки, облезлые шапки, стоптанные ичиги.

– Когда это случилось?

– Утром после ночёвки. Лежбище с вечера обустроил за вывороченным корневищем. Костёр горел. Они меня, видно, по дыму вычислили. Навалились падлы кодлой. Один орёт: «Вот он, беглый, вяжи его!» Второй: «Верёвки-то нету!» А третий: «Успеем связать, ухо ему сначала режь!» Ну и скрутили меня за руки-за ноги, повалили. Потом уж кровь полилась…

– Что-то ещё запомнилось из их криков?

– Да, один повторил несколько раз, мол, надобно и второе ухо отсечь. Мол, за два уха будет считаться, что двух зэков выловили, мол, начальник чекистский из города будет доволен, а проверить-то никак не проверит. Два уха – значит, два беглых зэка.

– Стоп! – оборвал рассказ Пахана следователь. – Как один из них сказал? Начальник чекистский?

– Что? Какой начальник? Ты чего несёшь, юродивый?! – взметнул брови Харин. – Ничего не попутал?

– Чего тут путать? Такое на всю жизнь запоминается, когда тебя живого кромсают, – глухо обронил Пахан и потрогал ладонью повязку на голове.

– Ладно, после будем разбираться, – произнёс следователь. – Как же тебе удалось выкрутиться? Вырвался-то каким образом? Их трое, ты один.

– Ножичек у меня славный за голенищем был. Когда кровь хлынула, они отпрянули, я и всадил тому, кто ближе был, в ногу выше колена.

– В бедро?

– Да. И бежать. Удивляюсь до сих пор, откуда силы взялись. Разозлился я тогда до бешенства, поди, оттого и силы появились на рывок.

– Так у них ружей-то не было?

– Не заметил, но вслед слышал потом выстрел. По звуку понял, что ружейный. Обрез, наверно, потому как приклада я не заметил, когда меня крутили. Нет, вспомнил. Они скопом меня окружили, а когда навалились резать ухо, я увидел рядом у дерева приставлены два обреза. Винтовочный и ружейный.

– Фантастично, конечно, всё это выглядит, но я тебе верю, – усмехнулся следователь.

После этих воспоминаний Пахан почувствовал головокружение.

– Что-то ему поплохело, – вмешался в разговор Харин. – Белый, как бумага.

– Поплохеет после такого, – поёжил плечами следователь.

– Может, заражение у него? Или с голодухи? Когда ел в последний раз? – спросил Харин, как-то сразу засуетившись нервно.

– В медпункте фельдшер напоила чаем.

– Давай-ка перерыв с ним, – распорядился Харин, обращаясь к следователю. – В лазарет отправьте, пусть врач посмотрит. Может, поставит укол. И накормить его нормально надо.

Следователь недоумённо пожал плечами, но перечить начальству было не в его правилах…

– Чёрт, чёрт, – повторял едва слышно Харин, вернувшись из подвала в свой кабинет. Усевшись в своё кресло, продолжал бормотать: – Понял или нет следователь-то? Ни к чему мне эти подробности сейчас. И Наташка куда-то подевалась! Проститутка она и есть проститутка! Однако сделала ноги! Посылал же человека к ней на квартиру. Соседка уверяет, что видела её на днях с чемоданом в руке…

25

В последнюю таёжную ночь Матвей Прокопьич с ребятами слышали стрельбу. Встревоженные, они почти не спали до утра, а утром намечено выходить из тайги. Санный обоз снаряжён и уехал в заготконтору сутки назад. С ним отправили и тозовки. Только Матвей Прокопьич оставил с собой свою курковку шестнадцатого калибра. С обозом уехали Никифор со своими напарниками и несколько подростков из бригады Глушака.

– Никак война разразилась, дядя Матвей? – испуганно спрашивали бригадира ребята, лёжа на своих нарах и натянув до самых ушей полушубки.

– Может, милиция шугает чужаков? – высказал предположение Евсейка.

– Вполне может быть, – согласился Матвей Прокопьич, а про себя подумал: «Или милиция по своей инициативе проводит операцию, или Никифор всё сделал так, как ему было сказано».

Отправляя обоз в районную заготконтору, Матвей Прокопьич наказал старику, чтобы тот по прибытии обоза в район сообщил в милицию о том, что в тайге скрываются подозрительные чужаки, скорее всего, какой-то беглый криминальный элемент. Словом, чтобы Никифор лично всё обсказал и указал предварительное местонахождение обнаруженной землянки…

А на следующий день случилось чудо. На выходе из тайги, ближе к пополудню, когда до деревни оставалось рукой подать, встретили съехавший с дороги в неглубокий овражек грузовой автомобиль ГАЗ-ММ.

– Смотри-ка, полуторка! – воскликнул Евсейка. – А возле неё, кажись, милиционер!

– Почём знать, что милиционер? – возразил один из ребят.

– Не видишь, что ли, в шинели?

– Кажись, вижу.

– То-то же, – обрадовался Евсейка. – Я прав оказался, дядя Матвей!

– Пойдём-ка расспросим, если, конечно, можно, – оживился Матвей Прокопьич. – Но вы, ребята, тут, в сторонке, меня подождите.

Дорога местами скользкая от припекающего солнца, местами вязкая. В потемневшем насте остаются талые отпечатки следов.

Матвей Прокопьич подошёл к грузовику и сразу узнал в милиционере того водителя, который привозил по осени к нему домой Малькова. Водитель тоже признал старого охотника.

– Торопились ехать. На дороге скользко. Занесло, – стал пояснять ситуацию водитель, в годах уже человек, с морщинистым лицом и седеющими усами. – По южному склону совсем раскисло, забуксовали. Отправил молодёжь в лес за какими-нибудь жердями. Благо топор всегда вожу с собой.

– Можно спросить, какими судьбами здесь? – поинтересовался Матвей Прокопьич.

– Ночью в лесу заваруха была, – сказал он при встрече. – Таёжную банду взяли по наводке одного деда. Случайно, не из ваших?

– Случайно из наших, – полушутя ответил Глушак.

– Так и знал. Милиция ведь в курсе, что в тайге промысловики на сезоне.

– Как удалось быстро вычислить этих?

– Один из наших сотрудников хорошо знает эти места, тоже из охотников.

– Из нашего села?

– Нет, он в райцентре живёт.

– Сколько же было этих басурманов? – поинтересовался Матвей Прокопьич.

– Трое.

– Всех и взяли?

– Ну, как взяли? Положили всех троих. Они убегать и не пытались. Потом выяснилось, что у одного в ноге была серьёзная ножевая рана. Они отстреливались. Два обреза у них было. Один винтовочный, другой гладкоствольный, – уточнил милиционер. – Так что пришлось бить на поражение. Такой имели приказ от начальника НКВД.

– От Кондратюка?

– Нет, другой теперь начальник. Ещё с Нового года. А Кондратюк на фронт ушёл. А я теперь в милиции, видишь, дед? – Водитель указал на милицейскую шинель и шапку со звёздочкой. Перевели. Так получилось.

– А тот, который приезжал в деревню?

– Сержант Мальков?

– Ну да. Если не секрет, конечно.

– Не секрет. Сидит он.

– Как сидит?

– Был арестован и получил срок.

– За что?

– Говорили, что за участие в заговоре. Оказался, мол, троцкистом, – понизив голос, сообщил водитель, оглянувшись по сторонам на одинокие деревья.

– Как так? Где сидит?

– Не знаю. Да и какая теперь разница?

– Как же так? Как же так?

– Ладно, дед, я и так много чего наговорил. Наши вон из лесу показались, чего-то нарубили. Ты нам, дед, подсобишь?

– Конечно, подсоблю, – пообещал Матвей Прокопьич, ошарашенный известием.

– Нам ещё до города добираться. Жмуриков, пока не растаяли, успеть в морг доставить, – махнул водитель рукой на кузов полуторки.

– Здравствуйте! – поздоровались подошедшие к машине милиционеры. Четверо сотрудников. Один из них лейтенант, остальные сержанты. Все молодые по сравнению с водителем. Принесли срубленные и очищенные от веток деревца молодой листвянки.

– Здравия желаю, ребята. – Глушак приставил к виску рукавицу.

– Ну что, Василич, будем выбираться на дорогу? – обратился один из сотрудников к водителю.

– Укладывайте жерди под задние колёса! – скомандовал он и полез в кабину. Чихнув, заурчал мотор. Колёса завертелись, брызгая грязной земляной пеной.

Василич распахнул дверцу кабины и крикнул: – Толкайте! Дружно навалитесь и толкайте!

– Подождите, – сказал милиционерам Матвей Прокопьич и поднялся из овражка на дорогу. – Евсейка, идите сюда!

Ребята дружно кинулись к грузовику.

– С такой подмогой мигом выкарабкаемся, – обрадованно подметил один из сотрудников, подмигнув Глушаку.

Облепив передок полуторки, начали выталкивать её наверх. Василич поддал газу на всю мощь. Цепляясь задними колёсами под уложенные листвянки, грузовик помаленьку стал двигаться задним ходом по склону овражка, пока не выехал на прямую дорогу.

– Спасибо, дед, тебе и вам, пацаны! – шутливо, с улыбкой поблагодарил Василич, высунувшись из фанерной кабины. – Грузимся и поехали, – опять скомандовал своим сослуживцам.

Старший из них – лейтенант – сел в кабину, остальные запрыгнули в кузов. Уселись за бортами, выставив вверх стволами винтовки, которые, видно, там лежали. Полуторка медленно поехала по дороге. Ребята помахали вслед.

– Дядя Матвей, а зачем они приезжали? – спросил Евсейка.

– Изловили-таки они тех чужаков, землянку которых ты видел.

– Поймали?! – обрадовался парень.

– Поймали.

– И сколько их было?

– Водитель Василич сказал, что трое.

– И кто ж они такие?

– Пришлые жулики. Скрывались от властей. По старым золотым приискам шарили, плашки да петли охотничьи разоряли. Никифор говорил, что на его путиках встречал их следы.

– А где они? – удивился Евсейка. – Что-то милиционеры одни возвращаются? Где связанные бандиты?

– Так их на другой машине увезли.

– Две полуторки милиции было?

– Две, – невозмутимо ответил Матвей Прокопьич. – Первая ушла вперёд, а вторая, видели, отстала по дороге.

– Сейчас, поди, бандюганов этих уже допрашивают в городе? – звонко предположил один из ребят.

– Разговор с такими короток: за шиворот да в каталажку, – отозвался Евсейка.

– Будут знать, как по чужим путикам добычу собирать, – добавил другой подросток.

– Дядя Матвей, так у них и оружие было? – допытывался Евсейка, у которого из головы не выходила ночная стрельба.

– Был обрез, – пояснил Матвей Прокопьич, на ходу сочиняя историю с чужаками.

– Хорошо, что никого не поранили.

– По ним хорошенько пальнули, они и про обрез, поди, со страху забыли.

– Поди, сразу в штаны наложили.

– Поглядеть бы на них, кто такие?

– Чего глядеть? Я уже представляю рожи косые-рябые и бородатые.

– Сущие разбойники.

– Ты, брат, книжек начитался?

– Давно не читал. Считай, с осени.

– Ладно вам, пацаны, про них долдонить. Лучше шагу прибавим, маленько уже до дому осталось.

– Надо было попроситься, чтобы на машине-то подвезли.

– Поздно ты спохватился.

– Точно, не догадались вовремя, вот мы дуралеи. Машину помогли вытолкать, попроситься не догадались.

Слушая ребят, Матвей Прокопьич остановился, поправил ремень ружья, котомку за плечами и сказал: – Не спорьте, ребята, милиционеры находятся на специальном задании, поэтому посторонних брать на автотранспорт им запрещено.

Его поддержал Евсейка:

– Кончай болтать, пацаны, и шире шаг!

* * *

Возвращение промысловиков из тайги стало праздником для деревни. Соскучившиеся по сыновьям матери начали пораньше топить бани, доставать из погребов и подполий соленья: огурцы, помидоры, кабачки, квашеную капусту. Варили в чугунках щи и картошку, чтобы вечером после всех колхозных дел кормить ребят. Матрёна загодя, до рассвета, до утренней дойки напекла пирогов с яйцами и жареными груздями. К вечеру принесла Валентине.

– Что вы? Что вы? – замахала та руками.

– Ты, девка, не отказывайся. Это гостинец к приходу Матвея Прокопьича. Потом с Ермолаем отправлю к столу самогоночки. Баню-то, вижу, недавно затопила? Дым из трубы идёт.

– Прибежала в обед с фермы, сделала первую накладку. Прогорело. Сейчас накидала полную печку. Дрова лиственничные сухие. Успеет, поди, прогреться банька?

– Ты перед вечерней дойкой ещё закинь поленьев. Пускай до темноты и топится.

– Тётя Мотя, и вы приходите в баню с дядей Ермолаем. Помоетесь. Потом вместе поужинаем.

– Не откажусь, наверное. Мы бы и свою затопили, но печка сильно прохудилась. Последний раз сильно дымила. Чуть не угорели. Ермолаю всё некогда. Сама видишь, сколько скотникам работы на ферме. А так-то и глина есть, и кирпичи ещё с осени лежат.

– Вот и не надо пока вам своей бани. Можно нашу топить. Дядя Матвей как раз в прошлом году печку переложил. Ещё до войны.

– Ох, девка! Раскололась наша жизнь на «до войны» и на «во время войны», – тяжело вздохнула Матрёна. – Ладно. Оставайся. Бежать надо, бурёнки заждались.

– Мне тоже пора. Телята ждут, – улыбнулась Валентина. Сегодня у неё радостное настроение. Дядя Матвей из тайги возвращается!

26

Майор Акио не особо доверял перебежчикам. Он в деталях помнил историю почти трёхгодичной давности, когда японцы не сразу поверили перебежчику с советской стороны в столь высоком ранге начальника НКВД по Дальнему Востоку. Правда, Люшков выдал японской стороне очень объёмную и ценную информацию о состоянии частей Красной армии, дислоцированных на востоке Советского Союза. Но как было объяснить провалы операций, которые были предложены и разработаны тем же Люшковым? Взять, к примеру, одну из них, связанную с физическим устранением Сталина?

– Этот русский, надо отдать должное, организовал побег заключённых, но не довёл до конца диверсию на железной дороге. Объясняет провал предательством этих же самых людей, которых он освободил из лагеря. Но, самое главное, он, хоть и косвенно, но смешал карты разрабатываемому нами плану по всей северной линии ГУЛАГа. Единственный плюс, что этот побег показал несостоятельность наших с полковником Текамуро ожиданий от данной акции. И это надо признать. При этом трудно сказать, как бы сам полковник поступил сейчас с этим русским.

– Может быть, тогда не имеет смысла возиться с ним, господин майор?

– Поступим более гуманно, хотя моё мнение, что перебежал к нам – перебежит и к другим, остаётся прежним.

– Этого мы не позволим, – успокоил майора один из его подчинённых.

– Как это?

– Акио-сан, разве возможно убежать с объекта номер 731?

– Невозможно, если этого Захара не перевести в подопытные кролики. Я вас правильно понял, господин лейтенант?

– Абсолютно, Акио-сан.

– А пока пусть поработает в управлении отряда. Правда, пока там нет русских, но, думаю, это дело времени. У Захара имеется достаточный опыт работы со спецконтингентом, пусть проявит себя на новом месте.

– Господин майор, почему вы называете его Захаром? Он Марк.

– Мне нравится имя Захар. Чисто русское. Исконно русское имя.

Беседа японских военных в армейском отделе разведки проходила в присутствии самого Тюнина. Он слышал вариации своего имени и производного имени от отчества и не понимал, о чём идёт речь, невольно ощущая ползущую в его сознание потаённую тревогу.

– Господин лейтенант?

– Да, Акио-сан.

– А он не может понимать по-японски?

– Исключено.

Оба японца улыбнулись, и это отозвалось в душе перебежчика с советской стороны в Маньчжурию, неким облегчением…

«Чего же они решили? Что дальше со мной будет?» – пульсировала в голове Тюнина теперь одна-единственная мысль.

Майор Акио помнил указание полковника Текамуро о том, чтобы привлечь к работе со спецконтингентом из числа русских русского помощника. Так вот он, сам в руки и пришёл.

– Ни валнуйся, Захар, фсё будит харасо. Как гаварится, на зивца и зверь бизит, – с улыбкой произнёс Акио, глядя на бледного, измученного перебежчика.

– Я не Захар, я Марк, – попытался возразить Тюнин, но сильно закашлялся. Он чувствовал озноб. Видимо, сказалась простуда.

– Ничево, Захар. Эта для канспирации, – продолжал улыбаться японец. – Тибе нада в бальница лечися…

* * *

В 1939 году диверсанты из отряда № 731 – так называлось секретное подразделение японской армии, создававшее бактериологическое оружие, пытались отравить бактериями тифа пограничную реку Аргунь. Бактерии растворяли в специальном растворе и выливали в канистры, которые затем укладывали в ящики и обкладывали сухим льдом. На обычном пассажирском поезде, идущем из Харбина в Хайлар, ящики были доставлены в нужное место, после чего содержимое канистр было вылито в реку. За эту операцию начальник отряда № 731 генерал Исия получил благодарность командующего 6-й японской армией. В сентябре 1940 года в районе китайского города Нимбо с самолёта было выпущено пять килограммов блох, заражённых чумой, в результате чего вспыхнула эпидемия, унесшая жизни почти ста человек. В ноябре 1941 года на город Чандэ были сброшены заражённые чумой рисовые зёрна.

Всё началось в 1926 году, когда трон Японии занял император Хирохито. Это он выбрал для периода своего правления девиз «Сёва» («Эпоха просвещённого мира»). Хирохито верил в силу науки: «Наука всегда была лучшим другом убийц. Наука может убить тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы людей за весьма короткий промежуток времени». Император знал, о чём говорил: по образованию он был биологом. И считал, что биологическое оружие поможет Японии завоевать мир, а ему, потомку богини Аматерасу, – исполнить своё божественное предназначение и править этим миром. Идеи императора о «научном оружии» нашли поддержку в среде агрессивно настроенных японских военных. Они понимали, что на одном самурайском духе и обычных вооружениях затяжную войну против западных держав не выиграешь. Поэтому по поручению японского военного ведомства в начале 1930-х годов японский полковник и биолог Сиро Исии совершил вояж по бактериологическим лабораториям Италии, Германии, СССР и Франции. В своём итоговом докладе, представленном на рассмотрение высшим военным чинам Японии, он убеждал всех присутствующих, что бактериологическое оружие принесёт огромную пользу Стране восходящего солнца.

«В отличие от артиллерийских снарядов, бактериологическое оружие не способно мгновенно убивать живую силу, зато оно без шума поражает человеческий организм, принося медленную, но мучительную смерть. Производить снаряды необязательно, можно заражать вполне мирные вещи – одежду, косметику, пищевые продукты и напитки, можно распылять бактерии с воздуха. Пусть первая атака не будет массированной – всё равно бактерии будут размножаться и поражать цели», – говорил Исии. Неудивительно, что его «зажигательный» доклад впечатлил руководство японского военного ведомства, и оно выделило средства для создания специального комплекса по разработке бактериологического оружия. На протяжении всего своего существования этот комплекс имел несколько названий, наиболее известное из них – отряд № 731. Он был размещён в 1936 году около деревни Пинфан на территории государства Маньчжоу-Го. Отряд разместили в Китае, а не в Японии по нескольким причинам. Во-первых, при дислокации его на территории метрополии очень сложно было соблюсти режим секретности. Во-вторых, в случае утечки материалов пострадало бы китайское население, а не японское.

* * *

Знала или нет Москва об этих тайных разработках? В условиях строжайшей со стороны секретности скупая информация о чудовищных замыслах японских «биологов» просачивалась. В разведуправлении Красной армии приступили к разработке спецоперации для получения неопровержимых доказательств того, что Япония готовится к биологической войне, контрразведка НКВД приступила к разработке спецоперации против чудовищных замыслов японских «биологов», но наступившее утро 22 июня отодвинуло эти планы на неопределённый срок. И только через долгих три с лишним года органам Смерш удалось захватить материалы и сотрудников спецотряда № 731 Квантунской армии, который разрабатывал бактериологическое оружие для его применения против Советского Союза. Это во многом потом позволило сформировать доказательную базу для военного трибунала над японскими преступниками, который состоялся в Хабаровске в конце 1949 года.

27

…В момент мятежа Николай Мальков оказался в сложной ситуации. Единственным стало решение идти вместе со всеми, мало ли каких дров могли наломать восставшие. А так имелась надежда, что он – бывший чекист, хотя существует расхожее мнение, что бывших не бывает, – сможет как-то предостеречь от противоправных действий опьянённую воздухом свободы толпу. Как выяснилось позже, Марк Тюнин оказался человеком малоуправляемым и рефлексорным. Трудно было со стороны предполагать о шагах и поступках этого человека. Что у него происходило в голове, какие тараканы бегали?..

…Встреча с другом детства и юности оказалась абсолютно неожиданной как для одного, так и для другого. Никогда бы, скажи им раньше, не поверили бы, что увидятся после большого перерыва в столь необычных обстоятельствах.

– Как же так, Колян? Как же так? – взяв за плечи, тормошил Малькова его друг.

– Что больше интересует, товарищ младший лейтенант, как в зэки угодил или как бежал? – освобождаясь от дружеских рук, спросил Мальков.

– Неважно уже теперь, – ответил тот. – Что случилось, то случилось. Теперь важно, как из всего этого выходить?

– Зря ты, Ваня, приехал. Не следовало бы тебе самому ввязываться.

– На возможные последствия намекаешь? Знаю.

– Тогда зачем?

– Что же мне тебя одного теперь на произвол судьбы бросить?

– Похоже, мне терять уже нечего, но тебе-то зачем из-за меня на дно идти? А, Ваня? Зачем нам обоим тонуть? Так нечестно. Вспомни, через что мы прошли! Хотя бы один должен выплыть. Выплыть и прожить большую и счастливую жизнь…

– Э, Колян, да ты совсем раскис, что ли? И с жизнью, вижу, решил начинать уже прощаться? Рано, брат, совсем ведь рано… Ещё не подоспело время. В общем, надо выплывать, если ты про это. Надо выплывать обоим. Кстати, помнишь, купались летом на интернатовских озёрах? Забыл, что ли? Сколько нам было? Лет по двенадцать-тринадцать? Один из пацанов младших тонуть начал. Кажется, ногу ему свело судорогой. Помнишь? Мы с тобой кинулись спасать? Ты же сам тогда крикнул, выплывать – так вместе. Вытащили пацана, помнишь?

– Как забудешь такое? – оживился Николай.

– Ну, так и сейчас тот самый случай, правда, в ином смысле. Так ведь? Так?

– Ну, допустим.

– Ладно, не до лирики сейчас.

– Не до лирики, – согласился Николай. – Что предлагаешь, Ваня?

– Так или иначе должен доставить вас обоих в следственный изолятор, но тебе нужно выстроить оборону, чётко знать о том, о чём придётся говорить на следствии. Ты понимаешь, что оно неизбежно. Вы сами с этим вот человеком пришли и сдались властям. Значит, за вами преступлений нет. Так? Руки ведь не в крови? Если пришли, значит, у вас какой-то козырь? Так?

– Есть такой.

– В чём он?

– Мы предотвратили диверсию на железной дороге.

– На Транссибирской магистрали?

– Да.

– С этого момента давай поподробнее, – попросил Иван. Он глянул на часы и заметил: – Время пока терпит. Давай рассказывай. И пускай твой напарник тоже присоединяется…

* * *

Сообщение о том, что из Москвы едет представитель куратора, не давало покоя Харину ни днём, ни ночью. Сонная супруга ворчала. Он натягивал на голову одеяло и лежал с закрытыми глазами, тщетно пытаясь заснуть, но сон не шёл, а шли воспоминания былой службы под началом Генриха Люшкова. Земля слухами полнится, поэтому Харин знал, что дела многих репрессированных в ту довоенную пору чекистов пересмотрены, многие выпущены из тюрем и находятся в действующей армии. Но самым неприятным, если не сказать, убийственным для него стало два известия, полученные почти одновременно. Первое. Репрессированный его стараниями несколько месяцев назад сержант госбезопасности Мальков оказался в том самом лагере, с которым связан массовый побег зэков. И этот самый Мальков не допустил диверсии на Транссибирской магистрали. Второе. В особый отдел НКВД пришла шифрограмма с вопросом о том, на какой должности в данное время находится опять же этот самый Мальков. А тот находится в СИЗО армейской контрразведки. Почему там, Харин не успел выяснить. Если этим сержантом заинтересовались в Москве, тогда чёрт с ним, он готов поручиться за бывшего помощника своего предшественника и признать ошибочность и порочность всех обвинений, выдвинутых против Малькова, и свою личную вину во всём этом…

…К этому времени почти все беглецы лесопункта пойманы или ранены и ликвидированы при задержании. Лишь несколько человек находятся неизвестно где. Среди них Марк Захарович Тюнин – организатор, идейный вдохновитель или просто зачинщик, таивший до поры до времени обиду на советскую власть. Хотя, казалось бы, наоборот, должен был благодарить её за то, что его из бывших заключённых перевели начальником лесопункта, оказав высокое доверие.

Задержанные Пахан и Очкарик находились в изоляторе временного содержания, только в разных камерах.

– Я смею ходатайствовать, чтобы Николая оправдали. Я за него просто молю, а со мной можете поступать как угодно. Хоть назад, в лагерь, хоть к стенке. Я готов. Я, как говорится, созрел морально для любого исхода, – собравшись с духом, заявил Костя следователю.

В ответ услышал:

– С Мальковым особый разговор, а с вами и вашим одноухим подельником будем разбираться.

– Каким одноухим подельником? – страшно удивился Костя.

– Здесь вопросы задаю я, – урезонил его следователь…

В тот же вечер оба солагерника оказались в одной общей камере.

– Пахан? – изумился Костя.

– Очкарик? – молвил тот и прижал палец к губам: – Т-сс. Не называй меня так.

– А-а, – понимающе закивал Костя. – А мы думали, что и тебя уж волки давно загрызли.

– С кем думали?

– С Марком Захарычем.

– Где он?

– Не знаю.

– Видишь, как вышло? – Пахан показал на забинтованную голову.

– Рассказывай, – ответил Костя, присаживаясь на нары рядом с сотоварищем по несчастью.

– Сперва ты.

– Долго придётся слушать.

– Ничего. До этапа времени хватит…

* * *

Разговор Николая Малькова с московским куратором состоялся с глазу на глаз в кабинете начальника областного управления. Два часа назад капитан госбезопасности Харин был временно отстранён от обязанностей начальника областного управления НКВД, передав дела одному из своих заместителей.

– Противостояние СССР и Японии на востоке страны, к сожалению, продолжается, но войны на два фронта нам удалось избежать. Это главное. Теперь поговорим о вас, товарищ сержант государственной безопасности. Да-да, служба для вас продолжается. Знаю, что вы тоже рвались на фронт сражаться с фашистами.

– Так точно.

– Но на востоке пока дел ещё предостаточно. Так что непременно повоюете. – Куратор сделал паузу. – Бойцом невидимого фронта. Да и майор госбезопасности Кондратюк того же мнения.

– Кто?! – радостно воскликнул Мальков. – Исай Исаевич? Он жив?!!

– Ждите дальнейших указаний.

– Спасибо, товарищ старший майор государственной безопасности! Спасибо!

– Не за что. Удачи вам, товарищ Мальков…

Вместо эпилога

Некоторые схроны, что находились в очень глухих местах, так и остались нетронутыми. Посылать туда людей, которых и так не хватало, в ту пору не хотели. И со временем про эти склады забыли. После того как стало известно, что Япония не собирается нападать, тайные закладки оказались ненужными. Многие из них не успели в полной мере загрузить. Продовольствие было зарезервировано, но находилось на складах, а из части тех, что были укомплектованы полностью, всё завезённое добро вернули назад…