По окончании училища Галю Анисимову распределили в совхоз «Светлый путь». Район был глухоманным, и никто в него особо не рвался. Если сказать честно, то из города вообще никто не хотел уезжать: три девочки вышли замуж, еще трое куда-то пристроились, а одна так совсем поступила не по-комсомольски, взявшись торговать квасом. И как раз все они были из колхозов (те, кто устроился), а Галя – из города, но именно Галя проявила сознательность. Это ведь очень важно, что человек имеет, а чего – не имеет; так вот, Галя имела жилплощадь, комсомольский билет и две общие тетради: в одну она переписывала любимые стихи, в другую – важные мысли, и первой была записана такая: «ЧЕЛОВЕК – ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО». И поэтому Галя, проплакав ночь с мамой, утром получила документы и направление воспитательницей младших классов. Так ей и написали, потому что кончила она училище дошкольного воспитания, но детских садов в совхозе не было, а учителей не хватало, вот ей и написали в путевке такое хитрое назначение, что вроде она воспитатель, но вроде и учитель, и это Гале очень понравилось. И отцу понравилось:

– Молодец, дочка, так держать! Назад не вертанешь?

– Ни за что!

– Ну, давай на полный ход.

От станции до центральной усадьбы совхоза ходил автобус, и Галя отметила интересную деталь, что расписание его было согласовано с прибытием поездов. Такая забота о приезжающих ей очень понравилась, всякие страхи рассеялись, и Галя прибыла к месту первой в своей жизни работы в состоянии улыбчивом. И сразу пошла к самому директору, потому что считала, что он тут всему голова. Перед директорским кабинетом сидело много народа, но Галя показала чемодан, и ее пропустили без очереди.

– Здравствуйте. Я – Анисимова.

Директор оказался на директора не похожим: был худ и очкаст. Молча выслушал, покрутил головой:

– Неужто добровольно?

– Я – комсомолка, – с достоинством сказала она.

– Ну, дуй тогда прямиком в школу, там сейчас энтузиазм требуется.

В школе шел ремонт своими силами: белили, красили, клеили, чистили, мыли, и всем руководила директриса Антонина Кондратьевна. Кроме нее в учительской бригаде трудились историчка Анна Петровна, литераторша Прасковья Ивановна, математичка Зоя Леонтьевна и физкультурница Алла. Галю встретили как родную: расспросили, накормили, устроили в комнате вместе с Аллой в пятиэтажном доме и дали день на ознакомление. Галя оттащила вещи, распаковалась и пошла погулять по поселку. А в центре оказался магазин, в котором без всякой очереди, толкотни и знакомств продавались замечательные и сравнительно не очень дорогие сапожки. И Галя так была потрясена первым днем, что вечером написала маме восторженное письмо: «Мамочка, это прямо праздник!»

– Мамочке, значит, строчишь, – отметила Алла, заглянув через плечо. – А парня нет у тебя?

– Никого у меня нет, – с вызовом сказала Галя, но слегка покраснела.

– Значит, одна будешь по вечерам гулять, – вздохнула Алла. – По средам и пятницам с семи до одиннадцати.

– А почему такая точность?

– А потому, что ко мне исключительно точно приходит один человек.

– Ну и пусть приходит, а я в уголке почитаю.

– А потому, что он – женатый, – тем же очень противным тоном продолжала Алла, будто и не слышала о Галином намерении скромно почитать в уголке.

– Как ты можешь? – тихо спросила Галя. – Нет, как ты можешь, Алла? Ты же подрываешь семью, подрываешь нашу мораль, и вообще… И вообще, где твое человеческое и женское достоинство?

– Ты психичка? И откуда ты взялась такая? Да холостые либо в армии, либо на стройках, а кто тут задержался, тот давно уж себе присмотрел кого-либо. А мне двадцать шесть, поняла? Вот и будешь гулять по средам и пятницам!

Выпалив, Алла вдруг разревелась, хотя ростом и тренированной фигурой совсем не подходила для этого. Ревела громко и горько, и жалостливая Галя тут же кинулась поить ее валерьянкой, уверяя, что непременно будет гулять по средам и пятницам. Потом и сама заплакала, и они славно поревели в четыре глаза и подружились.

– Знаешь, Аллочка, мне мама всегда говорила: «Не имей, Галя, сто рублей, а имей сто друзей». Вот съедутся учителя, будем у нас собираться, проводить диспуты, обсуждать книги любимых авторов.

– Директорша тебе пообсуждает, – усмехнулась Алла. – Знаешь, как ее в совхозе зовут? Царь-Кондратьевна. Как скажет, так и будет, и никаких тебе диспутов.

На другое утро они вместе побежали в школу, и Галя сразу включилась в работу, с некоторой опаской поглядывая на «царя». Но Антонина Кондратьевна не просто всем указывала да приказывала, а сама бралась за самую тяжелую работу, первой приходила и последней уходила, и все ее слушались исключительно из уважения. Конечно же Алла сгущала краски, никакая Кондратьевна не царь, а буквально главная рабочая лошадь. Это Галя поняла быстро, перестала бояться и даже начала петь. Она очень любила комсомольские песни, и голос у нее был как будто специально создан для таких песен. Да и сама Алла, между прочим, ни капельки «царя» не боялась, а приставала больше всех, требуя денег на спортинвентарь.

– Ну не дает совхоз, Алла, не дает, – вздыхала Антонина Кондратьевна. – Вот уберутся…

– А вы потребуйте, – наседала Алла. – Стукните кулаком по столу, покричите на директора.

– Ну ладно, ну потом, ну докрасим…

Потом наступила среда, и Алла выставила Галю ровнехонько в половине седьмого. Вечер был теплым, Галя немного погуляла, а когда стемнело, пошла в кино. Смотрела что-то про разведчиков, фильм кончился в двенадцатом часу, и она побежала домой. Алла лежала в постели, глядела в потолок и улыбалась.

– Уже спишь? – спросила Галя.

– Еще сплю.

– Как так – еще? Он… Ну, то есть… Не пришел, значит?

– Нет, ты все-таки психичка, – рассмеялась Алла. – Потому и сплю, что пришел.

Галя перестала расспрашивать и стала краснеть, потому что кое-что сообразила. Для нее любовь еще упрямо ассоциировалась со вздохами на скамейке, поскольку в этом важном вопросе не имелось решительно никакого опыта. Она быстренько разделась, юркнула под одеяло, сказала: «Спокойной ночи!» – отвернулась к стенке и долго еще краснела.

– Спокойной ночи, малыши! – громко сказала Алла, когда Галя еще продолжала краснеть, но уже начала засыпать. – Ох, и посплю же я сегодня!

Она и вправду спала как убитая, а Галя вздыхала, ворочалась и думала. И чем больше думала, тем больше убеждалась, что обязана вмешаться. Что ее соседка по комнате, товарищ по комсомолу и работе в школе обманывает неизвестную женщину, обрекая ее на горе, а семью на распад. Но с Аллой говорить было бесполезно (Галя с трудом, но допускала, что физкультурница влюбилась), и, движимая благородным беспокойством, Галя решила познакомиться с «ним» и спокойно, по-товарищески все ему объяснить, что это нехорошо и что пусть уж он лучше все откровенно расскажет жене и разведется, хотя развод – явление исключительное. Ну и еще обязательно про честь и достоинство женщины, имеющей абсолютно равные права. В пятницу Алла опять выставила ее, но Галя на сей раз в кино не пошла, а, нагулявшись, стала кружить возле дома и действительно около одиннадцати заметила мужчину, вышмыгнувшего из их подъезда. Но она не рассчитала, оказалась сзади, а он шагал широко, и настичь его не удалось. Но разведка прошла удачно, и Галя ждала следующей среды со все возрастающим охотничьим азартом.

А жизнь шла своим чередом. Ремонтировали, белили, красили, уставали, ворчали, но – делали, и, как всегда, неугомонная Царь-Кондратьевна делала больше всех, ворочала больше всех, уставала больше всех, но никогда ни на что не жаловалась. И Галя в нее непременно бы влюбилась, если бы не эта история с разрушением семьи. Сначала следовало навести порядок, и это Галя ощущала как свой личный долг. И в очередную среду, промокнув под дождем и продрогнув под ветром, перехватила подлеца-двоелюба, ринулась навстречу да так с открытым ртом и окаменела. А он обошел ее и поспешно затрусил дальше, пригнувшись и подняв воротник. А Галя со всех ног бросилась в дом. Влетела в комнату, где опять тихо и расслабленно блаженствовала в теплой постели Алла, и выпалила:

– Да он же… Он же старый! Ему же лет сорок!

– Он – мужчина, – странным тоном сказала Алла и так потянулась всем своим физкультурным телом, что Галю сразу же бросило в маков цвет.

Ей стало так стыдно и от слова «мужчина», и от того, как потянулась тугая физкультурница, что она разревелась. Ревела в голос, всхлипывала и кричала:

– Стыдно, стыдно! Да у него дочка, наверно, старше меня! Как ты можешь, где твоя девичья гордость, где твое женское достоинство! Нет, или ты немедленно порвешь с этим ужасным стариком, или я пойду к его жене. Или… или напишу в «Комсомолку»!

– Или получишь, – сказала Алла. – Спать, зануда!

И Галя тотчас же легла в постель, давясь слезами и тихонечко всхлипывая, потому что испугалась. То ли глаза у Аллы сверкнули, то ли кулак она сжала, то ли голос был обещающим, а только Галя затихла, как мышка. Долго жалобно вздыхала, думала, как же ей теперь бороться, а потом уснула. А слезы катились по спящему лицу.

Проснувшись, она сразу поняла, что с этого дня началась война: Алла ушла на работу одна. Огорченная Галя выпила чаю и побежала в школу, но в почтовом ящике обнаружила перевод. И сразу заулыбалась, подумав, какая у нее заботливая мама и как это она умудрилась изыскать эти сто рублей.

– По двадцать пять выдам, – сонно сказала девушка на почте. – Все равно других нет.

– Конечно, конечно! – обрадовалась Галя.

Ей очень нравились четвертные, потому что она никогда не держала их в руках. Впрочем, полусотенные и сотенные она тоже не держала, но считала, что все следует познавать постепенно. И, получив четыре двадцатипятирублевки, старательно уложила их в маленький кармашек сумки и даже застегнула кармашек на булавку. И так волновалась, что забыла листок почтового перевода в окошке почты. А там мама сообщала, что очень за нее рада и что посылает деньги на сапожки, которых у Гали никогда в жизни еще не было.

В школе все работали, но объяснять ничего не пришлось, потому что не явилась сама Антонина Кондратьевна. Галя швырнула сумку, надела рабочий халатик и начала помогать. А вскоре пришла и сама Царь-Кондратьевна и с порога закричала:

– Не так, не так, мыть сперва надо! Господи, да подождите, я покажу!

Забежала в комнату, переоделась, схватилась работать – только поспевай. И все схватились: Галю три раза к питьевому бачку за водой посылали. Все исправили, заново отмыли, а пока сохло, сошлись в чистой комнате передохнуть.

– И как это я про купорос забыла, – сокрушалась историчка.

– Хорошо, я вовремя поспела, – улыбнулась директриса. – Кручусь по кабинетам, а сердце не на месте. Ну да ладно, главное – выдали нам обещанное. Покупай, Алла, свои футболы.

Полезла в свою огромную сумку и – замерла. И улыбка вдруг с лица сошла, руки судорожно закопошились, все в сумке переворачивая. Потом Антонина Кондратьевна руки вытащила, оглядела всех суровым взглядом и сказала:

– Анну Петровну, как профорга, прошу остаться. Остальным выйти.

– А что случилось? – спросила Алла, которой только что пообещали долгожданные футболы.

– Я сказала, выйти! Буду вызывать, когда сочту нужным.

Все, толкаясь, вышли, и Галя подумала, что никогда еще не видела директрису такой сердитой. Алла шепталась с математичкой и литераторшей. Галю в разговор не включали, она выбралась во двор и села на скамейку. Ветра не было, солнышко грело вовсю: Галя сладко жмурилась и подставляла ноги, чтоб загорели. А потом Алла крикнула, что велено; Галя вошла вместе со всеми, но была разморенная и очень ласковая, а тут сразу спросили, сколько у нее при себе денег. Она растерялась, забыла про перевод и сказала:

– У меня с собой семнадцать рублей до получки.

Это она успела подумать, что, может, кто-нибудь остро нуждается, хотела по-товарищески помочь, но предупредила, что «до получки».

– Это твоя сумка? – спросила суровая Царь-Кондратьевна. – Вытряси из нее все на стол.

Галя послушно раскрыла сумочку, перевернула ее и встряхнула. И первыми вылетели сто рублей четырьмя двадцатипятирублевками. Галя очень удивилась: она хорошо помнила, что положила деньги в маленький кармашек и застегнула на булавку. И сказала:

– А почему они вывалились? Ведь я их спрятала.

– Ах, она спрятала! – громко объявила Анна Петровна. – Прошу всех запомнить: она созналась, что прятала.

– Вот твои деньги, Алла, – вздохнула директриса. – На футболы и баскетболы.

И брезгливо, двумя пальцами взяла четвертные и протянула их Алле. А потом повернулась к Гале всем телом и молча стала на нее глядеть. Остальные тоже на нее глядели, и Галя, еще ничего не успев сообразить, покраснела и заплакала.

– Еще стыд есть, – вздохнула литераторша.

– Ну, Анисимова, – сказала Царь-Кондратьевна. – Что будем делать, Анисимова?

– Это мои деньги, – размазывая слезы, сказала Галя. – Мне мама прислала.

– Врет, – сказала Алла. – Похвасталась бы, если бы прислали. Или ты такая богачка, что для тебя сто рублей – тьфу, да? А еще морали мне читала!

– Эти сто рублей я сегодня получила в совхозной кассе, – с похоронной торжественностью сказала Антонина Кондратьевна. – У меня есть свидетель – кассир, который выдал мне четыре купюры. Вот эти самые. А у тебя есть свидетели, Анисимова?

– Мама, – начала Галя, со страху забыв про сонную девчонку на почте, про перевод и собственную расписку на нем. – Мама мне…

– Значит, ты – воровка, – убежденно сказала историчка Анна Петровна. – Вот, товарищи, какое пополнение получил наш коллектив, полюбуйтесь.

– Нет! – отчаянно закричала Галя. – Нет же, нет, нет!..

– Стыдится, – вздохнула литераторша Прасковья Ивановна. – Не все еще потеряно.

– Ну в этом милиция лучше нас разберется, – сказала директриса. – Алла, сходи за участковым.

– Нет! Я умоляю! Я прошу, прошу, прошу! – Галя упала на колени, захлебываясь слезами. – Прошу!..

Интуитивно она чувствовала, что утверждать, будто это ее деньги, сейчас не только бессмысленно, но и опасно: все были твердо убеждены, что она украла эту несчастную сотню. Любое ее упорство еще больше обозлило бы их, и тогда они могли натворить ужасные вещи: потребовать, чтобы ее арестовали, уволили из школы, исключили бы из комсомола, с позором отдали бы под суд. И она только просила и плакала, плакала и просила, и они добрели на глазах.

– Нет, не все еще потеряно.

– Да, она очень искренна.

– Что вы хотите – девчонка. Взяла по глупости, как ребенок игрушку.

– Страдает.

– Можно взять на поруки. Как вы считаете?

– Тишина! – Антонина Кондратьевна постучала по столу. – Выбирай, Анисимова, какой суд тебя устраивает: народный или наш, товарищеский.

– Ва-ваш, – захлебываясь в слезах, проговорила Галя.

– Как, товарищи, поступим? – обратилась к педагогам директриса. – Перед нами – факт хищения общественных денег, однако признание было добровольным.

– Учесть, – сказала математичка Зоя Леонтьевна.

– Простить, – вздохнула литераторша Прасковья Ивановна.

– Наказать, чтоб запомнила, – предложила историчка Анна Петровна.

– Алла, выведи подсудимую в коридор, – распорядилась Царь-Кондратьевна.

Дрожащая Галя и тихо торжествующая Алла вышли. Алла закрыла дверь комнаты, где совещались старшие, и яростно потрясла перед покрасневшим Галиным носом очень крепким кулачком.

– У, зануда! Моя бы воля – сдала бы в милицию, и пусть она сажает в тюрьму.

– Не надо, – всхлипывала преступница. – Что угодно, только не в милицию.

Совещание закончилось быстро, поскольку не возникло ни прений, ни сомнений. Антонина Кондратьевна велела войти и запереть дверь на крючок. Галя, робко всхлипывая, осталась у порога, глядя, как математичка и историчка деловито очищают длинный канцелярский стол. Когда все было готово, директриса коротко пояснила, сколь безнравственно воровство, а в заключение сказала:

– По закону тебя следовало бы направить в исправительную колонию. Однако учитывая твое прилежание, молодость и, главное, то, что ты сразу же созналась в преступлении, мы сочли возможным ограничиться домашним наказанием. Ты согласна на домашнее наказание, Анисимова?

– С-согласна…

– Тогда ложись на стол и подними халат. Каждая нанесет тебе десять ударов деревянной линейкой.

– Плашмя, – уточнила историчка. – Это символическое наказание.

А потом все пошли работать, и работали очень дружно, а под конец даже запели, и Галя несмело подпевала. Все оказалось сразу же забытым, и хотя Гале до слез было жалко мамины сто рублей, она считала, что поступила правильно. «Ну что же делать, раз так вышло, – думала она, старательно помогая всем, кто просил и кто не просил. – Зато меня все теперь жалеют, а потом и полюбят. А гордячек никогда не любят ни в одном коллективе. И все уже кончилось, все страхи позади…»

Страхи и вправду были позади, но все кончилось совсем не так, как представлялось Гале, и об истинном конце знала одна Антонина Кондратьевна. Вечером того же дня, снимая перед сном увесистые потайные доспехи, в глубокой чаше лифа она обнаружила промокшие от пота сто рублей. Четыре купюры по двадцать пять.

– Господи, когда же это я их туда засунула? – обалдело сказала она, рыхло опускаясь на заскрипевшую кровать.

– Ты меня? – крикнул из другой комнаты муж.

– Нет, нет, это я так!

Антонина Кондратьевна не спала до рассвета. Вздыхала, ворочалась, мешая спать мужу. Ее глодала одна мысль: когда же она сунула эти несчастные деньги в свой объемистый бюстгальтер? Это представлялось самым главным: казалось, что стоит вспомнить, когда же она, аккуратно сложив пополам, заправляла купюры за вырез платья, как все остальное осветится каким-то особым светом. Но она так и не смогла ничего припомнить. Ну, решительно ничего, вот кошмар!

К утру она кое-как успокоилась и поняла, что ни одна живая душа не должна знать об этом деле: авторитет директора школы диктовал лишь одно решение. И как только она приняла его, так тут же подумала, что соврет мужу насчет премии и купит лично себе люстру с блестящими звонкими подвесками.

Галя имела все основания считать себя прозорливой, ибо сама директриса, сама Царь-Кондратьевна очень ее полюбила. Строго-настрого запретила говорить о товарищеском суде («Кто проболтается, выгоню! Ты слышала, Алла?»), поддерживала советами, опекала и угощала сладеньким и даже один раз пригласила к себе отметить приобретение очень красивой люстры. А когда начался учебный год, помогла составить план занятий и лично присутствовала на ее первом уроке.

Только вот сапожек Галя так и не купила и зиму пробегала в туфлях. До школы еще ничего, а по средам и пятницам, прямо скажем, трудновато. Надо большую выдержку иметь, силу воли и характер. И Галя очень гордилась собой.