Худые песни соловью в когтях у кошки.

Поклонники Николая все время ссылаются на авторитет Церкви. Доходит до того, что если ты не почитаешь Романовых святыми, то ты и не православный. Таких упреков бояться не стоит, на них один ответ: не вы крестили, не вам и отлучать. Слишком много у нас таких, кто пытается объявить свои личные взгляды единственно православными, а тех, кто думает иначе, предать анафеме.

А вы думали – как появляются секты?

Но Церковь – она-то как относится к русской монархии? Вопрос этот несколько сложнее, чем кажется на первый взгляд.

На первый взгляд все ясно: конечно же, она за царя. Церковь считает монархию Богоустановленным, самым справедливым строем. А откуда, простите, такое впечатление? Ведь современная Церковь не формулировала своего отношения к данному вопросу. Отдельные священники могут говорить все, что им угодно, – но они выражают только свою позицию. Они могут даже ссылаться на Церковь – но сие не значит, что Церковь им это позволяла. РПЦ выразила свое отношение к Николаю и его семье, канонизировав их как страстотерпцев – то есть христиан, жестоко убитых не за веру, а по другим причинам. И это все. Сие совершенно не значит, что каждый православный человек обязан со священным трепетом относиться к царю и всему, что он делал. Тем более после отречения, став гражданином Романовым, он не делал вообще ничего.

А возникает это впечатление из пиара: старательно растиражированных частных мнений некоторых священников, а в основном из потока так называемой «православной» литературы, запущенного в обращение в «перестройку». Восторженные неофиты глотали все, не жуя: если на обложке крест или икона – значит, издание (или там сайт) православное. Что внутри издания вещают и как это вещаемое соотносится с христианством вообще и с православием в частности – да кто проверял-то? А если начать проверять и обличать, то авторы первые же поднимут крик о поповском беспределе, о том, что священноначалие продалось (экуменистам, масонам, либералам, мамоне – нужное подчеркнуть). И снова они в выигрыше, ибо пострадали «за чистоту веры».

И вот вопрос: кто руководил пиаром в перестройку и в чьих интересах? Вспомнили? Так что этот мутный поток можно в расчет не принимать, каким бы он ни был шумным и самоуверенным. Кто рвался в Россию на его волне и чего хотел – о том мы еще поговорим. Но позже.

Итак: нынешняя Церковь по интересующему нас вопросу молчит. А как сто лет назад церковные круги формулировали свое отношение к монархии?

«Веруем, что боговенчанный наш царь есть отображение на земле божественного провидения… Царство самодержавное на земле есть снимок едино-властительства Божия».

…

«Образ царя земного в нашем государстве взят с образа царя небесного, так что кто противится власти царской и власти начальников, от него поставленных, тот противится Божию установлению».

…

«Царское самодержавие должно сохраниться в полной неприкосновенности и неограниченности».

…

«Кто осмелится говорить об ограничении его (самодержавия), тот наш враг и изменник».

Это цитаты из церковных изданий начала XX века. Именно там кормятся идеологи современного монархизма, выдавая сии статейки за мнение Вселенской церкви со времен апостолов. А что – ведь написано же черным по белому! И крест на обложке!

Но почему-то, едва прогремела Февральская революция, как Церковь заговорила совсем по-другому. В первую очередь иерархи, потому что, читая тогдашние документы, мы то и дело натыкаемся на требования «принять меры» к тем священникам, которые продолжают молиться за царя и в проповедях защищать монархию. А вот священноначалие поддержало Февраль сразу и полностью. Один-единственный архиерей осудил революцию – это епископ Екатеринбургский и Ирбитский Серафим (Голубятников). 2 марта 1917 г. он произнес проповедь, в которой заявил: «Кучка бунтарей окаянных обнаглела до того, что осмелилась посягнуть на священные права помазанника Божьего, нашего царя-батюшку», и призвал паству «умереть за царя». Но проповедовал он недолго: уже 10 мая 1917 года епархиальный съезд духовенства постановил изгнать епископа из епархии – случай беспрецедентный.

Серафим был один такой. Гамма чувств прочих иерархов варьируется от восторженной до философской: была, мол, такая власть, а теперь стала другая власть, это нормально, дело житейское.

Типичным примером такого осмысления ситуации можно назвать проповедь экзарха Грузии, архиепископа Карталинского и Кахетинского Платона 8 марта 1917 года:

«Триста лет назад русский народ вручил свое самодержавие Михаилу Федоровичу Романову под сенью одной из костромских обителей. Теперь он, почувствовав и сознав свою политическую и гражданскую зрелость, выразил желание взять самодержавие назад, а Царь исполнил это желание»[204].

Ему вторит епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский), который 10 марта 1917 года в обращении к народу говорил:

«Император Николай II, давший при своем священном миропомазании обет перед Господом блюсти благо народное, снял с себя обет отречением от престола и от верховной власти. Величайший долг устроения государственной жизни приняли на себя народные избранники из государственной Думы. Они составили временное правительство, которое ныне заменило собою царскую власть. Так, своим отречением от престола император Николай II не только себя освободил, но и нас освободил от присяги ему. Наш долг повиновения за совесть мы должны поэтому перенести на всецело на новое Временное Правительство»[205].

В данных высказываниях присутствует изрядная доля лукавства, потому что данный царь такое желание так просто бы не исполнил (о чем мы еще поговорим). Но важно, что это не «центристские» взгляды, это крайне правый фланг. Справа от Платона и Сильвестра – пустыня с одинокой фигурой о. Серафима в качестве вопиющего в ней.

Большинство иерархов вообще уходили от осмысления ситуации, сосредоточившись на злободневном: как вести себя пастве при новой власти? Соблюдать спокойствие. Всемерно помогать новому правительству в ведении войны. Повиноваться «властям земным», как велит Священное Писание.

Но было и меньшинство. И высказывалось это меньшинство куда круче.

Из проповеди епископа Костромского и Галичского Евгения (Бережкова). 10 марта 1917 года

«Величие и мощь народного духа проявились удивительным образом: только плечом повел русский богатырь, и пали вековые оковы. Исчезли все препятствия, стеснявшие его шествие по пути к свободе, солнце которой ныне во всем блеске засияло на святой Руси»[206].

…

Из послания к пастве викария Полоцкой епархии епископа Двинского Пантелеймона (Рожновского). 16 мая 1917 года

«Враги православия стараются убедить, будто старые порядки и старая власть были благоприятны для Церкви и духовенства. Но это неверно, они никогда не были благоприятны. Старое правительство в упоении своей властью не считалось ни с постановлениями святых отцов, ни с епископской благодатью, а грубо господствовало над высшим духовенством, обращая Церковь в служанку для своего возвеличивания и тщеславия. С этой целью старая власть не допускала, чтобы епископы Православной Церкви собирались бы для свободного управления делами Церкви. Со стороны могло показаться, что у епископов полнота власти, что они всё могут, а на самом деле им представлялась одна только видимость в церковном управлении. Все дела церковные решались светскими чиновниками, иногда маловерующими или даже просто еретиками, которые глумились над архиереями. Грех против церкви есть самый главный грех старой власти, и пожалуй, он больше всего и привёл прежнее правительство к погибели, а теперь продолжает быть причиной многих настоящих и грядущих бедствий»[207].

Быстро же они перестроились! Так считают многие из тех, кому в руки попадали эти документы. Так могли бы посчитать и мы, перечитав цитаты из начала главы. Но почему-то те же иерархи совершенно не пожелали перестраиваться, когда к власти пришли большевики. Одни ушли с белыми, другие стали священномучениками. Что-то здесь не то…

Русская церковь – она ведь гораздо старше русской монархии. На своем веку она видела и княжескую вольницу, и Новгородскую республику, и смуту 1612 года, которую преодолевали, вообще не имея высших властей. А если прибавить сюда еще и Византию с время от времени вспыхивавшими жестокими конфликтами между Церковью и императорами… В память одной из таких схваток один из самых важных периодов церковного года – первая неделя Великого поста – названа неделей Торжества православия. Торжества над императорами-еретиками, заметьте…

Дело было так. На дворе VIII век – по Руси еще язычники вокруг идолов скачут. А в Византии появилась ересь совершенно нового типа – открыто исходящая от императора и поставившая себе на службу весь государственный аппарат Византийской империи.

Та мысль, что изображение есть идол и его почитание – нарушение второй заповеди Моисея: «Не сотвори себе кумира», возникла вместе с Церковью. Ведь христианская церковь вышла из иудаизма, а у иудеев изображения людей и животных строго запрещены. Вопрос этот был спорным все время, но в целом сторонники икон постепенно побеждали. Уже в середине III века христианские церкви расписывались библейскими сценами, а в IV веке большинство храмов украшаются фресками, картинами на библейские темы, изображениями Христа, Богоматери и святых. Хотя и тогда находились иерархи, которые выступали против изображений.

В VIII веке византийский император Лев III Исавр почувствовал себя крутым знатоком богословия. Недолго думая, в 730 году он взял, да и издал указ против икон. Народу это не понравилось. На протесты Лев ответил военной силой, после чего развернул государственные гонения на иконы и их почитателей. Сын Льва Константин Копроним продолжил его дело еще основательней: провел «чистку» иерархии, затем созвал послушный себе собор и, заручившись нужным решением, принялся проводить его в жизнь огнем и мечом.

Иерархи, специально отобранные и приученные к послушанию, почти не протестовали, миряне прятали иконы, а вот монахи поднялись на их защиту. Тогда гонения приняли двойной смысл – борьба с иконами и борьба с монашеством, и тут иконоборчество являлось лишь поводом. Императору трудно было смириться с тем, что внутри его империи тысячи и тысячи мужчин не платят налогов, не служат в армии и вообще считают себя свободными от государства.

Гонения более-менее притихли при сыне Константина, затем жена императора, Ирина, оставшаяся после смерти мужа правительницей при малолетнем сыне, их прекратила. Она созвала VII Вселенский собор в Никее, на котором был провозглашен догмат об иконопочитании.

Однако после смерти Ирины, несмотря на постановление собора, гонения вспыхнули снова. Теперь Церковь вступила в открытый конфликт с императором. На Вербное воскресенье 815 года тысяча монахов прошла с иконами крестным ходом по Константинополю. После чего началось форменное избиение монахов: их пытали, ссылали, казнили. Христианские императоры порождали христианских мучеников.

Спасение снова пришло через женщину: после смерти императора Феофила императрица Феодора немедленно прекратила гонения, и теперь уже навсегда. В первое воскресенье Великого поста 843 года в «главной» церкви Византийской империи – храме Св. Софии, – было провозглашено восстановление иконопочитания. С тех пор этот день и празднуется как день Торжества православия.

И ничего себе «отображение божественного провидения»! Интересно, наши монархисты в неделю Торжества православия в церковь ходят? Или их убеждения так далеко во времени не заходят, и они преклоняются исключительно перед Романовыми?

В Московском царстве Церковь и власть тоже не всегда жили в ладу. Однако у русских царей хватало ума не решать эти конфликты глобально – какими бы сложными ни были отношения между ними, но в тяжелые времена смут и междуцарствий власть, выпавшую из руки со скипетром, подхватывала рука с патриаршим посохом. Ради такой страховки можно было и потерпеть.

К концу XVII века у правительства опять накопилось множество претензий к Церкви, которая постепенно становилась «государством в государстве». До католической, которая всерьез боролась за власть с королями, ей, конечно, было как до луны, но все же… Корень проблемы в первую очередь, как обычно, находился в области экономической. Обладая огромными земельными владениями, Церковь не платила налоги, ее крестьяне не платили подати. Самоуверенный и амбициозный патриарх Никон пытался даже наравне с царем управлять государством, по пути облагодетельствовав страну расколом. Да вдобавок еще вышел скандал из-за Монастырского приказа. До 1649 года Церковь имела собственное судопроизводство (примерно, как сейчас армия). Алексей Михайлович передал суд над духовными лицами по гражданским и уголовным делам в руки Церковного приказа. Никон на такое очень обиделся. После многолетних препирательств в 1675 году приказ ликвидировали. Надо полагать, царю было обидно…

И все же антагонизма, неустранимого противоречия тут не имелось. Совершенно в силах русских царей было заставить церковников платить налоги и подати, а также думать перед тем, как проводить какие-либо реформы. Справился же Алексей Михайлович с патриархом Никоном, и даже без особого труда! Но тут на престол воссел воспитанник Кукуйской слободы Петр Алексеевич, перед коим светлым идеалом маячила Европа. Надышавшись по заграницам протестантским духом, Петр вознамерился «окончательно решить церковный вопрос», упразднить патриаршество и, как в Англии, самолично стать во главе Церкви. Тем более что церковникам не нравились многие петровские преобразования, начиная с повального пьянства и срамных одежд и кончая засильем иностранных (и инославных) специалистов.

Царь сказал – царь сделал. В 1700 году умер патриарх Адриан, и Петр методично повел наступление на Церковь. Патриаршему местоблюстителю Стефану Яворскому он оставил только дела веры, все остальное управление было распределено по приказам (кстати, в 1701 году восстановили и Монастырский приказ). Там было еще много разных мер: переписи и «чистка» монастырей, борьба с нищенством, превращение духовенства в замкнутое сословие.

На этом бы и остановиться – но Петр пошел дальше. Годы шли – а местоблюститель так и оставался местоблюстителем, выборы патриарха же не проводились. В таком положении дотянули до 1721 года, когда царь полностью подчинил Церковь государству, издав указ о создании Духовной коллегии, получившей вскоре название Святейшего правительствующего синода. Синод управлял Церковью вместо патриарха, но не имел полноты власти, а подчинялся императору, которому его члены клялись в верности. У царя, естественно, времени на церковные дела не было, поэтому он поставил во главе Синода государственного чиновника, обер-прокурора, который и руководил от лица императора.

Вдумайтесь, что это означает. Во-первых, Церковью отныне управляет мирянин («помазание на царство» отнюдь не делает монарха духовным лицом), а иногда и женщина – что с точки зрения христианства вообще нонсенс. Во-вторых, даже и этот «помазанник» не руководит самолично, а присылает вместе себя чиновника, который и командует иерархами в меру своего разумения.

Обер-прокуроры бывали… разные. Первым стал Иван Болтин, командир Каргопольского драгунского полка (что косвенно свидетельствует о значении, которое царь придавал церковным делам). Должность свою Болтин исполнял честно – насколько ее вообще может исполнять драгунский офицер. Дальше в Синод тоже назначались люди большей частью военные, и дела шли ни шатко ни валко – пока в 1762 году не пришла к власти урожденная немка Екатерина II. И снова начались протестантские заморочки. В 1764 году Екатерина провела секуляризацию монастырских земель – впрочем, это дела большей частью экономические. На дворе стоял «золотой век», нужны были деньги на войны и на версали, так почему бы немножко и не поэкспроприировать?

Но обер-прокурор Иван Мелиссино предложил распространить реформу и на каноническое право, по сути, устроить в православной церкви реформацию: уничтожить посты, разрешить четвертый брак, облегчить разводы, упростить некоторые обряды. К счастью, Екатерина понимала возможные последствия. За сто лет до того куда более мелкие изменения привели к церковному расколу, а если провести в жизнь идеи Мелиссино, то грохнуть могло так, что раскол показался бы детскими играми. Так что реформа не прошла – но церковный начальничек-то каков!

Следующим был армейский бригадир Петр Чебышев, который вообще открыто заявлял о своем атеизме. Тем не менее на обер-прокурорском посту он продержался шесть лет, после чего обнаружилась недостача более чем в 10 тысяч рублей. Деньги он возместил, но должность пришлось покинуть.

Или, например, назначенный в 1791 году Алексей Мусин-Пушкин, страстный собиратель древностей, ставший в 1795 году еще и президентом Академии художеств. Что у него общего с церковными делами? А назначила его Екатерина как раз «с прицелом» на хобби, повелев собирать по монастырям и храмам древние рукописи и старопечатные книги. Кое-что, кстати, осело и в личном собрании коллекционера.

Потом на этой должности отметились заводчик фаянса и фарфора князь Хованский, поэт-графоман Дмитрий Хвостов (тот самый, коего прославил своими эпиграммами Пушкин). Совершенно чудная история произошла с эпикурейцем, волтерьянцем и гомосексуалистом князем Александром Голицыным. Став обер-прокурором Синода, он внезапно уверовал, сделавшись истовым православным. Будучи одновременно еще и министром народного просвещения, взял курс на клерикализацию образования. Впрочем, как пишет великий князь Николай Михайлович в «Русских портретах XVIII и XIX столетий», православие у него было весьма любопытного толка:

«Этого “младенца” в деле веры постоянно морочили разные ханжи и изуверы; он искал “излияния Св. Духа” и откровений, вечно гонялся за пророками и пророчицами, за знамениями и чудесами: то “слушал пророческое слово” у хлыстовки Татариновой, то жаждал возложения руки нового Златоуста – Фотия, то исцелял бесноватых, то удостаивался в мистическом экстазе испытать подобие страданий Спасителя от игл тернового венца».

Вот и вопрос: кто хуже на посту обер-прокурора Святейшего синода – атеист или такой вот персонаж? А он пробыл в Синоде 14 лет!

А вот полковник Николай Протасов был человеком серьезным. Заботился о программах и быте духовных училищ, что хорошо. Зато он преобразовал Синод по образцу департамента с собой во главе, сделав его ведомством церковного исповедания.

Были среди обер-прокуроров приличные православные люди? Да были, конечно. Но сам принцип…

Единственным по-настоящему серьезным деятелем на этом посту являлся Константин Победоносцев. Именно при нем должность обер-прокурора стала министерской сама по себе. (До того главы Синода входили в Комитет министров по ведомству народного просвещения – то есть Церковь даже отдельного министерства не удостоилась, в православной-то стране…) Он проводил крупные реформы. Вроде бы был противником самостоятельности Церкви, но именно он начал подготовку к Поместному собору, который не проводился двести лет. Собор состоялся в 1917 году и завершился выбором патриарха.

«Симфония властей» в России сложилась весьма своеобразная. Церковь была выстроена во фрунт, послушна воле монарха и добросовестно обслуживала его идеологически. Отсюда и цитаты, вынесенные в начало главы: а попробовал бы кто-нибудь сказать что-либо иное!

Конечно, власть использовала не только кнут, и ее пряники были сдобными и сладкими. Строились роскошные соборы и приходские церкви, шло неплохое финансирование, прихожан в храмы загоняли, используя административный ресурс. Жизнь раба в богатом доме может быть очень неплоха… но это жизнь раба. А рабство развращает всех.

Результат? О нем (применительно к Византийской церкви, но имея в виду и русскую) сказал уже в XX веке видный деятель эмигрантской церкви протоиерей Александр Шмеман:

«Трагедия Византийской Церкви в том как раз и состоит, что она стала только Византийской Церковью, слила себя с Империей не столько административно, сколько психологически. Для нее самой Империя стала абсолютной и высшей ценностью, бесспорной, неприкосновенной, самоочевидной. Византийские иерархи (как позднее и русские) просто неспособны уже выйти из этих категорий священного царства, оценить его из животворящей свободы Евангелия. Все стало священно и этой священностью все оправдано. На грех и зло надо закрыть глаза – это ведь от “человеческой слабости”. Но остается тяжелая парча сакральных символов, превращающая всю жизнь в священнодействие, убаюкивающая, золотящая саму совесть… Максимализм теории трагическим образом приводит к минимализму нравственности. На смертном одре все грехи императора покроет черная монашеская мантия. Протест совести найдет свое утоление в ритуальных словах покаяния, в литургическом исповедании нечистоты, в поклонах и метаниях, всё – даже раскаяние, даже обличение имеет свой “чин” – и под этим златотканым покровом христианского мира, застывшего в каком-то неподвижном церемониале, уже не остается места простому, голому, неподкупно-трезвому суду простейшей в мире книги… “Где сокровище ваше, там и сердце ваше”»[208].

Русские архиереи образца 1917 года изъяснялись куда проще.

Из статьи начальника Российской духовной миссии в Пекине епископа Переславского Иннокентия (Фигуровского) «Печальное недоразумение». 8 мая 1917 года

«Так как Российская Церковь по неисповедимым судьбам Божиим 200 лет находилась в пленении у русских царей, и епископы 200 лет не могли собраться на собор, то теперь, когда эта беззаконная власть Самим Богом, а вовсе не народом, низвергнута, епископы обязаны незамедлительно собраться на собор…»[209]

…

Из статьи епископа Уфимского и Мензелинского Андрея (князя Ухтомского) «Цезарепапизм наизнанку». Июнь – июль 1917 года

«Цезарепапизм[210]был тем опасен в церковной жизни, что он вмешивался в область, лежавшую совершенно вне его компетенции. Если государственная власть решала, что нужно “помочь” Церкви, то она помогала только иерархии и тем отдаляла ее от верующих мирян; наделяя церковную иерархию нецерковными атрибутами, государственная власть в корне подсекала церковную жизнь: пастыри перестали знать свою паству, а паства перестала любить своих пастырей. Государственная власть в самые важные минуты церковной жизни считала нужным вломиться в церковную жизнь и, нисколько ее не понимая, только все в этой жизни портила, в конце концов расшатав все ее устои. Все, даже искренне думающие о своей принадлежности к Церкви, перестали понимать ее природу, и политическую благонамеренность стали смешивать с верностью св. Церкви. Вместо церковной проповеди наши пастыри начали вводить в употребление только митинговые речи. Служение Божией правде было подменено служением правде царской, а потом и смирение перед неправдой царской было объявлено добродетелью»[211].

Мало кто из иерархов говорил так резко. Большинство честно плыло по течению. На глубину проблемы понимали, в общем-то, все. Двести лет синодального периода развратили и государство, и Церковь – рабство равно развращает и хозяев, и рабов. С одной стороны, Церковь получила привилегированное положение, которое защищала вся мощь империи. Еще Петр издал указ об обязательной ежегодной исповеди (правда, под страхом наказания каждому священнику предписывалось нарушать тайну исповеди, если тот услышит о злоумышлениях против монарха, императорского дома или государства).

Жестокой была кара за богохульство. В «золотом» XVIII веке за него вполне могли казнить. И даже в достаточно современном XIX можно было за оскорбление святынь получить больше, чем за убийство. За богохульство в церкви – лишение прав состояния и 12–15 лет каторги, в ином месте – 6–8 лет. Неумышленное, совершенное по невежеству или в пьяном виде – тюремное заключение. Даже за недонесение о богохульстве можно было загреметь в тюрьму[212].

Надо ли при таком положении дел церковникам «гореть» на службе? Если власть обеспечивает прихожан и защищает не только от враждебных выпадов, но даже от оскорбления словом? Удобно? Конечно. Но, как говорят в народе, «невольник – не богомольник». Когда в 1917 году было отменено обязательное причащение, то на фронте (!) шли к причастию лишь десять процентов солдат. А что творилось в тылу?

А что хуже всего – именно этой Церкви было поручено воспитание народа. Другого воспитателя не было. Результат стал очевиден сразу же по отделении Церкви от государства. Русский религиозный писатель Владимир Марцинковский приводит несколько примеров. В некоем селе Казанской губернии крестьяне вытащили из храма престол и сели возле него обедать. Такое поношение святыни возмутило местных татар, которые разогнали трапезничающих и внесли престол обратно (кстати, закон о богохульстве на ислам не распространялся.) В московских лавках листы из Евангелия использовались в качестве оберточной бумаги. Наконец, именно Марцинковский приводит тот знаменитый диалог, который потом широко разошелся в пересказах. Автор ехал в поезде вместе с красногвардейцами.

«Один из солдат похвалялся грабежами и убийствами, в которых он участвовал в дни революции.

Я не выдержал, встал из своего уголка и спросил рассказчика: “Разве Христос в Евангелии учил так делать?”

– А нешто мы его читали? Мы только крышку Евангелия целовали… А что в ем писано, того не знаем…

В этих откровенных словах заключается разгадка и русского безбожия и нравственного одичания – по крайней мере, в их значительной части»[213].

Те люди, которые разрушали храмы, – они не импортированы в Россию мировым масонством. Это те, кто «целовал крышку» и теперь мстил Церкви за не полученный от нее смысл жизни[214].

В общем, спасибо Петру Алексеевичу от благодарных потомков, спасибо и низкий поклон.

Но о какой «священной монархии» может идти речь при таком положении дел?

Однако приведенные выше высказывания иерархов – еще не самые крутые. Кое-кто позволял себе намного больше.

Из статьи епископа Уфимского и Мензелинского Андрея (князя Ухтомского) «Нравственный смысл современных великих событий». Март 1917 года

«Теперь хочу сказать о той трагической катастрофе, которая постигла только что отошедший в область истории режим. Как могло это случиться? Что за причина, что Бог попустил сему быть?

Мое мнение таково: это случилось потому, что режим правительства был в последнее время беспринципный, грешный, безнравственный. Самодержавие русских царей выродилось сначала в самовластие, а потом в явное своевластие, превосходившее все вероятия… Самодержавие не охраняло чистоты православия и народной совести, а держало святую Церковь на положении наемного слуги. Церковь обратилась сначала в ведомство православного исповедания, а потом просто в победоносцевское ведомство. Это доставляло тяжкую скорбь людям серьезным и верующим, а легкомысленным и скалозубам давало много пищи для издевательства над святостью Церкви.

Но за последние три года Церковь подверглась явному глумлению. Она была почти официально заменена разными пройдохами, ханжами, старцами-шантажистами и т. п. С голосом Церкви не только не считались, но явно им пренебрегали. Этого мало: была сделана попытка ввести в иерархию лиц определенно предосудительного поведения.

И вот рухнула власть, отвернувшаяся от Церкви. Свершился суд Божий… Освободилась от гнета государства Христова соборная Церковь»[215].

…

Из речи епископа Енисейского и Красноярского Никона (Бессонова) на собрании кадетской партии. 12 марта 1917 года

«Наши многие русские монархи, и особенно последний из них, Николай II со своею супругою Александрою так унизили, так посрамили, опозорили монархизм, что о монархе, даже и конституционном, у нас и речи быть не может. В то время, как наши герои проливали свою драгоценную кровь за отчизну, в то время, как все мы страдали и работали во благо нашей родины, Ирод упивался вином, а Иродиада бесновалась со своими Распутиными, Протопоповыми и другими пресмыкателями и блудниками. Монарх и его супруга изменяли своему же народу. Большего, ужаснейшего позора ни одна страна никогда не переживала. Нет, нет – не надо нам больше никакого монарха. Самое слово “монарх” теперь для нас странно…»[216]

Бессонов – персонаж чрезвычайно колоритный. Депутат Государственной Думы, черносотенец, восторженно приветствовавший Февральскую революцию, сторонник республики – все вместе. В июле 1917 года он вообще снял с себя сан и монашество, заявив, что все это мешает ему быть истинным христианином. Архиепископ Андрей – будущий священномученик, в советские времена лидер подпольной «катакомбной» церкви. Этих людей последними можно обвинить в пресмыкательстве перед властями, как церковными, так и светскими.

Мы уже видели, что у церковников было множество причин для недовольства русской монархией, унизившей Церковь и опустившей ее до роли крепостной рабыни при царях. Но последние двое уже откровенно перешли на личности. За что они так не любили последнего императора? Почему ни один представитель петроградского духовенства не поехал с Романовыми в тобольскую ссылку, предоставив окормлять их местным священникам?

В «Материалах, связанных с вопросом о канонизации царской семьи» на сайте «Православная беседа»[217] пишут:

«Последний Император России относился к Православной Церкви с сыновней заботой. За время его царствования число приходских церквей в России увеличилось более чем на 10 тысяч, открыто было более 250 новых монастырей. Император сам участвовал в закладке и освящении новых храмов, жертвовал на их созидание личные средства. Государь часто посещал святые места, глубоко и искренне почитал святых угодников. В последнее царствование канонизовано было больше святых, чем за два столетия правления его предшественников, от Петра I до Александра III. При предшественниках Николая II, начиная с Петра Великого, канонизованы были святители Димитрий Ростовский, Иннокентий Иркутский, Тихон Задонский, Митрофаний Воронежский и преподобный Феодосий Тотемский, а за годы последнего царствования к лику святых были причислены святитель Феодосий Углицкий (в 1896 г.), преподобный Серафим Саровский (в 1903 г.), святая благоверная княгиня Анна Кашинская (восстановление почитания в 1909 г.), святители Иоасаф Белгородский (в 1911 г.), Гермоген Московский (в 1913 г.), Питирим Тамбовский (в 1914 г.), Иоанн Тобольский (в 1916 г.). При этом Император вынужден был проявить особую настойчивость, добиваясь канонизации преподобного Серафима Саровского, святителей Иоасафа Белгородского и Иоанна Тобольского. Ему пришлось столкнуться с возражениями некоторых членов Святейшего Синода»[218].

И в чем же дело? Неужели причина в том, что священноначалие с царем в вопросах канонизации не сошлось? Тогда что это за «ханжи и пройдохи», что имелось в виду под «своевластием, переходившим все вероятия»? Это ведь не щелкоперы из желтой прессы пишут, а церковные иерархи. Чем же «верный сын Церкви» их так рассердил-то?