Итак, основное сословие Российской империи – крестьяне, из которых половина не имеет возможности кормиться с земли. Значит, что остается? Уходить на заработки, в том числе и в города – на заводы и фабрики, в мастерские. В масштабе страны рабочих было немного, но они существовали, являлись рабочим классом (творцами революции, по Марксу) и будущим индустриальной державы. Именно они сыграли очень большую роль в событиях 1917 года, потому что деревня деревней, но судьба страны тогда решалась в столице. Октябрьская революция была революцией пролетариата не в большей степени, чем новая власть являлась диктатурой пролетариата, там имела место умная и тонкая провокация большевиков с целью захвата власти – но Марксу надо было соответствовать. А термины – они всего лишь слова…

Но все же рабочие поддержали новую власть – неужели их было так просто заморочить? Или у них тоже имелись причины?

…Сколько в Российской империи было рабочих? На этот вопрос статистика традиционно не дает ответа.

На 1 января 1914 года численность городского населения составляла 18,6 млн человек[45]. На фабриках и заводах, горных и горнозаводских предприятиях и на транспорте было занято почти 4 миллиона. Правда, далеко не всегда работников шахт, приисков и заводов при них можно было отнести к горожанам. Еще 3 млн работали в легкой промышленности и 1,5 млн – в строительстве. 3,3 млн составляла загадочная категория «занятых в лесном деле и чернорабочих в промышленности, строительстве и на транспорте». Чернорабочие – это что, особая категория? С легкой промышленностью тоже не все понятно. Текстильщики, например, работали на фабриках – кто они? Далеко не все рабочие относились к числу городских жителей. Помните «Уральские сказы» Бажова? Их герои – не крестьяне, а рабочие: шахтеры, металлурги, камнерезы. Но горожанами их никак не назовешь: жили они в деревнях при заводах и рудниках, в своих избах, имели коров, огороды… Разве что землю не пахали, не говорит Бажов о таком. Да и легкая промышленность была в огромной степени рассредоточена по деревням. Впрочем, и фабрики далеко не всегда располагались в городской черте…

Но вот что верно – так это то, что число рабочих стремительно увеличивалось. Однако и тут все не так однозначно, как говаривала в своё время «дочь офицера».

Еще в 1880-е годы на фабриках работали большей частью крестьяне, приходившие на заработки. Расчет с ними делался перед Пасхой, а затем многие фабрики вообще закрывались – работники уходили по деревням, к своим полям и своим семьям. Постепенно работа становилась круглогодичной, рабочие переселялись в город, но при этом… оставались крестьянами. Да, по сословию! Они были приписаны к своим общинам, платили там подати. Тем, кто вырос в СССР, знакомо по детским книгам о революции, что в случае стачек их активистов высылали «на родину». Что это такое? А просто их отправляли по месту приписки, под надзор полиции, прибавляя к уже работавшим в деревне эсерам еще и социал-демократический элемент. Если и захотеть, то не придумаешь лучшего способа разогнать крамолу по стране – а потом удивляться организованности крестьянских восстаний. Но это к слову…

Как и все вообще вахтовики, крестьяне были малотребовательны по части бытовых условий, отсюда и ужасы фабричных казарм. Но время шло, фабрики начинали работать круглогодично, рабочие оседали в городах, и жуткий фабричный быт (как мы вскоре увидим, хуже даже деревенского) становился их единственной жизнью.

Итак, с одной стороны, крестьяне приносили в фабричную жизнь общинный дух – потому так легко вспыхивали стачки. А с другой стороны – в городе эти люди были чужаками, обездоленными маргиналами. С маргиналами просто работать, это масса, которую, казалось бы, так легко формировать нужным образом. Но это только казалось. Никакие церковные проповеди про отцов-благодетелей не прибавляли ни любви к хозяевам, ни смирения. А вот социал-демократам их работа удавалась. С самого начала существования своей партии они занимались рабочим движением, поднимали стачки, учили рабочих бороться за… чуть было не сказала «за свои права», но не было прав у черного люда Российской империи. Разве что некоторые ошметки права на жизнь – их нельзя было убить, за это убийц отправляли на каторгу, если удавалось поймать. А вот проработать двадцать лет в прядильном цеху и к тридцати годам умереть от туберкулеза – тут право на жизнь уже не работало. Да и можно ли назвать такое существование жизнью? Крестьянин – он пусть и голодает, и детей хоронит, но он все же видит небо, солнце, траву, снег, он может пройти босиком по лугу и поднять голову к солнышку. Рабочий этих простых привилегий был лишен.