В будущем 1797 году перед победоносным Кавказским корпусом открывались самые грандиозные перспективы. После падения Дербента и Баку, после приведения в чувство закавказских ханов вполне можно было начать поход непосредственно в Персию. Учитывая готовность Каспийской флотилии наладить снабжение корпуса через южный берег Каспия, этот поход обещал быть победным. Трудно предполагать, но вполне возможно, что после решения вопроса с Персией и утверждения на шахском троне сторонника России (того же Нури-Али-хана, которого держали при корпусном обозе), войска Валериана Зубова вышли бы и на подступы к Индии. Желал ли этого и мечтал ли об этом сам Зубов? Конечно, да! Имея в двадцать пять лет чин генерал-аншефа, со взятием Тевриза, он имел все основания на получение фельдмаршальского жезла. При этом слава покорителя Кавказа и Персии разом затмила бы в глазах общественности все ранние многочисленные победы старика Суворова. Заинтересована во взлете славы Зубова была и императрица Екатерина, которая в результате получала молодого, талантливого, популярного в народе и всецело преданного ей полководца. Как знать, возможно, что все именно так бы все и сложилось, но в ноябре 1769 года в Петербурге произошло событие, разом перечеркнувшее все эти планы и мечты.

Утром 5 ноября, проснувшись, по своему обыкновению, рано утром, императрица Екатерина выпила кофе и пошла в уборную, но почему-то задержалась там непривычно долго. Испуганные лакеи долго не решались побеспокоить государыню. Наконец, камеристка Перекусихина и камердинер Зотов вошли в помещение. Там они, к своему ужасу, обнаружили императрицу, лежавшую на полу без сознания. Изо рта у нее шла пена, лицо было багровым, а глаза закатились. Немедленно были вызваны врачи. Саму императрицу осторожно перенесли в спальню. Так как у нее при падении оказалась вывихнута нога, Екатерину положили не на кровать, а на постеленный на полу матрац. Прибежавший личный доктор Роджерсон, осмотрев Екатерину, констатировав апоплексический удар (иначе инсульт), поставил к ногам государыни горчичники и пустил кровь. Увы, но медицина тех лет считала панацеей от всех недугов именно кровопускание. Неудивительно, что действия Роджерсона не возымели никакого результата. Вызвали духовника. Императрицу пытались причастить, но из этого ничего не получилось – глотать она не могла, а изо рта все время шла обильная пена. Около умирающей императрицы метался, в безумии заламывая руки, граф Платон Зубов. Съезжавшиеся во дворец вельможи уже демонстративно не желали его приветствовать. К вечеру у Екатерины началась агония, которая не прекращалась двенадцать часов.

Столпившиеся у спальни придворные, граф Безбородко, президент Военной коллегии Салтыков и другие, поняли – пора действовать. Немедленно послали в Гатчину за цесаревичем Павлом. Тот, увидев мчащихся к нему на взмыленных конях гвардейских офицеров, не на шутку испугался, решив, что его хотят арестовать. Узнав, в чем дело, наследник престола испытал облегчение. К умирающей матери он прибыл в сопровождении жены и двух старших сыновей. Увидев входящего Павла, Платон Зубов упал в слезах к его ногам. Лицо цесаревича передернулось, но он нашел в себе силы успокоить истеричного фаворита:

– Друг матери моей будет всегда и моим другом.

Императрица по-прежнему находилась без сознания. Взяв умирающую мать за руки, сын с невесткой молили ее о благословлении на престол…

Так и не приходя в сознание, Екатерина Великая скончалась. Камердинер Захар подошел к настольным часам и остановил стрелки. Было четверть десятого утра 6 ноября.

Следует сказать, что Екатерина последнее время действительно чувствовала себя неважно. У нее опухли и очень болели ноги, и она уже не могла подниматься по крутым парадным лестницам. Буквально накануне смерти Екатерина увидела в окно падавшую звезду.

– Вот вестница скорой смерти моей! – с грустью сказала она окружающим. – Когда я умру, то носите по мне траур не более полугода, а если менее, то еще и лучше!

Историки считают, что Платон Зубов был осведомлен о неком тайном завещании императрицы Екатерины, в котором она объявляла сына Павла душевнобольным и передавала престол старшему внуку Александру, а до его совершеннолетия назначала регентский совет из десяти персон, в том числе самого Платона Зубова, вице-канцлера Безбородко, вице-президента Военной коллегии Салтыкова, графа Орлова-Чесменского, а также фельдмаршалов Суворова и Румянцева.

Есть сведения, что завещание оказалось в руках у вице-канцлера Безбородко, который, решив сыграть свою игру, передал его лично Павлу, а тот сразу же сжег опасную бумагу в камине.

Утвердившись на престоле, Павел начал первым делом сводить счеты с фаворитами матери. Вскоре у Платона Зубова были конфискованы все ранее подаренные ему имения, а сам он был изгнан за границу. Не забыл Павел и о братьях фаворита.

Итоги правления Екатерины II хорошо известны. Именно при ней Россия присоединила к себе Северное Причерноморье, Крым и Закавказье. Она мечтала изгнать турок из Константинополя и возродить легендарную Византию, но уже под российским контролем. Для этого загодя готовился и будущий правитель, второй из внуков, которого Екатерина велела назвать Константином в честь некогда правившего Византией Константина Великого. Был еще весьма любопытный «греческий проект». Предусматривавший присоединение к России единоверной Греции. Все это обеспечило бы российскому флоту беспрепятственный доступ в Средиземное море.

При этом в конце своего царствования Екатерина обратила свой взор и на Восток, но время ее уже закончилось… Как поведет себя ее преемник, не знал никто.

* * *

Неожиданности начались очень быстро. Выслушав доклад президента Военной коллегии графа Салтыкова о победах Кавказского корпуса, император Павел I раздраженно воскликнул:

– Результаты этого глупого предприятия ничтожны, а издержки возмутительно чрезмерны! К тому же война с Персией вообще не входит в мои виды! Посему повелеваю: поход прекратить, а все войска немедля вернуть в российские пределы!

При этом приказание Павла было послано не Зубову, а напрямую к командирам полков, чтобы те выходили в Россию не в составе корпуса, а каждый самостоятельно. Чем руководствовался новый император, посылая столь глупое распоряжение, сказать сложно. Возможно, лишь желанием лишить всякой власти еще одного любимца матери.

6 декабря наместник Кавказа граф Зубов в последний раз собрал к себе всех командиров полков. Утвердив план организованного отхода, он объявил собравшимся высочайшую волю и сложил с себя звание главнокомандующего.

Распоряжение Павла было смертельно опасно для наших войск. Разделившись на небольшие отряды, они, вне всяких сомнений, сразу бы стали жертвой многочисленных недругов. В воздухе запахло ужасом жуткой трагедии 1717 года, когда в песках под Хивой разделенный на небольшие отряды корпус князя Бекович-Черкасского сразу же был безжалостно истреблен. Но в данном случае масштаб трагедии и ее последствия были бы намного большими. Еще печальней могла быть участь самого командующего – графа Зубова, который, оставшись совершенно без войск, неминуемо стал бы лакомой добычей местных ханов только и ждавших, чтобы свести с ним счеты.

Хуже всего было то, что стремительный уход Кавказского корпуса из Закавказья был воспринят местными ханами как бегство со всеми вытекающими из этого последствиями. Все недавние блистательные победы, добытые потом и кровью, в одночасье были перечеркнуты. Сторонники персидского шаха снова торжествовали и готовились к нападению на разрозненно уходящие полки. К счастью, катастрофы удалось избежать.

В феврале 1797 года войска Кавказского корпуса выступили в Россию. Сам Зубов, демонстративно, не исполнив указа Павла о своем немедленном возвращении, до конца оставался при корпусе, обеспечивая согласованный выход войск, снабжение провиантом и, что самое главное, пресекая все попытки местных ханов напасть на уходящих. В столицу он отправил донесение, в котором аргументировал невозможность бросить на произвол судьбы вверенные ему войска.

С русскими войсками в Кизляр ушло около трех тысяч армян. Стремясь облегчить их путь, Зубов распорядился обеспечивать беженцев казенным провиантом. Это было его последнее распоряжение как главнокомандующего.

При этом все это время при Зубове находился со своими казаками и атаман Платов, также имевший на руках указ императора о немедленно возвращении. За этот поступок по возвращении в Россию Платов немедленно был посажен в Петропавловскую крепость, где провел без суда и следствия долгих три года.

27 апреля, еще находясь в походе, Зубов получил высочайший указ о своей полной отставке. Навстречу ему уже выехал обласканный новым императором генерал Гудович. Дело в том, что сразу же после отъезда из Кизляра в поход графа Зубова Гудович подал в отставку, посчитав себя обойденным по службе. Но вместо отставки ему было дано увольнение на два года; при этом Екатерина в виде моральной компенсации дала ему 1800 крепостных в Подольской губернии. Теперь же Гудович мог торжествовать: ненавистный Зубов был низвергнут, а он снова стал главным русским генералом на Кавказе! При этом Гудовичу было велено не вести никаких наступательных операций, а лишь оборонять границы Российской империи.

Будущий знаменитый генерал Ермолов, бывший в этой экспедиции батарейным командиром, вспоминал об этом отступлении с большой горечью. Полки, по его словам, возвращались поодиночке, каждый сам по себе, и выходили на Терек, где их ожидал своенравный Гудович, пылавший гневом за то, что не ему было вверено начальство над экспедиционным корпусом. Избегая с ним встречи, многие, и в том числе сам Ермолов, пробрались степью на Астрахань.

Для защиты Восточной Грузии в Закавказье некоторое время оставался только небольшой отряд генерал-майора Римского-Корсакова, зимовавший в Гянджинской крепости. Но и он в следующем 1797 году вернулся на Кавказскую линию, пройдя туда окольным путем через Дарьяльское ущелье.

Когда 20 мая 1797 года генерал Савельев вывел русский гарнизон из Дербентской крепости, ее почти сразу же занял прискакавший туда со своими приверженцами Шейх-Али-хан. Он сразу же изгнал из Дербента в Кубу младшего брата Гассан-бека и первого городского бека – управителя Хадыря. Первому он намеревался выколоть глаза, но младшего брата хана спасло заступничество сестры Беке и матери. Скрепя сердце Шейх-Али-хан им уступил. Все, что с таким трудом выстраивал граф Зубов, в одночастье было перечеркнуто…

Впрочем, Шейх-Али-хан все же сделал из пережитого правильные выводы и успел отправить вслед уходящему в Россию отряду генерала-майора Булгакова послание, в котором писал о желании наладить дружественные отношения с Россией. В обмен, разумеется, на признание за ним прав дербентского хана…

А теперь вспомним полковника Лазарева, который пообещал сделать офицера из семинариста Пети Котляревского. Лазарев вполне сдержал свое слово, что за спасение своей жизни он выведет в люди звонившего в колокол мальчика. Лазарев принял Котляревского в свой дом, неустанно его образовывал, снабжая его книгами, в которых тот мог изучать деяния древних полководцев, да и вообще заботился о подростке, как о родном сыне. Уже спустя год после поступления на военную службу юный Котляревский стал сержантом. И в 1796 году он получил первый шанс отличиться. 4‐й батальон Кубанского корпуса, в котором служил Котляревский, вошел в состав отряда генерал-поручика Булгакова, который шел к Дербенту через Табасарань. В корпусе одномоментно оказалось немало героев будущих войн, и прежде всего артиллерийский капитан Алексей Ермолов. В этом походе «молодой сержант имел случай познакомиться и с трудной походной жизнью, и с кавказской природой, и с азиатской войной, и с азиатским вероломством. Постоянные стычки с лезгинами, засады и перестрелки быстро сделали из вчарашнего семинариста настоящего воина. Котляревский участвовал в осаде и штурме Дербента, а потом и в походе до Гянджи. Военная коллегия не утвердила наград, назначенных графом Зубовым. Поэтому сержант Котляревский, надеявшийся надеть по представлению Лазарева первые офицерские эполеты, должен был продолжать еще два года службу в нижних чинах. В следующем году в связи с очередной военной реформой 4‐й батальон Кубанского корпуса был преобразован в 17‐й егерский полк, шефом которого стал Лазарев. Только в феврале 1799 года Котляревский получил наконец-то свой первый офицерский чин подпоручика и был назначен полковым адъютантом, при командире полка полковнике Лазареве.

Возвратившемуся из Закавказья весной 1797 года опальному графу Зубову было запрещено появляться в Петербурге и Москве, после чего он поселился в своем подмосковном имении Хорошево.

– Когда Улисс после долгих странствий возвратился в родную Итаку, то единственными, кто приветствовали его там, были собаки! – сыронизировал генерал-аншеф, когда его коляску недалеко от имения облаяла собачья свора.

Несмотря на недовольство Павла, общественное мнение было на стороне Валериана Зубова, которого все считали героем Кавказа. Выразителем мнения дворянства стал поэт Гавриил Державин, написавший оду «На возвращение графа Зубова из Персии». Ода была немедленно запрещена, но, несмотря на это, массово распространялась в списках. Год спустя Валериан Зубов получил разрешение ехать лечиться на воды, но при этом допустил своеволие и… посетил Москву. Узнав об этом, Павел пришел в ярость и потребовал через московского губернатора графа Ивана Салтыкова от него объяснений. В результате поездка на воды так и не состоялась, и Зубову было приказано снова возвращаться в свои деревни. Некоторое время после этого граф Зубов проживал в курляндском имении, приносившем хороший ежегодный доход. Однако узнав об этом, мстительный Павел велел отобрать у Зубова и это имение, в возмещение «недостающих сумм по Персидскому походу». В 1804 году граф Валериан Зубов умрет, не оставив после себя потомства. Прах полководца упокоился в Сергиевской пустыни под Петербургом. Над его могилой старшие братья впоследствии построили церковь. В одном из помещений этой церкви была устроена богадельня для солдат-инвалидов. Пожалуй, самые замечательные слова, характеризующие Валериана Зубова, были высказаны все тем же Державиным: «…Он (Зубов) имел прекрасную душу; быв вельможей, внимал несчастным, откровенно принимал своих и чуждых; не оскорблял надменным взором старших и не одним участием, но делами приобрел уважение». Запомним и мы покорителя Кавказа генерал-аншефа Валериана Зубова именно таким!

* * *

А чем же занимался все это время шах Персии Ага Мохаммед? Когда Ага Мохаммед-хан узнал о приходе под Дербент русских войск, он находился с войском в хорасанском Мешхеде – южнее современной Туркмении. Поручив свое войско одному из приближенных ханов-каджаров, шах поспешил в Тегеран. Там он озаботился приготовлением столицы к обороне от русских.

Хотя время года было позднее и не располагало к военным предприятиям, шах приказал всем военачальникам быть в готовности к большому походу в Закавказье.

– Мы выступим весной будущего года, когда молодая трава покроет степи и нашей коннице будет вдосталь корма, – объявил он. – Поход под горы Кавказа послужит наказанием неверным московитам, дерзнувшим покуситься на наши земли!

Но одно дело объявить о своей мести России и совсем иное эту месть осуществить. Будучи умным человеком, Ага Мохаммед понимал, что Россия, которая только что разгромила давнего врага Персии – Оттоманскую Порту, вполне может разгромить и его. Ага-Мохаммед так и не встретился в открытом бою с Зубовым, вполне разумно решив не торопить события, а подождать, как все сложится дальше. Оказалось, что он поступил очень даже правильно. Со смертью императрицы Екатерины II на Кавказе все сразу резко переменилось, причем в самую благоприятную для Ага Мохаммеда сторону – русское войско по доброй воле вернулось в Россию. О таком повороте дел в Тегеране не могли и мечтать!

Шах Персии ликовал:

– Наконец-то Аллах услышал мои молитвы! Какое счастье, что «солнцешапочную» Хуршид-Кулаг джинны утащили в ад, где она до скончания веков будет вдыхать и выдыхать огонь! Любовник же ее и слуга шайтана Кызыл-Аяг, ведя себя, как воробей в когтях ястреба, струсил и убежал в Россию, бросив на произвол судьбы Грузию, которая теперь станет моей! Вот что значит милость великого и всемогущего Аллаха!

Разумеется, всю заслугу в уходе русских войск Ага Мохаммед не постеснялся приписать себе.

Не теряя времени, Ага Мохаммед отправил в Грузию грозный фирман, в котором приказывал грузин к смирению и покорности. В другом фирмане, адресованном дагестанским ханам, он с важностью объявил: «Не безынтересно вам, какой успех имею я в Хорасане, и вы довольно усмотреть можете, что и российское войско, убоясь могущего им последовать от меня одоления, принуждено было возвратиться вспять в немалой робости и расстройстве».

На радостях Ага Мохаммед немедленно вернулся в Тегеран, распустил войска на отдых, приказав весной собрать новую большую армию, чтобы, вернувшись на Кавказ, довершить начатое.

* * *

Вернувшись с 60‐тысячным войском в Закавказье весной 1797 года, Ага Мохаммед начал с непокорного Карабаха. Перейдя Аракс, шах сумел захватить врасплох неприступную крепость Шушу, после чего вступил в Ширванское ханство.

Ага Мохаммед не мог забыть личного оскорбления, нанесенного его достоинству карабахским ханом Ибрагимом, который осмелился не признать его власти. Вскоре многочисленное персидское войско появилось на Араксе, начав разорять карабахскую землю. Узнав о новом персидском нашествии, непримиримый противник Ага Мохаммеда Ибрагим-хан непонятно почему на этот раз никакого сопротивления своему врагу не оказал, а, бросив владения, со всем семейством и несколькими беками бежал в дальние горы. Две тысячи всадников под начальством лучших военачальников были посланы Ага Мохаммедом в погоню за Ибрагимом. Они настигли его на переправе через реку Тертер, но Ибрагим-хан разбил в упорном бою персов и… бежал дальше.

После этого Ага Мохаммед занял без боя столицу Карабаха Шушу, заменил эриванского хана Хусейна на своего брата Алигулу и ослепил нахичеванского хана Келбали. Затем он объявил о намерении загнать все армянское население в глубь Персии и там истребить, а также еще раз вторгнуться в Грузию, чтобы уже полностью перебить и всех грузин.

Историк пишет, что Ага Мохаммед «поселился в прекрасном ханском дворце в одной небольшой комнатке, недоступной для постороннего взора. Угрюма была эта комната шаха, без всякого убранства и мебели. Лишь на полу разостлан был богатый ковер, чтобы предохранять ногу властелина от жесткого прикосновения к каменным плитам, да у стены стояла знаменитая в то время походная кровать, служившая шаху и постелью, и троном. Густо усеянная жемчугом и драгоценными каменьями, ткань покрывала кровать вплоть до пола, а посередине дорогого одеяла было оставлено незашитое поле из пурпурного бархата, обозначавшее место шахского сиденья. Тут обыкновенно восседал шах с поджатыми под себя ногами, одетый в широкую шубу, крытую богатой шалью красного цвета. Перед дворцом толпились персияне, а на площади стояла бивуаком шахская гвардия. Все было тихо, все боялось нарушить спокойствие повелителя и потревожить его чуткое ухо».

После занятия Шуши Ага Мохаммед вспомнил и о своем обещании казнить дерзкого карабахского поэта Вакафа, приказав его найти. На восьмой день Вакафа, наконец, нашли и представили пред очи повелителя Вселенной.

Разговор с ним у Ага Мохаммеда был короток:

– Бросьте этого мерзавца в тюрьму, а завтра я предам его самой мучительной казни.

Потом Ага Мохаммед читал Омар Хаяма и пил любимое желтое ширазское вино. Вечером, когда он только начал молиться, в комнату неожиданно вошел начальник конницы Садых-хан и молча встал у порога. Шах прервал молитву. Ага Мохаммед не любил, когда его отвлекали от общения с Аллахом.

– Как ты осмелился, раб, явиться передо мной незваный? – зловеще спросил он Садыха.

– Недостойный раб твой лишь исполняет волю своего повелителя, переданную мне устами Сафар-Али! – ответил тот и низко поклонился.

Разгневанный Ага Мохаммед позвал Сафара.

– Когда я тебе приказывал звать ко мне Садых-хана? – спросил он вошедшего правителя своей канцелярии.

– С полчаса тому назад! – невозмутимо ответил тот.

– Лжешь, собака! – закричал Ага Мохаммед и, схватив пистолет, направил его в грудь своего нукера. – Не дерзнет червь ничтожный лгать перед Аллахом небесным и передо мной – его земным солнцем!

– Может быть, злой дух обманул мое ухо, и я не понял приказания моего повелителя, – пожал плечами Садых-хан.

– Если уши твои не умеют слушать, так они тебе и не нужны… Стража! Отрежьте уши этому нечестивцу!

Прибежавшие стражники мигом схватили Сафар-Али и тут же за дверью немедленно исполнили приговор.

…Наступила ночь. В спальне шаха мерцала серебряная лампада. Ага Мохаммед лежал на кровати и дремал. Сквозь сон он услышал тихие рыдания и голоса. Окликнул своих нукеров. Вошел Сафар-Али, с головой, обвязанной окровавленным платком, и начальник стражи Аббас-бек.

– Как ты смеешь плакать, как женщина, – сказал шах Сафару, – когда тебе должно радоваться великой милости, даровавшей тебе жизнь! А ты, Аббас, осмелился разговаривать около спальни и мешать моему сну! Вы оба лишние на этой земле, и с восходом солнца ваши головы будут отрезаны. Есть еще и один поэт-негодяй, подобный вам. Завтра я наряжу суд над всеми своими врагами и из черепов ваших сооружу минарет, выше Шамхорского. А теперь ступайте!

Возможно, что Ага Мохаммед в другое время велел бы казнить своих слуг сразу, но была ночь на пятницу, обыкновенно посвящаемая молитве и раздумьям о высшем, и Ага Мохаммед по необходимости отложил исполнение приговора до утра. Это и стало его роковой ошибкой. Прогнав приговоренных к казни, шах с чувством исполненного долга уснул. Приговоренные нукеры, разумеется, не спали, понимая, что решение Ага Мохаммеда бесповоротно. Теперь Сафар-Али и Аббас-бек стояли перед выбором, ждать утра и наверняка лишиться своих голов или же попытаться спасти свои жизни ценой жизни Ага Мохаммеда. И они выбрали второй вариант.

Вооружившись кинжалами, Сафар-Али и Аббас-бек тихо пробрались в коридор, подняли шелковый занавес, закрывавший вход в шахскую опочивальню. Затем осторожно вошли и встали у кровати шаха-кастрата. Первый удар в грудь властителю нанес Сафар-Али. Но Ага Мохаммед не умер сразу. Открыв глаза, он глянул, уже почти безумным взором, на своих убийц и прошептал:

– Несчастные! Вы убили Иран!

После этого уже и Аббас-бек вторично вонзил ему кинжал в левую сторону груди, после чего голова повелителя Вселенной безжизненно упала на подушку. Так свершилась судьба грозного Ага-Мохаммеда.

Рядом с кроватью на низком столике лежала шахская корона-диадема. Не пропадать же добру! Пока Аббас-бек выковыривал из нее окровавленным кинжалом бриллианты, Сафар-Али в отместку за перенесенные страдания отрезал мертвому властителю уши. Левое тут же бросил, а правое спрятал себе за пазухой:

– Тебе они уже ни к чему, а мне сгодится!

По персидским поверьям, носимое на шее правое ухо обещало своему владельцу долгую и безбедную жизнь…

Завершив демонтаж шахской короны, правитель канцелярии и начальник охраны бежали в Нуху, под покровительство шекинского хана. Из-за этого в Персии и на Кавказе потом долго говорили, что на самом деле убийство Ага Мохаммеда заказал именно шекинский хан Селим.

Когда утром новость о смерти шаха распространилась в лагере, приближенные тут же начали расхищать шахские сокровища. К счастью, не нашлось ни одного, кто смог бы подчинить себе разношерстное воинство Ага Мохаммеда. Поэтому, докончив грабеж, войско в полном беспорядке оставило Карабах и вернулось в Персию.

Что касается поэта Вагифа, то он сразу стал никому не нужен и был отпущен на все четыре стороны. Впрочем, спустя некоторое время Вагиф все равно был казнен, приняв участие в борьбе за власть карабахского хана Ибрагима и его племянника….

Голова Ага Мохаммеда была отсечена и отправлена к карабахскому хану Ибрагиму, который вначале выставил ее на всеобщее обозрение, но потом все же со всеми подобающими почестями похоронил в Джарах. Обезглавленное тело шаха было отвезено в Тегеран, где его погребли на кладбище подле других властителей Персии. Отметим, что за убийство Ага Мохаммеда никто никому даже не пытался мстить. У злобного кастрата не было ни детей, ни верных братьев. Ага Мохаммед был совершенно одинок в своей кровавой и весьма странной жизни, таким же, никому не нужным, он остался и после своей нелепой смерти.

Смерть Ага Мохаммеда вызвала короткую, но жестокую схватку за его персидский трон, который в результате достался его племяннику Фетху-Али, который принимал участие в походах Aга Мохаммеда и считался неплохим военачальником. Как писали придворные летописцы, Фетх-Али-шах был небольшого роста, имел выразительные глаза и был очень красив. Борода его закрывала властителю колени и считалась самой длинной в государстве.

В гареме шаха числилось 360 жен. Любимой из них являлась некая бывшая продавщица шашлыка, которая получила от шаха титул «таджи-доулэт» (венец государства). Как подсчитают впоследствии историки, только сыновей Фетх-Али оставит после себя более полутора сотен, дочерей же вообще никто никогда не считал…

В момент убийства шаха наследник престола был правителем Фарса и находился в Ширазе. Узнав об освободившемся престоле, он во главе небольшого отряда поспешил в Тегеран, где уже готовились к схватке другие претенденты: брат Фетх-Али-шаха – Хусейн-Кули Каджар, Садек-хан Шеккаки, еще один дядя – брат Ага Мохаммед-шахa – Али-Кули-хан Каджар (вскоре он был ослеплен) и сын бывшего шаха Заки-хана Зенда – Мохаммед-хан. В отчаянной схватке за трон Фетх-Али-шах победил всех. Кто-то, понимая, что лучше жить, чем умереть, быстро признал свое поражение, кто-то был сослан в ссылку, а самому упорному – дяде Али-Кули-хану Фетх-Али выколол глаза. Слепой дядя был племяннику уже не опасен…

Фетх-Али-шах будет царствовать, по персидским меркам, весьма долго, не раз будет он воевать и с Россией, а потому с ним мы еще не раз встретимся на страницах наших книг.