В начале XVIII века проникнуть из России в Среднюю Азию и Индию можно было лишь тремя путями: с севера через Сибирь, с восточного берега Каспийского моря и, наконец, по Каспийскому морю, но уже через Персию. Первые две попытки Петра I добраться до Средней Азии через Хиву (экспедиция князя Бековича-Черкасского) и Джунгарию (экспедиции Бухгольца и Лигарева) оказались провальными. Оставалась последняя, третья, возможность – через Персию. Имея персидского падишаха в союзниках или подчинив его, можно было сразу выйти к индийским пределам. Но Персия являлась крупнейшей державой Востока, не чета Хиве или Джунгарии, поэтому прежде всего следовало провести серьезную разведку. Разумеется, русские купцы в Персии бывали постоянно, как и персидские в Астрахани, но одно дело – купец, который что-то где-то слышал, и совсем другое дело – грамотный разведчик, разбирающийся как в большой политике, так и в военном деле.

Поэтому, прежде чем решиться на восточный поход через Персию, надо было срочно посылать толкового и проверенного человека в ее столицу Исфахан, чтобы получить полную информацию о стране. При этом лазутчик должен был иметь ранг полномочного посла, чтобы решать серьезные политические, пограничные и торговые вопросы. Мы не знаем, сколько времени думал об этом Петр и какие кандидатуры обдумывал на место посла в Персию. Мы знаем лишь итог – выбор пал на 27‐летнего сына царского стольника подполковника Артемия Волынского. Будущий посол начинал службу рядовым драгуном, был храбр и решителен, за что Петр десять лет спустя лично произвел его в ротмистры. Вскоре после этого Волынский отличился в Прутском походе, после которого разделил с послом Шафировым турецкий плен, а затем привез в Петербург пункты мирного договора. Теперь же, сделав свой выбор, Петр призвал к себе Волынского и лично разъяснил ему будущие задачи. А задачи были непростые.

* * *

Летом 1715 года подполковник Волынский с миссией в семьдесят человек двинулся из Москвы на Казань. Ехали не торопясь. В Казани, например, даже зазимовали. Наконец добрались до Астрахани. Там посол и его люди пересели с лошадей на суда, после чего взяли курс к Низабадскому берегу Каспийского моря, что к югу от Дербента. Доплыли без приключений. А так как пристаней в Низовой гавани отродясь не было, то суда, разогнав, просто выбросили на песчаные отмели…

Прибытие русских никого не удивило. Дело в том, что на Низабадском берегу нескончаемо кипела традиционная ярмарка между нашими купцами и туземными. Наши меняли сукно, полотно и юфть, персы и армяне возили сюда изюм и шафран из Шемахи, но главным их товаром был шелк.

На ярмарке Волынский купил лошадей и верблюдов, погрузил царские подарки (кречетов, пушнину да мамонтову кость) и двинулся по пыльным персидским дорогам в Исфахан. Ехали долго с остановками в Шемахе и Тебризе. Дорогой все время были начеку, так как по дорогам бродило много шаек. Но семь десятков русских с ружьями, во главе с боевым офицером, быстро отбили у местных разбойников желание попытать счастья в грабеже. Если на дорогах хозяйничали разбойники, то в городах бунтовала беднота…

– Не страна, а бедлам какой-то! – вздыхал Волынский.

Ехавший рядом с ним переводчик Семен Аврамов, из крепостных, кивал согласно:

– Точь-в-точь как у нас в Смутные времена!

Пока ехали, Волынский все примечал и в книжицу особую записывал: где какой город и какая к нему дорога, многочисленно ли войско шахское, как вооружено и какие в Персии крепости.

В персидскую столицу русское посольство добралось лишь весной 1717 года.

Исфахан не только поразил русских путешественников огромными размерами (более 600 тысяч жителей!), но приятно удивил зеленью и прохладой. Через весь город несла воды полноводная река Заянде, над которой высились ажурные арочные мосты. Зеленели парки, десятки минаретов пронзали голубое небо.

– Персы называют Исфахан – Нисф-е-Джахан, что означает «половина мира»! – услужливо пояснял Волынскому толмач Аврамов. – Этим они дают понять, что узреть Исфахан – все равно что увидеть половину мира!

– Насчет половины мира я бы не утверждал, но Исфахан истинно красив! – отвечал Волынский, оглядываясь вокруг. – А чем любят заниматься персы в свободное время?

– Гулять по рынкам, мыться в банях и читать книги!

– Неужели они еще и книгочеи?

– В Исфахане множество библиотек. Ведь Персия страна поэтов! Здесь каждый знает и чтит Фирдоуси и Саади, Хафиз Ширази и Омара Хайяма. Только послушайте:

– Да уж, – почесал Волынский затылок. – Ничего не скажешь, действительно и вычурно, и красиво!

* * *

Персы приняли российское посольство с восточным гостеприимством, выделили дом, навезли фруктов и сладостей.

Однако к самому шаху Солтан Хусейну Волынского так и не допустили, отговариваясь то его огромной занятостью, то его многочисленными недугами. Впрочем, сунув пару золотых монет придворному чинуше, Волынский быстро узнал, что у шаха одна болезнь – беспробудное пьянство. Некогда шах Сулейман Сефи перед смертью наказал своим евнухам, что если они хотят мира и спокойствия, то им следует избрать шахом его старшего сына – тихого и ленивого Солтан Хусейна, а если они хотят укрепить могущество империи, то им следует отдать предпочтение его младшему брату, умному и предприимчивому Аббасу. Евнухи сделали новым шахом не доставлявшего никому хлопот Хусейна. Древняя династия Сефевидов явно вырождалась.

Известно, что, случайно убив птичку, сентиментальный Солтан Хусейн несколько дней рыдал и каялся. Это, впрочем, совсем не мешало ему выбивать налоги с подданных всеми возможными способами. За недоимки нещадно лупили палками, а когда это не помогало – выкалывали глаза, обрезали уши и носы. Особо злостных в назидание вешали на деревьях. Увы, но толку от этих зверств было мало, так как все собранные налоги тут же расхищались вельможами и в казну попадали сущие крохи. Самым опасным в этом тотальном воровстве было то, что Солтан Хусейн не мог платить своим воинам, никто, разумеется, воевать за просто так не желал, и шахское воинство разбегалось.

Шах проводил время в беседах с шиитскими богословами. Казалось, что может быть лучше высоких бесед! Но и здесь шах постарался все испортить. По внушению друзей-богословов недалекий Солтан Хусейн отказался от традиционной веротерпимости своих предшественников и начал повсеместное гонение на суннитов. Теперь по всей Персии суннитские мечети превращали в конюшни, а дервишам рубили головы. Ответом стали, вполне ожидаемые, массовые религиозные мятежи. Но шаха это, казалось, совершенно не заботило, он жил в своем мире, где главное место занимало вино.

…По причине очередного «недомогания» шаха переговоры с послом вел эхтима-девлет (главный шахский советник) Фатх Али-ханом Дагестани.

Эхтима-девлет был с послом сама любезность.

– Когда же наконец меня примет его величество? – вопрошал его Волынский после десятой чашки зеленого чая.

На это Фатх Али-хан неизменно провозглашал:

– Из камней, упавших с души, получится хорошая дорога к счастью.

– Но когда же эта дорога наконец приведет меня к шахскому трону? – не унимался Волынский.

– Помни, друг мой, что порой тишина – самый лучший ответ на вопросы! – закатывал глаза и воздевал руки главный советник.

– Вот урод так урод! – плевался Волынский, возвращаясь в посольство. – Я ему про Фому, а он мне про Ерему! Ничего не могу добиться!

– Наверное, лучшие в мире дипломаты – персидские, – улыбнулся толмач Аврамов. – «Да» и «нет» не говорят, но это вовсе не значит, что они воздерживаются…

Волынский шутки не оценил, а хлопнул дверью и удалился к себе в кабинет. В один из дней недовольные дороговизной исфаханцы ворвались в покои шахского дворца, и сам правитель спрятался от восставших в гареме. Разгромив дворец, бунтари разошлись. На следующий день город жил уже прежней жизнью, будто ничего и не было, а шах перебрался из гарема в свою половину дворца.

– Когда же шах будет казнить бунтовщиков? – поинтересовался Волынский.

– Зачем! – пожал плечами Фатх Али-хан. – Всех ведь не переказнишь!

– Если шах никого не казнит, то рано или поздно казнят его самого! – многозначительно сказал Волынский, вернувшись в посольство.

Так шло время. Когда же Волынский, вспылив, потребовал какого-то конкретного ответа, былая восточная утонченная вежливость разом сменилась резким отказом в шахской аудиенции. После этого посольство было окружено стражей, и выход из него был запрещен. Впрочем, Волынский успел к этому времени разузнать немало. А через некоторое время Фатх Али-хан Дагестани как ни в чем не бывало снова пригласил Волынского попить с ним чай. Там за чаем и щербетом он сообщил, что шах наконец-то решил принять русского посла.

Отдельной задачей Волынского было склонить персов к военному союзу против турок. Поэтому в беседах с главным советником посол, как мог, поносил гнусных турок и превозносил выгоды от дружбы с русским царем.

– Готовы ли вы заключить союз с нашим государем против Стамбула, чтобы вместе сбить с них спесь?

Для любого перса турок – враг хуже не бывает. Предложение Волынского Фатх Али-хану понравилось. Но на Востоке быстро дела не решаются.

– Давайте вначале решим дела торговые, а там поговорим и о военных! – мудро осадил посла шахский советник.

Пришлось Волынскому пыл свой умерить.

Помимо встреч с шахским советником Волынский пытался связаться с сидящим под арестом бывшим грузинским царем Вахтангом и по возможности склонить его «к приязни». Но дальновидные персы хитрого посла к бывшему царю так и не допустили.

Солтан Хусейн принял Волынского в Чехель-сотуне (Дворце сорока колонн), что стоял в центре огромного сада. Перед дворцом красивый пруд. Вокруг пруда двадцать резных кедровых колонн, украшенных тончайшей зеркальной мозаикой.

– Почему колонн всего двадцать, а в названии упоминаются сорок?

– Поглядите в воды пруда!

Волынский глянул – на зеркале водоема величественно отражались дворцовые колонны.

– Итого сорок!

Зал приемов шаха был украшен лепниной и расписан разноцветным орнаментом, слепя обилием золота.

Прием был недолог. Опытным глазом Волынский сразу определил, что шах жесточайше страдает с похмелья, и не стал затягивать разговор, тем более что изрядно помятый Солтан Хусейн на все вопросы согласно кивал, лишь бы поскорей все закончить.

Таким образом, дело было сделано и торговый договор между двумя державами заключен. Конечно, затем неутомимый эхтима-девлет, вычеркнул ряд пунктов, но главная задача была решена.

Заключенный договор отныне дозволял русским купцам свободную торговлю на всей территории Персии, право закупать в любом количестве шелк без уплаты лишних сборов за вывоз. На основании договора в Исфахане и в Шемахе должны были появиться и русские консулы, представляющие интересы наших купцов.

– В Европе армии слишком сильны для своих стран, – сказал на прощание со значением главный советник шаха. – Но на Востоке страны слишком велики для самых великих армий!

Что ж, персы не были столь наивны, чтобы не понимать, с какой целью к ним прибыло русское посольство во главе с боевым офицером.

В первых числах сентября 1717 года посольство Волынского, за исключением оставшегося при шахском дворе Семена Аврамова, отправилось в обратный путь. Возвращался Волынский иным путем, чем приехал: от Исфахана на Гилян, оттуда по побережью Каспийского моря на Кескер, Астару и Муганскую степь на Шемаху. Именно эти области Персии больше всего интересовали императора Петра. Обратный путь также был долог. Добирались три с половиной месяца. Волынский откровенно не торопился, проводя тщательную разведку. В своих путевых записках он отмечал все, что могло понадобиться при возможном завоевании приморских областей. Особенно тщательно Волынский интересовался производством шелка, самой выгодной статьей персидских доходов.

* * *

В своем докладе о результатах поездки Волынский, помимо всего прочего, известил императора Петра, что Персия находится в полном упадке, войско слабое и ненадежное. По докладу Волынского Россия могла с самыми малыми затратами заполучить в свое распоряжение богатые и плохо управляемые прикаспийские провинции Персии, за которые бы Исфахан даже не стал драться. На словах Волынский сказал Петру так:

– Персидский шах нас боится, как собака палку. Ежели бы ему самый малый вид противности показать или замахнуться токмо, даже не ударив, Персия бы вздрогнула!

К своему докладу Волынский приложил подробные записи о поездке и несколько составленных карт с удобными путями передвижения армии до самого Исфахана.

Расспросив Волынского, Петр с жадностью набросился на карты. Читал таинственно-притягательные названия персидских городов, водил пальцем по нарисованным дорогам. Но затевать пока на Каспии он ничего еще не мог. Северная война продолжалась.

Помимо всего прочего, Волынский вручил царю «шафранное коренье», которому Петр был очень рад и тут же повелел посадить его у себя в оранжерее в надежде получить плоды.

Особенно Петр о интересовался отличным персидским корабельным дубом (т. н. «эзенгоутово дерево») и мрамором. Если раньше корабельный дуб закупали в Европе, то теперь его возили из Гиляна, что было намного дешевле.

Волынский доложил, что земли Северной Персии богаты свинцовой, медной, железной и серебряной рудой, что там полно столь необходимой для пороха селитры. В городах производят в больших объемах разную материю, шелк и хну. Что уж говорить о кофе, рисе, фруктах, пряностях, которые всегда имели приоритет в русско-персидской торговле! Русская знать всегда была наравнодушна и к персидским алмазами с жемчугами…

Начавшиеся было мирные переговоры со шведами в 1718 году были прерваны после нелепой гибели Карла XII. Изменила свое отношение к России и ранее поддерживавшая ее Англия. Видя резкое усиление Петербурга, Лондон теперь взял под защиту Стокгольм. Весной 1719 году в балтийские воды вошла английская эскадра, грозя нам своими пушками. Увы, но, когда успехи России в войне со Швецией стали неоспоримыми, даже дружественная Австрия, заключила антироссийский союз с Саксонией и Ганновером. Так что политическая ситуация в Европе оставляла желать много лучшего.

– Оставь персидские карты пока у меня! – подумав, сказал Петр Волынскому. – Пусть отлежатся. Вначале надо закончить дела балтийские, а потом уж браться за каспийские. Но знай, сие время скоро настанет. Карты твои в долгий ящик не откладываю, всегда будут у меня на виду!

Пока же Петр отправил на Каспий несколько флотских офицеров, чтобы те обследовали побережья от Волги до Гиляна, Астрабада, Мазендерана и устья Куры. Задача была им поставлена лаконично:

– Составить карты берегов и искать удобные места для пристаней! Особливо смотреть устье реки Куры, где будет заложен торговый город.

Вскоре поручик Василий Урусов (бывавший ранее на Каспии), лейтенанты Михайла Травин, Федор Соймонов и штурман Карл Верден уже мчали на перекладных в Астрахань. По легенде, все они являлись купцами, ибо задание их было секретное. «Польза общих торгов, – вспоминал позднее Федор Соймонов, – служила тогда наружным видом сего предприятия, и назначенному в оную посылку офицерам предписано было в инструкции, чтоб они сие намерение везде распространяли, хотя другие словесные и тайные приказания до купечества не подлежали».

Соймонову повезло. Карл Ван Верден был штурманом опытным. Происхождением был из голландцев, служил поначалу шведам, но взятый в плен в одном из боев перешел на службу к Петру. При этом Верден всегда обо всем имел собственное суждение, которое не боялся говорить в глаза любому. Начальство за то Вердена не любило, но за знания считалось.

В Астрахани приехавшие времени даром не теряли. Дорог был каждый день. Там, впрочем, встретил их и недавний персидский посол, а нынче уже полковник и генерал-губернатор Астрахани Артемий Волынский, который имел царский указ прибывшим морским офицерам во всем содействовать. В распоряжение моряков Волынский дал две шнявы. Поэтому офицеры разделились парами: Урусов с Травиным, а Соймонов с Верденом.

Уже в самом начале мая Соймонов вывел из устья Терека шняву «Екатерина». Доверием оказанным лейтенант был рад, ибо впервые самостоятельно вел судно в плавание по неведомому морю. Гидрографическая съемка берегов – дело монотонное, кропотливое и, что самое главное, небезопасное. Места вокруг – дикие, а местные племена настроены воинственно. Бывало, и с берега палили, а при высадках на берег от конницы отбивались. Но ничего, как-то все обходилось: то ли провидение помогало, то ли осторожность соймоновская. В результате своего плавания Соймонов и Верден установили, что береговая линия от Терека до Куры годна для вытаскивания плоскодонных судов и всюду имеются «якорныя места», «однако незакрытая с моря, кроме двух хороших гаваней, а именно: в Апшероне и Баку»; «в Апшероне гавань хороша и в колодезях вода пресная», а в Баку «гавань очень хорошая про всякия суда и от всяких ветров», и от Апшерона до Баку можно ходить «мелкими и большими судами». Именно эти порты являлись, по мнению моряков, единственными на Каспийском море местами, «в коих суда от всех ветров стоять могут безопасно».

Так в походах, боях и трудах навигаторских пролетело еще два года. Наконец моряки изыскания свои завершили, составили карту генеральную и в Санкт-Петербург отослали.

Работу Вердена с Соймоновым Петр оценил высоко, а карту каспийскую, хвалясь, послал в академию Парижскую: полюбуйтесь, мол, что за мастера у меня есть.

– Ну а тебе, Федя, награда от меня особая! – похлопал царь по плечу прибывшего в Петербург Соймонова. – Поздравляю капитан-лейтенантом!

Счастливый Соймонов что-то говорил в ответ, но Петр его уже не слышал, смотря куда-то вдаль. Он уже принял решение о будущей военной кампании на Каспии…

– Бог любит троицу! – заявил царь своей супруге Екатерине. – Поход дурака Бековича провалился, два сибирских похода в Джунгарию также славы нам никакой не принесли. Теперь двинемся на Восток в третий раз, но теперь уже я поведу армию самолично. Верю, что на сей раз ждет нас удача и Персия с Индией станут к нам лицом к лицу!

Думая о будущем владении Каспием, Петр мечтал уже и о масштабной торговле с восточными странами. Вечерами он читал и перечитывал книгу парижского банкира и генерального контролера французских финансов Джона Лоу, который во Франции ввел в обращение бумажные деньги и успешно распространял акции своей Индийской компании «Рассуждения о деньгах и торговле». Лоу Петр даже хотел пригласить на русскую службу.

– Организуем собственную компанию Персидскую, а сей француз будет ее акции в Европе продавать! – мечтал он, откладывая книгу.

Российский император, как известно, был человеком действия. Вскоре под видом купца в Шемаху был отправлен капитан Алексей Баскаков с геодезистами, чтобы, помимо всего прочего, выяснить все о реке Куре: «…откуды течет и как велика и глубока, и ходят ли по ней какие суда и до которых мест, и по той реке какие живут народы». Россия приступила к изучению территории соседнего государства серьезно.

* * *

Неизвестно, как бы действовал Петр после возвращения посольства Волынского из Исфахана, если бы не новые тревожные известия из Персии. Дело в том, что слабовольный шах Солтан Хусейн не смог удержать в повиновении своих разноплеменных подданных. Вначале в Персии начались разбои, а затем и настоящие мятежи. Ситуация усложнялась насаждением в Персии ислама шиитского толка, что вызывало законное возмущение многочисленных суннитов, а также притесняемых евреев и христиан. Пользуясь слабостью шаха, арабские пираты захватили острова в Персидском заливе. В северо-западных провинциях вспыхнула чума. Подняли восстание племена курдов и белуджей. Теперь курды совершали набеги в глубь иранских владений и доходили до предместий столицы Сефевидов. Повстанцы Дауд-бека Лезгинского, желавшего отложения Ширвани от Персии, разгромили силы гянджинского и ереванского ханов и осадили Гянджу. Шахская казна была пуста, а войска полностью разложились.

Такое положение дел долго продолжаться не могло, и в 1721 году в Персию с востока вторгся честолюбивый третий эмир Кандагара из династии Хотаки – Мир Махмуд. Непосредственным поводом для мятежа стало явно провокационное решение шахского окружения поставить почитаемое в афганских провинциях суфийство вне закона.

Во главе 10‐тысячного афганского войска энергичный и смелый Мир Махмуд пересек засушливый Систан и захватил город Кирман, откуда, впрочем, был выбит подошедшей персидской армией. После этого Мир Махмуд-хан отступил в Кандагар, где стал собирать новое войско для продолжения войны. В конце 1721 года, собрав крупные силы, он предпринял второй поход в Персию. В январе 1722 года 20‐тысячное афганское войско взяло штурмом и разграбило Кирман, а откуда выступило на столицу Сефевидов.

Почти одновременно восстали сунниты в Курдистане и Ширване. Разумеется, не обошлось и без вмешательства турок. В Ширване турки и лезгины активно поддержали мятежников. В 1721 году лезгины заняли главный город Ширвана Шемаху, где вырезали все шиитское население, включая губернатора. В самом Исфахане в результате придворных интриг с поста великого визиря был смещен деятельный Фатха Али-хан Дагестани, последний, кто еще мог что-то сделать. После этого в Персии воцарилось полное беззаконие. Никто никому не подчинялся, все воевали против всех. Находившийся в Исфахане толмач Семен Аврамов, ставший к этому времени фактически послом (как «зело искусный»), получил личное письмо царя с приказом усиленно собирать сведения, как военные, так и политические. Аврамов отвечал: «Персидское государство вконец разоряется и пропадает».

А затем Солтан Хусейн выступил навстречу афганским повстанцам Мир Махмуда. 8 марта 1722 года около селения Гулнабад, в окрестностях Исфахана, произошло сражение между персидской и афганской армиями. Шах Хусейн во главе 50‐тысячной армии встретился с 20‐тысячной афганской. Жители гор были не только малочисленнее, но и хуже вооружены. Против 20 тяжелых орудий у них было лишь несколько легких фальконетов на верблюдах. Казалось, что победа шаху Солтану гарантирована. Но в ходе сражения персидские военачальники переругались, и армия шаха потерпела полное поражение.

В бою погиб один из лучших полководцев Персии – Ростом-мирза, брат грузинского царя Вахтанга VI. Была потеряна и вся шахская артиллерия. После этого афганцы взяли населенный армянами пригород столицы Новую Джульфу и осадили Исфахан.

Осада персидской столицы продолжалась с марта по октябрь 1722 года. Жители ели кошек, собак, мышей, кору и листья с деревьев. Дошло и до людоедства… За это время от голода и болезней в Исфахане погибло около 80 тысяч человек. 23 октября 1722 года персидская столица открыла ворота победителю.

12 октября 1722 года павший духом шах приехал в лагерь своего противника и после унизительного ожидания вручил Махмуду корону, кинжал, саблю и прочие знаки царского достоинства.

– Отдаю тебе свой престол и царство! – сказал он и горько заплакал.

Через два дня афганский караул занял дворец, и Махмуд, провозгласив себя шахом, вступил в город по устилавшей улицы золотой парче. Бывшего шаха поместили под стражу. При этом победитель милостиво оставил ему три старших жены – остальных (помоложе) забрал себе, а шахских дочерей выдал замуж за своих приближенных.

Так в Персии на несколько лет власть к рукам прибрали афганцы во главе с предприимчивым Махмудом. Став повелителем Персии, Мир Махмуд-шах объявил, что сохранит на прежних местах всех сановников и чиновников. Однако выполнять свое обещание он не собирался. Во дворце был устроен большой пир, на который пригласили всех родственников бывшего шаха Хусейна и кызылбашскую знать. В самый разгар праздника афганцы вероломно напали на гостей и зарезали триста персидских вельмож с их домочадцами. После этого афганцы устроили резню и погромы в Исфахане. Разорив столицу, они подчинили своей власти весь Центральный Иран, захватив Кашан, Казвин и многие другие города. Афганское нашествие сопровождалось массовыми убийствами, грабежами и насилием над местным населением, надругательствами над верой и обычаями персов.

Один из сыновей Солтан Хусейна – Тахмасп – бежал на север в Мазандаран, где нашел поддержку у наместника Астрабада и Семнана Фатх Али-хана Каджара. После чего провозгласил шахом себя. В отличие от бездельника сибарита-отца третий сын Солтан Хусейна был юношей деятельным и предприимчивым. Опорой Тахмаспа стали Азербайджан и прикаспийские провинции. Понимая, что в одиночку против Мир Махмуда ему не выстоять, Тахмасп обратился за помощью к Петру I, обещая взамен военной помощи уступку нескольких северных провинций. Для российского императора это значило, что ситуация в Персии окончательно дозрела и пора действовать. Петр был готов двинуть армию в прикаспийские провинции Персии немедленно, единственно, что смущало, – турки.

Угроза, что большую долю персидских провинций приберет к рукам Османская империя, была вполне реальна. При этом могло произойти и новое столкновение российской армии с турецкой, которое в данных условиях было бы для нас крайне нежелательно.

В сложной игре при стамбульском дворе российскому посланнику Алексею Дашкову удалось убедить османов в том, что союз Австрии и Саксонии смертельно опасен для Стамбула и единственное их спасение – Россия. Помимо этого, хитрый Дашков припугнул рейсми-эфенди:

– Ежели вы не хотите мира с Россией, то мы немедленно заключим договор с Австрией, но уже против вас. Так что выбирайте!

– Я передам ваши слова потрясателю вселенной! – заверил послу турецкий министр иностранных дел.

Глаза его были испуганны.

Буквально через несколько дней султан Ахмед III ратифицировал Прутский мирный договор. Отныне руки Петра для решительных действий на Востоке были развязаны. А Волынский уже слал ободряющие письма, что мятежный Дауд-бек Лезгинский желает власти русского царя, а посему готов идти войной против Исфахана. То же писали в Астрахань и влиятельные владетели других прикаспийских провинций – Тарковского шамхальства Адиль-Гирей и правитель Аксая Султан Магмут.

Между делом Волынский привел к власти в Кабарде влиятельного Арслан-бека Кайтукина. Тот на сабле клялся быть верным России и биться до последнего с крымскими татарами. Итак, к приходу русской армии на северо-западном берегу Каспийского моря было все готово. 26 ноября 1721 года Петр подписал указ о новом рекрутском наборе для формирования новой армии, той, что пойдет на Восток. Решение о вторжении в Персию было принято окончательно.

К этому времени России четко обозначила торговый путь из Персии в Балтийское море и далее на европейские рынки. Новый торговый путь мог приносить большой доход не только от торговли между Россией и Персией, но и между Россией и Индией.