Насреддин проник на территорию Багдада все через те же северные ворота – помог зеленщику, направлявшемуся на рынок, подвезти партию свежего салата, за что тот был весьма благодарен и даже подкармливал Симурга по дороге. Унылые пыльные стражники без всякого азарта ознакомились с содержимым груза, что перевозил Симург. Да и внешний вид сопровождающих не намекал на то, что тут будет чем поживиться. Насреддин никогда не следовал в своей жизни поговорке, что, мол, встречают по одежке, а зеленщик так и вообще не имел средств на более дорогой халат, чем тот, в котором прибыл в Багдад в базарный день.

Раздосадованный стражник пнул дырявым сапогом ни в чем не виноватого Симурга в область хвоста с криком:

– Проезжай!

Симургу это не понравилось, но он благоразумно никак не отреагировал, просто запомнил обидчика.

У поворота к базару спутники расстались. Ишак получил свой последний пучок зелени. Насреддин забрался в седло и отправился в сторону дворца. На почтительном расстоянии от высоченных резных порталов, которыми венчались въездные ворота, он остановился. Здесь тоже был базар, но вещевой, торговали котлами, кумганами, чашами, ор стоял соответствующий. Но Насреддин не столько прислушивался, сколько присматривался, стараясь по базарной толпе определить, чем сегодня болен Багдад. Симург искусно лавировал между скоплениями орущих и жестикулирующих людей, уворачивался от стражников, которых было больше, чем обычно, но не чрезвычайно много, и все время краем глаза держал во внимании дворцовые ворота. Они открывались за время его путешествия до мечети Набир Хабиз три раза. Что это значило?

Кто его знает.

Муэдзин выскочил на минарет.

Все мусульмане, кроме многочисленных иноземцев, бросились на колени в пыль и начали кланяться далекой Мекке.

Насреддин счел за лучшее слезть с ишака и присесть на камень у колодца, возле которого водоносы забыли свои кожаные ведра.

В общем, подобным образом Насреддин провел весь день. Дворец халифа представлял собой неправильный восьмиугольник, в трех местах к нему подходили довольно густые садовые насаждения, вокруг него петляли арыки. Конный рынок почти соприкасался с его стеной на юге, а работорговый – на юго-востоке.

К концу дня, расстроенный тем, что ничего существенного не удалось рассмотреть, Насреддин пошел с Симургом обедать.

Кусок не лез в горло.

Все было, как всегда.

Вместе с тем, чутье подсказывало хозяину ишака, что в городе произошли-таки важные изменения.

Подслушивал разговоры в харчевне, но узнал из них немного: Гарун аль Рашид затевает в полнейшей тайне выход ночью за городские ворота.

Об этом знали все.

Когда именно?

Тут мнения расходились.

Завтра, или через неделю.

– Можно поздравить красавца Мади с тем, как у него поставлена служба. Весь город в курсе, что халиф собирается навестить ночные базары.

Насреддин прилег в тени, чтобы вздремнуть, слишком рано ему пришлось встать сегодня утром. Багдадский базар своим шумом, как океан, овевал его. Симург что-то шептал себе под нос и дергал шкурой, отгоняя жирных базарных мух. И вдруг какая-то нота проклюнулась в слитном гуле голосов.

Насреддин резко сел.

– Ты слышишь, Симург?!

Ишак прислушался.

– Это он, – прошептал Насреддин, – сельджукский говор.

Осторожно, почти на цыпочках отправился Ходжа по ниточке слишком хорошо ему знакомого с детства голоса.

Шел медленно, часто поглядывая по сторонам.

Жизнь продолжала кипеть, не обращая внимания, кто на каком говоре шумит на рыночной площади.

Насреддин подошел к городскому фонтану, попил из трубы, ополоснул голую голову, вновь натянул на нее тюбетейку.

Жарко!

Вот уже и конец конской площадки. Насреддин остановился перед кривым переулком, уходившим в сторону от дворца. Здесь были только редкие пешеходы и носильщики.

Куда делись сельджуки? И не привиделось ли ему, что тут говорят на этом языке? Он давно уж не забирался в своих странствиях на эту часть карты. Пустынные, жестокие охотники редко попадались ему на пути. Но не значит же это, что он сейчас грубо обманулся. Скорее – другое. Сельджуки скрываются. Переоделись, и предпочитают изъясняться по-арабски.

Насреддин вернулся к фонтану, опять ополоснул голову. Ему не нравилось, когда не все в наблюдаемой ситуации было ему понятно. Враждебные престолу его халифского величества конные бандиты, недавно проигравшие ему войну, обуреваемые жаждой мести, подвизаются где-то в окрестностях халифского дворца. Скрываясь при этом под чужой одеждой, это ли не опасно!

Симург выразительно зевнул: то ли просил напоить его, то ли таким образом участвовал в разговоре.

– Что ты хочешь сказать? Что нам нельзя уезжать из Багдада? Конечно нельзя, мы еще не выяснили, как дела у Гульджан.

Неприятные предчувствия клубились под ложечкой у Насреддина, но он все-таки поужинал, несмотря на то, что его желудок вроде как протестовал. Надо будет сегодня ночью проникнуть в гарем, только не так грубо, как сделал он это в прошлый раз, вызвав переполох в страже. Кто мог знать, что эта ослепительно юная девушка – внучка самого Бадруддина ибн Кулара!

С наступлением темноты Насреддин незаметно углубился в плотный сумрак на северо-востоке дворца. Симурга пришлось оставить у алычи, нависшей над потоком. Луна играла своими ослепительными боками на бурунах несущегося арыка, молодая листва шелестела, темные ночные птицы перекликались в саду гарема, стена которого высилась, заслоняя собой звездчатое небесное покрывало.

Насреддин прислушивался, и ему не нравилось состояние атмосферы в прилегающем к гарему саду. Ладно бы только обожравшиеся на вечерней трапезе стражники испускали звуки тяжкого рыгания, перекликались темные тени, кто-то шумно форсировал опоясывающий дворец поток. Неприятно активная жизнь наполняла заросли. Далеко не все было, как всегда. Особенным чем-то отдавал ночной воздух.

Нет, дальше идти опасно.

Пахло железом и потом – стражники Махаммада Шади.

Пахло свежими хлопковыми одеждами – юные шпионки Ширли Аббаса.

Закричал муэдзин, и, пользуясь этим звуковым прикрытием, Насреддин кинулся вон из зарослей. Сегодня Гульджан была недоступна.

Отвязал Симурга и направился к заснувшему, но никогда не спящему базару. К тому самому, из-под прикрытия которого можно было видеть главные ворота дворца. И тут его сподобило посмотреть на темные стены дворцовой крепости, высокие, не освещенные лунным светом.

Что это за канаты?

Через зубцы цитадели были переброшены две летающие ладьи, в которых, скорчившись, сидели невидимые, одетые в черное люди. Раздался тихий скрип веревок, и ладьи эти быстро опустились вдоль стен и канули во тьме. Что это значило? Кто-то тайно покинул дворец, не желая, чтобы кто-нибудь видел это. Люди эти были в каких-нибудь двадцати метрах от Насреддина. Он живо и мягко спрыгнул с ишака и развалился в траве. Теперь если его даже застанут эти в черном, подумают, что какой-то бездомный ночует под деревьями.

Так и вышло – вереница теней проследовала через заросли к базару, похрустывая сухими ветками.

Насреддин руку бы дал на отсечение, что среди них скрывается сам Гарун аль Рашид, повелитель полумира. Давно в городе ходили слухи о его ночных походах, и прошло всего несколько дней с той поры, когда он последний раз делал это. Конечно, было бы любопытно подслушать, о чем халиф будет говорить с горожанами в какой-нибудь чайхане, но идти за этой группой сейчас опасно, еще примут за шпиона.

Насреддин остался бы лежать в прохладной мягкой травке, и тем бы завершил ночь, если бы не явившаяся внезапно мысль о выловленном из толпы сельджукском разговоре.

Не-е-ет, кажется, рано ему располагаться на ночлег.

– Симург, подожди меня здесь. – шепнул он на ухо своему другу, а сам вприсядку, хоронясь за кустами, последовал за тихим шумом группы людей, пробирающихся сквозь ночные заросли.

Вот и конец им.

Насреддин снова лег, при этом отлично видя – группа одетых в черное и явно вооруженных кинжалами резко рассредоточилась. Люди Мади, конечно, не могли допустить, чтобы повелитель полумира хоть самое краткое время оставался без охраны. Они были недалеко, но их было не видно. На виду осталась только высокая, задрапированная в какие-то лохмотья фигура. Надо думать, сам халиф. Он осмотрелся, не видит ли его кто-нибудь, и направился в сторону попритихшего к ночи базара. Надо ли говорить, что базар в Багдаде, как и гарем во дворце, никогда не спал.

Вон там горит масляный светильник, там играют в кости. Правее шумное какое-то сборище под широким навесом – петушиные бои. А это что за прикрытый черными шалями вход? Тут можно незадорого купить себе на ночь девочку.

Халиф продолжал осматриваться, не привлекает ли он к себе нездорового внимания. Кажется, нет. Сопровождающие тени профессионально скользили шагах в двадцати справа и слева.

Можно было сказать, халиф влился в ночную жизнь базара.

Насреддин ни на секунду не терял его из вида, при этом успевая осматриваться, сам он не привлекает ли чьего-нибудь нездорового внимания.

Калиф не заинтересовался ни костями, ни девушками, уж куда при таком гареме. Остановился у двухосной повозки, изнутри совещенной свечою так, что находившиеся внутри люди напоминали при каждом движении тени.

Что его заинтересовало?

Ага, здесь жуют кхат.

Гарун аль Рашид двинулся дальше.

Остановился у простого костра, вокруг которого сидело несколько дехкан, явно пришедших в Багдад на заработки из своих разорившихся кишлаков. Над костром висел небольшой казан, в нем кипела похлебка. Было видно, что Гарун аль Рашид что-то говорит дехканам, они смотрят на него, потом охотно теснятся, чтобы дать пришедшему место. Простой люд всегда так устроен, даст возможность сесть к костру, даже если его ужин не слишком богат. На том расстоянии, на котором находился Насреддин, трудно было что-то расслышать. Ходжа стал прокрадываться по площади, занятой повозками, шатрами, другими кострищами, стараясь никому не наступить на живот, не вызвать чьего-нибудь неудовольствия. Другими словами, пробирался медленно, за это время разговор неузнанного халифа с дехканами продолжался уже довольно долго, и вот когда слова стали более-менее понятны, дехкане вдруг поднялись с мест и схватили Гаруна аль Рашида за руки, крича «караул!»

Что там у них произошло, было не очень понятно. К ним кинулось несколько человек от соседней арбы, и еще кто-то появился из темноты, наступило смешение голосов, о чем они там все говорили, было непонятно.

Насреддин поймал себя на странной мысли, что сейчас правитель полумира ощутит на своей шкуре любовь народа к себе, наверняка ведь он, чтобы разговорить простых людей, завел речь о несправедливостях, царящих в государстве. Баи жируют, дехкане голодают, менялы «плавают в плове», как говорят в Багдаде, а носильщики довольствуются на ужин сухой лепешкой. Но когда он дошел до того, что возвысил голос против самого Гаруна аль Рашида, тут на него и посыпались тумаки.

Хихикая, Насреддин наблюдал за развитием сцены, но долго ему этого делать не пришлось, из окружающей костер темноты сгустилось несколько деловитых фигур, они получили нарушителя спокойствия с рук на руки и уверили бдительных крестьян, что этому ночному провокатору просто так все не сойдет.

Возбужденные справедливым гневом дехкане и горожане еще долго обсуждали только что случившееся событие. Хорошо, что всегда где-то поблизости ночная халифская стража, которая не даст злокозненному болтуну уйти от законного возмездия.

Гарун аль Рашид посредством нескольких синяков и вывернутых рук понял, что любовь к нему его подданных по-прежнему неизменна и сильна. Люди Мади уносили халифа, как на крыльях ночи, вон с базара в сторону кривых переулков, что окружали южную часть дворца.

Повелитель полумира велел опустить себя на землю, а верных слуг удалиться. Он еще не закончил исследование, требовались ему и еще какие-то доказательства. Слуги скрылись за поворотами дувалов, в репейниках, что подобно меховой оторочке подбивали рукава переулка.

При себе Гарун аль Рашид оставил одного, как будто два приятеля путешествуют по ночному городу.

Насреддин наблюдал за всеми этими действиями с расстояния метров в сорок.

Прихрамывающий халиф – видно, и бока ему изрядно намяли у костра, двинулся со своим спутником по переулку, словно специально великолепно освещенному заходящей луной.

Один поворот, другой. Несколько встречных пьяноватых прохожих, шумно что-то говорящих себе под нос. Стражники крались по параллельным улицам и вообще принуждены были изрядно отстать, держась почти на одном уровне с Насреддином.

Слева высилась высокая громада дворцовой стены.

Где-то лаяли собаки.

Хлопнула дверь. Выбежавшая девчонка выплеснула в арык помои.

Да, пусть владыка полумира почувствует на себе, как живут его подданные, умудряясь при этом так его любить, если разобраться, вообще непонятно за что.

Переулок повернул влево почти под прямым углом, отчего лунное освещение наполовину прекратилось. Тени перерезали движущиеся по переулку фигуры пополам.

Зашевелился голос муэдзина на невысоком минарете. По ночному времени глас Господа работал вполсилы.

И тут, неожиданно, необъяснимо, как будто отделившись от дувалов, переулок наполнился людьми.

Вооруженными людьми.

Это были не дехкане.

И даже не горожане.

Насреддин замер.

Стражники кинулись вперед, тоже вытаскивая из ножен кинжалы и сабли. Произошло столкновение тех, кто охранял халифа, с теми, кто явно хотел причинить ему вред.

Зазвенела сталь.

Насреддин тоже кинулся вперед, но сдержал себя, присел за кустом репейника, наблюдая за тем, что происходит.

В охрану халифа входили только несомненные мастера боевого дела, нападавшие тоже были не промах в смысле поразмахивать саблей. Через несколько секунд все оказались заняты друг другом.

Насреддин, двигаясь вдоль неосвещенной стены, приседая, иногда припадая на живот, приближался к месту столкновения, происходившему, надо сказать, без лишних воплей.

Картина боя определилась.

Нападавших было несколько больше, чем защитников, и от этих нападавших отделилось трое, они кинулись к халифу и Мади, это был он. Начальник стражи стоял с уже обнаженным боевым орудием, угрожающе им вращая. Уповая на свое численное превосходство, нападавшие кинулись на него, заслоняющего собой халифа.

Мади был большой умелец своего дела, он довольно спокойно удерживал на дистанции всех троих нападавших. Халиф имел бы возможность сбежать, если бы не глухой дувал у него за спиной.

Ловушка!

Повелитель полумира крутил головой, ища пути спасения, да и куда ему было бежать в этом диком месте.

Насреддин, как ящерица, сделал последние несколько бросков вокруг неосвещенной стены и оказался рядом с халифом.

Схватил его за рукав.

– Иди за мной.

То ли обстановка слишком накаливалась уже, то ли голос Насреддина был столь внушителен, что Гарун аль Рашид последовал за ним.

Нападавшие уже ранили многих из охранников халифа, герой Мади стоял на одном колене, но все же не пропускал себе за спину двух нападавших. Один корчился в сторонке, заливаясь кровью.

Увидев, что происходит с правителем полумира, неизвестные нападавшие закричали, предупреждая друг друга, и сразу перестали быть неизвестными, это были переодетые сельджуки. Что побудило Насреддина тащить за собою халифа со все возрастающей силой.

«Куда?!» – задавался немым вопросом правитель полумира, оглядываясь. Насреддин знал, куда, слишком уж его действия были решительны и стремительны. Они шумно форсировали неглубокий арык, текший со стороны дворца и сильно припахивавший фекалиями. Но что им было об этом думать в такой момент. Завернули за могучее дерево, вскарабкались по невысокой полуразрушенной стене и оказались в маленьком каменном стакане. Халиф с немым вопросом бросился к Насреддину, но тот отстранил его и изо всех сил навалился на замшелые камни в самом углу колодца.

Послышался тихий скрип.

Сельджуки метались по переулку, ругаясь и отчаянно разыскивая, куда делись беглецы.

Образовалось в стене довольно большое отверстие, достаточное для того, чтобы пролез человек. Насреддин первым нырнул в него и поманил оттуда халифа. Тот, конечно же, последовал за ним. Через мгновение после того, как он скрылся из колодца в норе, и стена также тяжко затворилась, как и открывалась, на краю стакана появилась усатая голова в черном клобуке. И заныла, никого здесь не найдя.

Птичка упорхнула из клетки.

Насреддин продвигался на четвереньках шагов восемь – десять. Тяжело дыша от волнения и сбитого дыхания, двигался халиф. Наконец Насреддин нащупал тяжелую чугунную решетку, закрывавшую противоположный выход из норы. Решетка отворялась просто. Не торопясь, ибо уже можно было, Насреддин выбрался в небольшой, богато заросший садик, освещенный ликом самодовольной луны.

Вторым, естественно, выбрался Гарун аль Рашид.

Он уже частично пришел в себя и теперь смотрел на простолюдина, спасшего его столь непостижимым образом, с подозрением.

Насреддин ему поклонился и улыбнулся, обтряхивая с одежды пыль и всяческую дрянь. Судя по всему, этим проходом давно уж не пользовались, считая, видимо, чем-то вроде старинного канализационного оттока.

– Кто ты?

– Я бы сказал тебе, повелитель полумира, но, боюсь, ты не поверишь.

– Я повелеваю тебе, – халиф повелевал, но голос его звучал неуверенно.

Насреддин вздохнул.

– Меня зовут Ходжа Насреддин.

Халиф сел на широкую каменную скамью, стоявшую на дне сада. Затравленно огляделся. Где-то выше и дальше слышались приглушенные дворцовые шепоты, может быть, стоило позвать на помощь. Но Гарун аль Рашид был неглупым человеком и понял, что это делать не надо. Не потому, что опасно. Он просто лишит себя возможности проникнуть в большую тайну, по сравнению с которой ночное его посещение Багдада – ерунда.

Он знал, почему-то знал, что короткобородый, улыбающийся простолюдин не врет. И более того, он, кажется, не очень даже простолюдин.

– Рассказывай, – велел Гарун аль Рашид.

– Что именно, величайший?

Владетель полумира на секунду задумался.

– Зачем ты меня спас?

– Чтобы сельджуки тебя не зарубили. Или не пленили, что еще хуже.

– Это были сельджуки?

– Да.

– Я их победил.

– Но они с этим не смирились и вступили в сговор с кем-то у тебя во дворце и узнали тайну твоего ночного путешествия.

Халиф помолчал:

– Может, знаешь, с кем именно?

– Кого ты недавно наказывал, ссылал, загонял в каменный мешок?

Халиф подумал еще минуту.

– Салах хана, визиря гарема.

– Вот ты и сам ответил на свой вопрос.

Гарун аль Рашид поднялся, посмотрел в сторону огня, который мелькал двумя этажами выше – во дворце, очевидно, горел большой плоский светильник. Потом снова сел. Он задал много вопросов, но ситуация яснее не стала.

– Ты еще о чем-то хочешь меня спросить?

Халиф шумно втянул воздух ноздрями, ему не нравилось, когда собеседник читает его мысли, а не лежит в пыли и трепете. Но, кажется, это не совсем обычный человек. Стоит сдержать свою ярость.

– Ходжа Насреддин?

– Да, повелитель.

– А где твой ишак?

– Там, где я его оставил.

Наступил еще один короткий момент молчания, халиф наконец собрался с мыслями.

– Тебя же казнили.

– Кто?

– Правитель Дамаска.

– А я думал, что правитель Мерва. А может, правитель Каира, или правитель Исфахана. Это только в этом году.

Халиф пожевал губами. Он помнил длинные и пышные истории о том, как четвертовали Насреддина в Мерве, и о том, как топили в Исфахане. В Каире тоже что-то было.

– Расскажи про Дамаск.

– Тут все просто. Мои друзья, служащие в охране тюрьмы…

– Ладно, я понял.

– Считалось, что я могу смутить любого палача, и поэтому мне накинули на голову мешок и так привели к плахе.

– Хватит.

– Хорошо, величайший, хватит.

Халиф насупился.

– Рассказывай до конца.

– Поскольку под мешком скрывался другой человек, это открылось сразу после того, как ему отрубили голову. Правитель Дамаска, увидав, кого именно казнили, пережил удар и скончался вечером того же дня. Новый правитель счел за лучшее скрыть произошедшее, потому что в дело было посвящено очень мало людей.

– А кто был под мешком?

– Сын предыдущего правителя. Страшный изувер, казнокрад, испытывавший удовольствие от того…

– Я знал его.

– Тогда я умолкаю, величайший.

– Скажи, а почему ты так часто величаешь меня разными звучными титулами? В насмешку? Ведь у тебя наверняка есть способ зарезать меня здесь.

– Нет, величайший. Я в самом деле считаю тебя великим человеком, распространителем нашей веры среди варваров, вроде этих сельджуков, считаю твое правление благом для Багдада и полумира. Поэтому я тебя спас.

Величайший смотрел на свои ноги и неуютно поводил плечами.

– Кто ты?

– Ходжа Насреддин.

– Ты сам по себе?

– А вот тут мы подошли к самому интересному. В народе бытует такое представление – Ходжа Насреддин сам по себе, едет на своем ишаке куда глаза глядят и все время острит, издеваясь над купцами, баями, менялами.

– А на самом деле?

– Здесь мы подошли к пределу, до которого может распространиться моя откровенность. Я один, и не один. Я здесь, и не здесь.

– Ты не нуждаешься ни в помощи, ни в награде?

– А вот тут ты не прав, величайший.

Халиф заинтересованно поднял голову.

– Что? Ты хочешь сказать, что примешь от меня награду?

– Не только приму, но и буду смиренно просить об этом.

Гарун аль Рашид почувствовал себя увереннее.

– Говори.

– Просьба очень дерзкая и любого другого ты бы стер в порошок, если бы он только заикнулся о таком.

– Говори.

– У тебя есть гарем.

Лицо халифа слегка скривилось. Разговор ему явно перестал нравиться.

– В этом гареме есть молоденькая девушка по имени Гульджан.

– Я не помню ее.

– Вот именно, величайший. Ее привезли насильно, она проплакала все глаза.

– Быть женой правителя полумира – страшное наказание, – иронически и недобро улыбнулся халиф.

– Она внучка моего друга, человека, воспитавшего меня.

– Есть еще один такой, как ты?

– Намного лучше меня, – сказал Насреддин, невольно вкладывая в эти слова не совсем тот смысл, который понял халиф. – Я хочу, чтобы ты ее вернул моему другу.

Халиф почему-то почувствовал в этом представлении Бадруддина ибн Кулара скрытую угрозу, и попытался скрыть это. Он прекрасно помнил, что уже распрощался со своим молодым гаремом.

– Это ты позапрошлой ночью…

– Я, величайший.

– Значит, во дворец есть и другие пути, кроме того, по которому вошли сейчас мы.

– Прошу меня простить, величайший, но старинный твой дворец хранит еще много тайн.

– Хорошо, я выполню твою просьбу, хотя она и идет поперек моей гордости.

– Так же, как твоя сегодняшняя прогулка шла поперек твоей жизни.