Молитва облегчила грусть Сергея Свистушкина, и он вздохнул свободнее. Вышед на улицу, антикварий сказал ему:
– Не угодно ли завернуть в лавку, где продаются книги? Там узнаем мы, где жилище вашего внука.
– Пожалуй! любопытно посмотреть на книги. Я, бывало, любил проводить время в монастырских книгохранилищах. Посмотрим, что-то написано о наших временах!
Они вошли в лавку или в магазин. Уже было около 6 часов вечера, и запах рому слышен был в лавке, вероятно, для предупреждения гнилости и для истребления неприятного запаха от сырой бумаги. В лавке было два торговца, из которых один казался хозяином, а другой слугою, хотя между ими было что-то общее. Тот, который казался слугою, беспрестанно смотрел на своего товарища (вроде господина) и передразнивал все его ухватки. Если первый улыбался, то и другой делал то же; первый кланялся, и другой гнулся; первый бежал за книгами, и другой спешил туда же. Это припоминало несколько Дон-Кишота с его Санхо-Пансой.
– Сядьте и отдохните, Сергей Сергеевич, – сказал антикварий, – вы устали, и я также.
Хозяин лавки, почитая Свистушкина богатым иногородним купцом, пришедшим покупать книги для пожертвования какому-нибудь училищу, чтоб приобресть медаль, поспешил подать ему стул. Товарищ его хотел предупредить его, и они так жестоко стукнулись лбами, что раздался стук, как от удара двух спелых арбузов. Сергей Свистушкин охнул и примолвил:
– Видно, крепколобого десятка.
– Есть ли у вас сочинения Никандра Семеновича Свистушкина? – спросил антикварий.
– Как не быть! есть-с, – отвечал хозяин.
– Есть-с! – примолвил его товарищ, бросился к полкам и принес целую кипу тоненьких книжонок.
Сергей Свистушкин взял в руки одну книжонку, развернул ее и остановился:
– Что это? Разве это по-русски напечатано? – спросил он у антиквария.
– Это гражданские буквы, изобретенные при царе Петре Алексеевиче, – отвечал антикварий. – Старинные буквы употребляются только для печатания церковных книг.
При сих словах книгопродавцы, думая, что Сергей Свистушкин безграмотный, но богатый купец, удвоили к нему внимание, ибо книгопродавцы весьма уважают безграмотных покупщиков, которым могут сбывать с рук залежалые книги своего издания, писанные на заказ по рублю за лист, а продаваемые по десяти и более рублей. Хозяин сделал гримасу, означающую улыбку, и с поклоном сказал:
– Прекраснейшая книга-с! славного, знаменитого и модного сочинителя-с!
– Прекраснейшая книга-с! – повторил его товарищ, также кланяясь и улыбаясь.
– Прочти-ка заглавие, разумная голова! – сказал С. Свистушкин, подавая книгу антикварию.
– «Воры», поэма; сочинение Никандра Свистушкина, в стихах.
– Что ты говоришь? Мой потомок пишет о ворах! Разве он служит в Сыскном приказе?
Книжники посмотрели друг на друга в недоумении и не знали, что отвечать.
– Это выдумка, сказка, – сказал антикварий.
– В наше время так няньки, дядьки и холопы слагали сказки, а ныне, видно, дворянским сынам нечего делать, когда они взялись за это ремесло. Я никогда не воображал, чтоб мой потомок попал в сказочники!
– Сказки не равны, Сергей Сергеевич! – возразил антикварий. – От старинных сказок ничего не требовалось, кроме того, чтоб связать кое-как выдуманное происшествие. А ныне от сказки, называемой по-гречески поэмой, требуется гладких стихов, силы воображения, картин, списанных с природы, познания человеческого сердца, глубокой нравственности, философии…
– Перестань, умная голова! – сказал Сергей Свистушкин, – зачем столько мудрости, чтоб описывать житье-бытье воров? Стоит ли умному человеку ломать себе голову, чтоб узнать то, что известно каждому тюремщику! Ты морочишь меня.
– Нет, я говорю правду, Сергей Сергеевич. Здесь дело не о ворах, а об искусстве в рассказе. Один знаменитый немецкий стихотворец, по имени Шиллер, прославился, написав трагедию, или, как в ваше время называли, комедь, о разбойниках, так и наши пустились тем же путем. Это мода, обычай века, чтоб описывать и выводить на показ все, что есть худого в мире: воров, убийц, бездушных изменников, бешеных, словом, всякого рода злодеев.
– Хорош обычай! Уж лучше бы описывать каких-нибудь витязей, хоть вымышленных, каковы, например, Полкан-богатырь, Бова Королевич и тому подобные.
– Вот другое сочинение вашего потомка, под заглавием «Жиды»… – сказал антикварий, развертывая книгу.
– Ну их к черту! – возразил Сергей Свистушкин. – Этакой проказник, мой потомок! Я думаю, что он скоро доберется до чертей.
– Вот-с, прекраснейшие-с стихи-с, столь же знаменитого поэта-с, как и Никандр Семенович Свистушкин-с, – сказал книгопродавец с улыбкою, подавая несколько томов. – Здесь более чертей-с, нежели в самом аду-с, и столько мертвецов-с, что не поместятся на всех наших кладбищах-с! Прекраснейшие книги-с!
– Прекрасная книга-с! – примолвил товарищ хозяина, также улыбаясь.
– Отвяжитесь вы от меня, греховодники! – сказал с гневом Сергей Свистушкин и встал со стула.
– Вы не любите-с чертовщины-с, – сказал книгопродавец. – Жаль, а это и в моде, и доставляет великую славу и уважение-с. Не угодно ли-с?
– Чертовщина доставляет славу и уважение! Да вы с ума сошли! – сказал С. Свистушкин.
– Вот идиллии, эклоги, стансы-с… – сказал книжник.
– Вот идиллии, эклоги, стансы-с, – промолвил товарищ хозяина. – Сочинитель пишет в древнем вкусе-с.
Сергей Свистушкин не удостоил ответом книжников и, посматривая на полки, спросил:
– Неужели все это русские книги?
– Никак нет-с. Русских книг есть гораздо более, нежели сколько их здесь видите-с, – отвечал хозяин. – Но если что прикажете, я тотчас пошлю в другие лавки.
Товарищ хозяина тотчас бросился к дверям и, держась за ручку замка, сказал:
– Что прикажете? сей час принесу!
– А ты сам пишешь ли книги? – спросил Сергей Свистушкин.
– Это не наше дело, – сказал книжник.
– Итак, ты торгуешь чужим умом, чужим трудом и чужим добром! – промолвил Сергей Свистушкин. – Видно, за то не много и барыша!
– Очень-с немного! за чужой товар я получаю только по двадцати копеек с рубля.
– Только! за это только надобно было бы подержать тебя на правеже! Ты, брат, как я вижу, не жнешь, не сеешь, а хлебец собираешь! Это что за книжонки?
– Детские, в пользу воспитания юношества, но прикажете ли-с?
– А кто их пишет? Верно, отцы семейств, люди, занимавшиеся воспитанием юношества!
– Никак нет-с. Отцы семейств и наставники покупают-с, а сочиняет кто попало, большею частью молодые люди, на заказ.
– Посечь бы этих ребят за то, что пишут для детей, едва вышед из детства, и тех, которые заказывают! – сказал Сергей Свистушкин. – Это что за кипы тоненьких книжонок и листов?
– Журналы и газеты-с. Не угодно ли подписаться-с?
– А что такое… как бишь их? журчалы, что ли, и глазеты?
Книгопродавцы и антикварий улыбнулись, и сей последний сказал:
– Журналы, суть книжки, выходящие в известные сроки. Издатели их обязуются помещать новые небольшие сочинения и разбирать, то есть оценять по достоинству, отдельно выходящие книги.
– Так, стало быть, эти издатели умнее и опытнее других в книжном деле? – спросил Сергей Свистушкин.
– Так быть должно, но, по несчастью, по большей части дело идет напротив. Судят и рядят те, которые не могут и не умеют написать трех строк порядочно, а осуждают тех, которые их умнее.
– У вас, как я вижу, все идет наоборот! А глазеты что такое?
– В них извещают о всех происшествиях, случившихся в целом мире, – отвечал антикварий.
– Вот это славно! И что ж, обо всем пишут правду?
– Не всегда. Иногда умалчивают о том, что знать всем должно, а извещают о том, чего знать вовсе не нужно, и представляют вещи не так, как они есть, а как надобно, чтоб было. Иногда и выдумывают небылицы…
– Что за чудеса, все идет наперекор здравому смыслу! Это что за книги?
– История российская-с! Превосходнейшая-с! не угодно ли-с?
– То есть летописи и хронографы, пересказанные другими словами, украшенные вымыслами, рассуждениями, или распространенные по воле сочинителя, по надобности и по духу времени, – сказал антикварий.
– Так, стало быть, те же сказки! – примолвил Сергей Свистушкин. – Ну, а это что за книги?
– Землеописание Российского государства-с! Не угодно ли-с? прекраснейшая-с книга-с!
– А справедливо ли все описано?
– В этом нельзя поручиться, – отвечал антикварий. – Сочинители, описывая страну, сами не ездят по ней, не мерят, не считают, не поверяют, не наблюдают, а извлекают известия из разных старых и новых книг, составленных также по слухам, и прибавляют все, что им кажется справедливым. От того выходит, что часто жители какого-нибудь города читают, что про них пишут, да посмеиваются, находя совсем противное на бумаге тому, что есть на деле!
– Так какая же из этого польза? те же сказки! – примолвил Сергей Свистушкин. – Ну, брат, охотники вы до сказок, и немудрено, что вы мои похождения назвали сказкою! Странное дело ваше просвещение! Намереваетесь делать одно, а делаете другое; знаете сами, что пишете ложь, а принимаете за правду, и вместо того, чтоб прославлять великих мужей, описываете воров и негодяев! – Пойдем, брат, отсюда; здесь потеряешь ум, а не научишься ничему доброму. Однако ж я зайду к тебе на досуге и выберу кое-что для себя, чтоб посмеяться…
– Милости просим-с! – сказал книгопродавец с поклоном и улыбкою.
– Милости просим-с! – повторил его товарищ, также кланяясь и улыбаясь.
– А где живет Никандр Семенович Свистушкин? – спросил антикварий.
– Недалеко отсюда. Но вы его не найдете теперь дома; теперь такое время, что он сидит где-нибудь, в кругу своих знаменитых друзей, и принимает дань удивления и похвал. Поезжайте к его закадычному другу, барону Шнапсу фон Габенихтсу. Он получил сегодня за треть жалованье: так, верно, у него происходит жертвоприношение трем божествам вечно-юных поэтов: Вакху, Лени и Свободе. Барон Шнапс фон Габенихтс живет за Конной, в доме Запивошкина.
– Неужели ваши писцы идолопоклонники? – спросил Сергей Свистушкин. – Я боюсь за моего потомка.
– Не бойтесь: жертва не есть еще вера, – возразил антикварий.
Антикварий с бывшим стольником вышли из лавки, наняли крытые дрожки и поехали к барону Шнапсу фон Габенихтсу.
Антикварий с бывшим стольником вошли в ворота дома Запивошкина, чтоб спросить дворника о жилище барона Шнапса фон Габенихтса. Дворник указал им на окна третьего этажа, под которыми лежала куча обломков бутылок, и повел их по узкой грязной лестнице. В передней они увидели остатки, или барельефы, пиршества: обороченные жестяные судки, соленые огурцы на промокной бумаге, которою наделяют покупателей в мелочных лавочках, соль, рассыпанную на столе, квас в умывальнике и т. п. – Вошед в первую и последнюю комнату барона Шнапса фон Габенихтса, они увидели собрание… (листы рукописи затеряны, а когда найдутся, то будут напечатаны в новом издании, в 1930 году).
Бывший стольник царя Алексея Михайловича так испугался своего потомка, что, воспользовавшись замешательством вакхической беседы, бросился за двери и, сбежав с лестницы, пустился во всю прыть по улице.
Антикварий догнал его и удержал за руку:
– Что с вами сделалось, Сергей Сергеевич? Неужели вы испугались деревянного кинжала в руках вашего потомка? – Бывший стольник молчал и только пыхтел. Антикварий продолжал: – Напрасно вы испугались, Сергей Сергеевич! Ваш потомок и его товарищи, право, в существе, добрые ребята и вовсе не опасны. Винные пары и угар от самолюбия перевернули мозг в их голове, и тщеславие заглушило все другие чувствования. Они сами не знают, чего хотят и что делают! Вопят противу всего в чаду винного упоения; помахивают деревянными кинжалами и грозят бумажными перунами негодования, а на деле лижут прах ног каждого сильного, из одной надежды получить что-либо, и ради обеда прославляют в посланиях блистательных шутов. Ей-богу, они только смешны, достойны сожаления, но вовсе не опасны с своими кинжалами и перунами! Я бы советовал вам взять вашего потомка к себе на дом и запереть на некоторое время, чтоб разлучить с его демоном-соблазнителем, с его друзьями, а может быть, вам удалось бы исправить…
– Да перестань! – воскликнул с досадой Сергей Свистушкин. – Что ты меня морочишь! Какой это потомок мой? Это маленькое зубастое и когтистое животное, не человек, а обезьяна! В этом ты не переуверишь меня, хоть божись, хоть клянись! Пускай себе она хоть утонет в вине… я знать не хочу!
Сочинения Фаддея Булгарина.
СПб., 1830. Ч. 12