Sumite materiam vestris, qui scribitis, aequam Viribus!

Берите труд всегда не выше сил своих!

«Говорить правду – потерять дружбу!» – так гласит старинная русская пословица; и ничто не доказывает столько ее справедливости, как повседневные явления литературного нашего мира. Чудное дело! Истинная красота, кажется, одна; и посему все, посвящающие себя ее служению, не должны б ли были составлять единого священного братства, проникаемого и оживотворяемого единым духом любви? Но между тем – какое странное зрелище представляет ныне Парнас наш!.. Сыны благодатного Феба, жрецы кротких Муз – только что не вцепляются друг другу в волосы. Куда ни обернись – везде шум и крик, везде смуты и сплетни, везде свары и брани 〈…〉

Незнак〈омец〉.

Ах! любезные! друзья мои! Для гения не довольно смастерить «Евгения»!

Флюгер〈овский〉. Понимаю!.. Это старинные возгласы школяров, уличающих Пушкина ничтожностью обработываемых им предметов! – Но и от этого упрека – если только может иметь он какую-нибудь значительность – Пушкин ныне освобождается. Вы, конечно, читали «Полтаву»!..

Незнак〈омец〉 (хладнокровно). Читал.

Флюгер〈овский〉. И что же?

Незнак〈омец〉. И – ничего!..

Флюгер〈овский〉. Как – ничего?.. Не является ли здесь наш поэт достойным соревнователем, или лучше, опасным соперником Байрона?..

Незнак〈омец〉. Сомневаюсь!.. Да мне кажется, что и сам он едва ли имел намерение входить в состязание с Байроном!.. По крайней мере, он добровольно отказался от удовольствия столкнуться с ним даже в имени поэмы; и, разманив нас «Мазепою», грянул внезапно «Полтавой»!..

Флюгер〈овский〉. Но это последнее название предпочтено поэтом, вероятно, потому, что оно звучит знакомее и роднее сердцу каждого русского. Полтава есть драгоценнейшее перло в венце славы нашего отечества!.. Одно имя ее пробуждает в нас драгоценнейшие воспоминания…

Незнак〈омец〉. Которые сама поэма опять усыпляет!.. Странное дело!.. В этом поэтическом зданьице, носящем величественное имя Полтавы, сама Полтава составляет такой неприметный уголок, что его едва и отыскать можно. Описание Полтавского сражения, вставленное в третью песнь поэмы, столь маловажно для целого ее состава, что при совершенном уничтожении оного потеряла бы только толщина книжки[5]. – Воля ваша, господа!.. а мне кажется, что наш Байрон поступил бы гораздо лучше, если б удержал для своей поэмы имя «Мазепа», прославленное его принципалом, тогда б, по крайней мере, никто не осмелился утверждать, что между им и Байроном нет ни малейшего сходства!

Флюгер〈овский〉. А теперь – разве вы осмелитесь это сделать?..

Незнак〈омец〉. Не обинуясь нимало! – Я не знаю еще, как вы разумеете Байрона!.. У нас об нем говорят очень много: и все почти без толку!.. Если принять вместе с автором журнальной статейки, на которую ссылался недавно почтенный ваш товарищ, что отличительный характер байронизма состоит в уменьи рассказывать с средины происшествия или с конца, не заботясь вовсе о спаянии частей[6], то мы можем вести счет нашим Байронам дюжинами. Неблагодарная забота о спаянии частей в наши времена у наших поэтов – отнюдь не диковинка!.. но – Байрон, кажется, имел кое-что побольше и поважнее; и ежели люди бросились на его поэмы, как алкающие в Аравийской пустыне к источнику ключевой воды, то, верно, не по причине царствующего в них беспорядка, которого ужасаются не одни только педанты[7]. У Байрона был точно гений – и какой гений!.. Ничто не может быть вернее и ужаснее очерка, набросанного Ламартином:

И этим сатанинским величием отливают все творения Байрона!.. Он всегда верен самому себе: и тогда, когда пытается святотатски обнажить девственные таинства неба и земли; и тогда, когда унижается до постыдного лаяния площадного памфлетиста. Везде то же мрачное всененавидение; везде те же безотрадные картины сиротствующего бытия, коего летаргическое усыпление взрывается только буйными порывами бунтующей жизни. Байроновы поэмы суть запустевшие кладбища, на которых плотоядные коршуны отбивают с остервенением у шипящих змей полуистлевшие черепы. Его мир есть – ад; и – какое исполинское величие потребно для Полифема, избравшего себе жилищем сию беспредельную бездну?..

К чести нашего поэта, должно сказать, что подобное величие ему чуждо. Он еще не перерос скудной меры человечества; и душа его – даже слишком – дружна с земною жизнию. Ни от одной из его поэм не пашет этою могильною сыростью, от которой кровь стынет в жилах при чтении Байрона. Его герои – в самых мрачнейших произведениях его фантазии – каковы: «Братья разбойники» и «Цыгане» – суть не дьяволы, а бесенята. И ежели иногда случается ему понегодовать на мир, то это бывает просто – с сердцов, а не из ненависти. Как же можно сравнивать его с Байроном?.. Они не имеют ничего общего, кроме разве внешней формы изложения, которая никогда и нигде не может составлять главного. Доказательство у нас пред глазами. И тот и другой написали две поэмы, имеющие предметом одного и того же главного героя и долженствовавшие даже носить одно и то же имя. Сравним их между собою! – Что такое Мазепа Байрона?.. Олицетворенный идеал буйной независимости, посмеивающийся всем ударам и козням враждебной жизни!.. Старый украинский гетман, вышедши из-под Байроновой кисти, представляет то же в галерее нравственного мира, что бурный конь, мчавший его по степям подольским, в панораме мира физического.

И мы смело можем повторить здесь о нем то, что сам Байрон влагает в уста Карлу XII:

Я не буду распространяться о том, каким образом Байрон воплотил идеал сей. Это сделано вполне – байронски!.. Для читателей, как и для самого Байронова Мазепы, небо кажется также вертящимся колесом и деревья шатаются, как пьяные. И я не знаю, започивал ли бы так сладко, при всем своем измождении, северный Александр, когда б дослушался до хладнокровного заключения, коим заговорившийся старец завершил сию огневую выдержку из юных лет своих:

Это одно расстилает гигантскую тень от Мазепы, сотворенного Байроном! – Таков ли Мазепа Пушкина?.. Поэт не поленился нам дать обстоятельное сведение о герое своей повести; и что же узнаём мы?.. Как жаль, что нет теперь под рукою книжки!

Я (вынув из кармана). Если угодно, так вот она, к вашим услугам!

Незнак〈омец〉. Как это кстати! Извольте же прислушать:

Этот Мазепа есть не что иное, как лицемерный, бездушный старичишка! – Тот ли это Мазепа, который в ночь, сменившую роковой Полтавский день, возле травяного ложа изможденного Карла,

У Байрона старый гетман засыпает сладко подле венценосного беглеца; и его листвяная постель не кажется ему ни жесткою, ни новою; у Пушкина напротив —

У Байрона…

Я. Но позвольте сказать вам, м〈илостивый〉 г〈осударь〉, что это самое несходство с Байроном в изображении характера Мазепы может, кажется, служить к чести нашего поэта, а не к укоризне. Байрон точно создал своего Мазепу, или лучше – созданный им идеал назвал Мазепою; Пушкин же, по собственному своему признанию, хотел только – развить и объяснить настоящий характер мятежного гетмана, не искажая своевольно исторического лица («Полт〈ава〉». 〈Стр.〉 VII); и, следовательно, должен был заключиться в тесных рамках неблагодарной достоверности.

Незнак〈омец〉. Хорошо бы, когда б так!.. Но если бы Мазепа был действительно таков, каковым он представлен в поэме Пушкина, то я не знаю, стоил ли бы он поэтической обработки?.. Лепить горшки можно из всего; но – из простой печной глины выработывать прекрасную статую, назначаемую для украшения святилища муз, было бы – безрассудно и смешно! – Итак, Пушкин – или неудачно выбрал, или… неудачно выполнил!..

Флюгер〈овский〉. Последнее невозможно!.. Может ли Пушкин выполнить неудачно то, за что примется?..

Незнак〈омец〉. И не Пушкины надрывались тогда, когда брали дело не по силам!

Флюгер〈овский〉. Не по силам?.. Где я?.. Не в земле ли коряков и чукчей?..

Незнак〈омец〉 (улыбаясь). Молодой человек! Будьте скупее на риторические фигуры!.. Что удивительного находите вы в словах моих?.. В мире все устроено по числу, мере и весу: каждая сила имеет свой круг, свой масштаб, свои пропорции. Что ж мудреного, если и для духа человеческого, на какой бы степени ни стоял он, – одно по силам, а другое не по силам?.. Самому великому Ломоносову не по силам было эпическое величие века Петрова, а Мазепа есть не последнее созвездие в планетной системе сего незападающего солнца!.. Самое проклятие, тяготеющее над его памятью, обличает в нем силу характера, коей для истинного величия недоставало только достойного направления: старых волокит награждают не проклятиями, а жалким пожатием плеч и презрительным смехом! – Грешно было бы думать, что не было ни отчизны, ни свободы для человека, утешавшего себя сею мыслию:

Я. Но – историческая достоверность?..

Незнак〈омец〉. Я цитовал вам теперь собственные слова Мазепы…[15] Это стоит, кажется, слухов! – Но у нас есть другие очевиднейшие свидетельства, доказывающие, что певец Полтавы не слишком много стеснялся историческою достоверностию!.. Не говорю о героине поэмы, которая не сохранила даже подлинного своего имени, быв перекрещена из Матрены в Марию, в силу поэтического самоуправства. Что такое Кочубей?.. Не самообрекшаяся жертва верности к престолу и любви к отечеству, а злобный, мстительный старик, затеявший доконать вероломного кума, во что бы то ни стало, и не умевший скрасить последних минут своих ни благородною твердостью невинности, ни всепрощающим смирением любви христианской! – Что такое Карл XII?.. Извольте слушать:

Что такое сам Петр – Великий Петр?..

А!.. каковы портреты!.. Подумаешь, что дело идет о Фарлафе и Рогдае! – И всему виной – историческая достоверность?.. Не гораздо ли естественнее догадаться, что певец «Руслана и Людмилы» просто зарубил дерево не по себе?.. Подобные гротески в своем месте посмешили бы, конечно, в сладость; но здесь они, право, возбуждают сожаление!..

Флюгер〈овский〉. Какое же понятие вы имеете о чародейской музе Пушкина?..

Незнак〈омец〉. Самое настоящее! Ни более, ни менее, как что она в самом деле! – Это есть, по моему мнению, резвая шалунья![16] для которой весь мир ни в копейку. Ее стихия – пересмехать все – худое и хорошее… не из злости или презрения, а просто – из охоты позубоскалить. Это-то сообщает особую физиономию поэтическому направлению Пушкина, отличающую оное решительно от Байроновой мисантропии и от Жан-Палева юморизма. Поэзия Пушкина есть просто – пародия. Нечего Бога гневить!.. Что правда – то правда!.. Мастер посмеяться и посмешить… когда только, разумеется, знает честь и меру! – И ежели можно быть великим в малых делах, то Пушкина можно назвать по всем правам гением – на карикатуры!.. Пускай спорят прочие: «Бахчисарайскому» ли «фонтану» или «Цыганам» принадлежит первенство между произведениями Пушкина? По моему мнению, самое лучшее его творение есть – «Граф Нулин»!..

Я (с изумлением). «Граф Нулин»!.. Что вы говорите!..

Незнак〈омец〉. Да! да! «Граф Нулин»! – Здесь поэт находится в своей стихии, и его парадоксальный гений является во всем своем арлекинском величии. За сим следует непосредственно «Руслан и Людмила». Какое обилие самых уродливых гротесков, самых смешных карикатур! Истинно – животики надорвешь!..

Флюгер〈овский〉. У меня не стает сил более!.. А «Бахчисарайский фонтан»? А «Кавказский пленник»? А «Братья разбойники»? А «Цыгане»? А «Полтава»?.. Это все также – пародии?..

Незнак〈омец〉. Без сомнения, не пародии! И тем для них – хуже!.. Но между тем во всех их проскакивает более или менее характеристическое направление поэта – даже, может быть, против собственной его воли. Это, конечно, и не удивительно! Привыкши зубоскалить, мудрено сохранить долго важный вид, не изменяя самому себе: вероломные гримасы прорываются украдкой сквозь личину поддельной сановитости. За примерами незачем ходить далеко: развернем «Полтаву»!..

Вестник Европы. 1829. Ч. 164. № 8