Январским вечером две тысячи семнадцатого года мы с сыном остались дома вдвоем. Была суббота, преддверие редкого выходного. Вернувшись со службы, уже в темноте я отвез жену и дочь на вечерний автобус до Краснодара, они ненадолго уезжали к родственникам.
Когда вернулся, мы с Вовой немного побродили по заметенному снегом детскому городку, побросали снежки в узкие бойницы башен замка из красного кирпича – там держали оборону злые морозные духи. Снежные шары летели точно в вытянутые вертикально глазницы окошек, выгнать духов совсем нам не удалось, но напугали мы их, видимо, основательно – ветер стих, и сверху хлопьями посыпал снег.
В городке темно, уличные фонари выключены, колодец двора освещается окнами квартир. Топая по снегу, Вова вытягивает вверх подбородок, пытаясь увидеть своих друзей, таких же, как и он, малышей.
Недалеко от нашего подъезда к подвалу рывком метнулась серая тень и замерла, прижавшись к стене дома.
– Мурка! – Вова дернул меня за руку.
Взяв его на руки, я прижал сына к себе:
– Нет, малыш, нет, Мурка ушла и больше не вернется, это другая кошка.
– Идем, это она. – Вова настойчиво тянул меня к отверстию в стене.
Вынув из кармана фонарик, я направил луч на серое пятно внизу стены, осветив недовольную кошачью мордочку.
– Видишь, это не Мурка, пойдем домой, малыш.
Завтра к нам приедет мой отец, я останусь заниматься домашними делами, потом, если повезет, поработаю над кандидатской, а два Вовы – большой и маленький, взяв термос, пойдут гулять – кататься на санках в полной ямами и холмами балке, в дно которой вмерз ручей.
Потом, когда минует полдень и алое солнце начнет клониться к горизонту, в парк больницы, расположенной рядом с нашим домом, выйдет худенькая Диана, с тремя пушистыми хаски.
Мой отец, большой Вова, как называют его в семье, из брезента и дерматина сделал собачью упряжку. Маленький Вова может стоя уткнуться лицом в черный собачий нос, те фыркают, щурятся, облизываются сами и облизывают его, всем весело. Построившись в колонну, собаки бодро тянут санки, в которых сидит маленький Вова, Диана и большой Вова бегут рядом. Проехав через заросший тополями парк и лихо обогнув двухэтажное здание детской поликлиники, покрытое облупившейся плиткой, упряжка выезжает на берег скованного льдом пруда, где сходство с тундрой становится полным.
Все это мы с Вовой обсуждали, когда он, уже закутывался в одеяло, готовясь засыпать. Вдруг он сел в кровати и сосредоточенно посмотрел на меня:
– Папа, а что тебе снится?
Спал я мало и почти без снов, да и те, что вспоминались утром, обсуждать с ним на ночь точно не стоило.
– Не помню, малыш, да и редко мне сейчас сны снятся.
– А ты знаешь, откуда они берутся? – Вова с надеждой глядел на меня.
Моих знаний в нейрофизиологии точно не хватит на то, чтобы объяснить ему природу сна, а выдумать что-то простое, интересное и понятное ребенку, такое, чтобы он потом рассказывал об этом во дворе, как это делал для меня мой отец, я не сумею, во всяком случае быстро.
Служебной мелодией запищал телефон.
– Слушаю, – выдохнул в трубку.
На часах двадцать один сорок, все задачи на сегодня выполнены, фельдшеры мои о происшествиях не докладывали, значит, случилось что-то срочное.
– Я Факел, я Факел, – голос дежурного по части был торопливым, видимо обзвонить всех нужно было очень срочно, – команда сто сорок пять. Как принял, повтори?
– Команда сто сорок пять, команда сто сорок пять, принял в двадцать один сорок, принял в двадцать один сорок, – так же дублируя фразы, подтверждаю сигнал боевой готовности.
Сына оставить не с кем, поэтому быстро заправив кровать, одеваю Вову, беру с собой банки с фруктовым пюре – гуманитарная помощь МЧС России, книжку детских стихов про другую жизнь, где все рады и все всегда заканчивается хорошо – картинки с улыбающимися людьми и зверятами этому подтверждение, и звоню Ратнику.
Времени в обрез, ехать далеко, он будет через десять минут, сложив вещи в рюкзачок и выключив свет, мы выходим из квартиры.
– А вы людей в боевой приказ подавали? – Ратник смотрит на засыпанную свежим снегом дорогу.
Боевой приказ, предчувствуя возможное оживление противника на нашем направлении, готовили на неделе загодя, каждая из служб подавала в него тех, кому сегодня предстояло уехать.
На большой карте, обтянутой скотчем, чтобы легче было оперативно менять обстановку, специальным фломастером были нанесены синие позиции противника, совсем близко красным были обозначены наши позиции. В развалинах рудоуправления, почти прижавшись к террикону, развертывался наш медицинский пункт, от которого, огибая террикон, тянулся извилистый и затяжной даже на карте эвакуационный маршрут. Предыдущие маршруты, более прямые и короткие, имели много уязвимых мест, уже пристрелянных противником, поэтому эвакуация превращалась в охоту. Улизнуть невредимыми зимой и по снегу казалось маловероятным. Да и основным средством эвакуации была единственная наша санитарная «буханка», на ней не погоняешь, и риск встретить ДРГ, возникающую из ниоткуда, опять же никто не отменял.
Для двоих фельдшеров, которые поедут в этот раз, риск возрастает многократно. Случалось и раньше, что с господствующей высоты противник пристреливался прямиком по едущим по дороге машинам.
Заварив в бортах отверстия от осколков, наш водитель Саша длинными шпильками прикрепил снаружи шахтную транспортерную ленту, под которую он поместил толстую слоистую фанеру – пригодились подобранные неизвестно где двери от старого шкафа.
От пуль такая самодельная модернизация уберегала, что до осколков – оставалось только надеяться, обстреливать единственный санитарный автомобиль на полигоне я не решился.
– Подавал, конечно, и они об этом знают, поэтому приедут уже собравшимися, остальные по графику в медпункте на усилении остаются.
О том, что в неблагоприятном случае усиление становится заменой выбывших, я промолчал, да и Ратник знал это не хуже меня.
Говорить было не о чем, дел обоим предстояло много, возникшую тишину разрядил тихо сидевший у меня на коленях Вова:
– Дядя Вова, а откуда берутся сны? Вы знаете?
– Это вопрос, чтобы узнать или чтобы меня, старого, проверить? – хитро прищурившись, Ратник улыбнулся маленькому тезке.
– Чтобы узнать, конечно, – Вова говорит с пришептыванием. – Вы же вон в очках, значит, много читали, совсем как мой дедушка.
– Молодой человек, – тоном доцента на пересдаче начал Ратник, потом в его стриженной вечным ежиком голове все же сложился смысл сказанного, он доверительно улыбнулся и заговорил уже как одесский подпольщик, кем и был когда-то. Я тебе все сейчас расскажу, но это такая тайна, за которую ты только своим рассказать можешь, и то если в темноте и под одеялом. Для других можешь обувать корову в лапти, не знаю и все, узнаю – напишу письмо и пришлю по почте. Ты готов?
– Готов, – заговорщический шепот Вовы неслышен из-за шума двигателя, поэтому он кивнул. – Я никому не скажу, только маме, Маше и дедушке, но они ведь свои.
– Согласен, им можно. – Ратник сглотнув слюну, протер лоб. – Короче, слушай – сны людям летучие мыши приносят.
– Как это, летучие мыши? – От удивления Вова едва не встал во весь рост в узкой пассажирской нише.
– Ну как, они вечером собираются, у каждого мыша или мышки котомочка есть, они туда сны как сетку или занавеску, вот, так точнее будет, сворачивают и прячут, а еще они фонарик берут. Прилетают и на окне сны развешивают, да, а перед тем, как развесить, встряхивают, иначе сон спутается и страшным получится. Луна светит – ты сон и видишь, а если небо в тучах или момент особенно интересный, тогда они фонариком подсвечивают, чтобы лучше видно было.
Мы с Вовой вдвоем сидели, открыв рты.
– Я даже представить себе такое не мог, – выдохнул я наконец.
У Ратника трое детей, которых он уже давно видит ненадолго и только по ночам, в экране мессенджера, но у него откуда-то есть столько ответов на все детские вопросы, что бывают куда сложнее тех заморочек, которые взрослые сами себе придумывают.
– А перед тем как получить допуск к полетам со снами – оказывается, и такое есть, – все мышата ходят в специальную мышиную школу, потом на практику летают, затем экзамен сдают и только тогда уже получают свою котомочку, фонарик и набор для изготовления снов.
– Дядя Вова, а ко мне один мыш прилетает или разные?
– Вот этого я, малыш, не знаю, а тебе это важно?
– Так ведь зима на улице, холодно ему, и он же маленький, я с мамой поговорю, она ему жилетку свяжет и шапочку, – Вова уже настроился позаботиться о летающем труженике сна. – А если форточку открытой оставить, он домой залетит? Ему можно угощение оставить?
– Ну, это вряд ли, – Ратник выкручивался, на ходу придумывая новые детали. – У мышей специальная инструкция есть. Им запрещено вступать с людьми в контакт и тем более принимать подарки. Они очень тщательно скрываются, чтобы никто их работу не увидел.
– А откуда вы тогда все это знаете?
Ратник перебирал губами в поисках правдоподобного ответа, который никак не хотел находиться, и посмотрел на меня.
– Малыш, дядя Вова сказал ведь, что это тайна, а серьезные парни свои источники информации не выдают, – заговорщически подмигнул Вове, – правда, ведь Владимир Иванович?
Он с серьезным видом кивнул.
Проехав еще несколько минут по свежим колеям, мы оказались перед высокими воротами контрольно-пропускного пункта. Доложив дежурному о прибытии, мы поднялись на третий этаж штабного здания. Во всех кабинетах уже кипела работа, но окна здания снаружи темны, они наглухо закрыты специальными шторами, у нас светомаскировка.
Кабинет Ратника рядом с моим, дальше палаты медицинского пункта. Вову укладываем в спальный мешок на разложенном диване. В кабинете у Ратника включена настольная лампа, Вова скорее заснет под ее мягким светом, экран монитора развернут от дивана, в его отблесках лицо Владимира Ивановича становится бледным, ему, как и мне, спать сегодня вряд ли придется.
Спасибо этому дому, собираюсь и иду в свой кабинет.
В кабинете, рассевшись на расставленных вдоль стен кушетках, меня ждут фельдшеры.
Я принципиально называю их коллегами, как и любой начмед, без них я пустое место, и обычно наши совещания больше напоминают пятиминутки в районной больнице.
Но сегодня все пройдет по-другому, и я, внутренне сжимаясь, начинаю напускать на себя официоз.
– Здравия желаю! – заявляю с порога.
– Дожили, командира нашего подменили! – Это Мама Люда, фельдшер штурмовой роты, до войны специалист по медицинской реабилитации.
– Так, сегодня у нас все по-военному, долго объяснять не могу и в споры вступать не буду, – эту часть я проговорил на одном дыхании, дальше предстояло главное, – довожу свое решение: график выездов в связи с обстоятельствами меняется – сегодня убывают Крест и Сокол, они были оповещены заранее и прибыли уже с вещами, я правильно излагаю?
– Так точно, – тихо ответил Сокол, молодой фельдшер, до войны работавший на скорой помощи.
– Должны были ехать я и Лиса, что поменялось? Нам не доверяют? Или девочкам на войну нельзя? – резко встав, спросила Зеленка, фельдшер разведроты, до войны манипуляционная медсестра неврологического отделения.
– Тишина, и ты, концентрат зла, нервы мне и другим не накручивай. Решение я принял, исходя из возможного изменения обстановки, и менять его не буду.
Крест, пожилой уже фельдшер ремонтной роты, до войны заведовавший медицинским пунктом одного из заводов, елозил по кушетке, не отрывая от меня глаз.
– Слушаю, – выдохнул я.
Крест, несмотря на зрелый возраст, регулярно загонял медслужбу в ситуации, которые иначе как детскостью его характера объяснить было невозможно. Не так давно мы ждали большую проверку в штатском, которая должна была начаться как раз с территории ремонтной роты, где также находились продовольственный и вещевой склады. Комиссия неспешно подходила к КПП, перед которым Крест раскладывал по мискам сдобренную паштетом кашу – корм для окрестных собак, которые по ночам выполняли функцию нештатных сторожей.
– Собак подкармливаете? – елейным голосом спросил старший из проверяющих.
– А как их не кормить, они ведь нас охраняют, да и придут к нам сейчас большие гости, а собачки на них лаять будут, те и рассердятся, будет нам небо с овчинку. Да и паштет этот, кроме собак бездомных, никто и не ест ведь, вы его состав посмотрите.
На банке паштета был нарисован откормленный гусь, под которым красовалась надпись «Паштет из гусиной печени», с обратной стороны жестянки мелким шрифтом был пропечатан состав: мука кукурузная, шкурка свиная, шпик свиной, дальше шел список красителей и консервантов. В сопровождении приветливо виляющих хвостом собак и трясущегося начальника продовольственной службы комиссия осмотрела склады, написала акт без замечаний и уехала.
Нас даже не пороли, Креста наказывать, это как небо красить, начнешь да себя же и измажешь, начпрод пытался было начальственно открыть рот, но ремонтники, крепкие мужики, пообещали ему же весь этот паштет и скормить. Паштет в конечном итоге оставили для питания собак, по предписанию комиссии им даже купили ошейники с бляхами и построили будки, которые Крест собственноручно покрасил в зеленый цвет.
– Вы, девочки, товарища старшего лейтенанта тоже поймите, – Крест запинался, с острасткой поглядывая на Зеленку, – у меня ведь семьи уже нет, а у Сокола еще нет, а у вас у каждой дети, случись что – как им без матери? В армии, конечно, у всех обязанности одинаковые, но тут прав командир, ехать нам нужно.
Зеленка опустилась на кушетку, покусывая тонкие губы.
– И хватит по этому вопросу, коллеги, – вернулся я в привычное состояние, – теперь по делу: готовим машину, собираем коллег в дорогу, проверяем и закладываем на резерв укладки. Времени на все час, потом Лиса и Зеленка остаются здесь, остальные по графику их меняют.
Все же простота души – великое дело, и я благодарен Кресту за то, что он так ясно объяснил всем, что мужчин в медслужбе кроме меня только двое, они и поедут рисковать своей жизнью туда, куда меня приказом пускают только с кратковременной проверкой – «врач у нас один, его беречь нужно». Потому что они настоящие и самое важное понимают без слов, хотя и не похожи на ухоженных парней в дорогом тактическом камуфляже, с надменным видом пьющих кофе в центре города, нагоняя шороха на посетителей кофеен киношными историями.
Совещание закончилось, все стали расходиться, я открыл ключом из связки, прикрепленной цепочкой к поясу, ящик стола, достал откуда другую связку ключей и пошел к Ратнику. В самом конце его кабинета, который до войны, видимо, служил чем-то вроде буфетной, была большая кладовка, которую наш водитель Саша называл «кайбаш», а любящая порядок Зеленка именовала хранилищем.
Дверной проем и саму дверь Саша укрепил металлическими пластинами, на одной из которых Зеленка краской вывела «Склад медицинского имущества».
Хранившееся там добро к медицине имело отношение довольно опосредованное, поэтому перед проверками часть нажитого мы прятали по укромным местам других служб, в складе оставались только аптечки, санитарные сумки, носилки, эвакуационные лямки, гигрометры, пара складных столов и палатка с нашитыми на ней красными крестами, из которой на полигоне мы развертывали для приезжего начальства медицинский пункт, расставляя все по прилагающийся схеме.
После окончания войны я обещал торжественно подарить палатку Зеленке, она собиралась ездить с мужем на рыбалку, использовать палатку в реальных наших условиях было где-то между безрассудством и придурью.
Тихонько открыв замки кладовой, я достал новый автомобильный аккумулятор, пару новых радиостанций, антенны и батареи к ним, фонарь-колонну, работающий в нескольких режимах, и нашу особенно хранимую ценность – два трофейных бронежилета и шлемы, которые я выменял на такие же трофейные спальные мешки.
Это добро, которое нигде не стояло на балансе, а потому и тщательно пряталось от проверок, я берег для особенно важных выездов, мелочей там не бывает.
Ратник помогал, переносил вещи и аккуратно раскладывал их возле двери. Последним из кладовки я достал небольшой рюкзак, в котором был аккуратно упакован носимый запас продовольствия – несколько банок тушенки, пачки с галетами, сгущеное молоко, кофе и джем.
– Может, еще сала добавить, я поделюсь, как зимой в степи без сала? – Вова уже спит, и придушенный шепот друга я разбираю с трудом.
Мне почему-то представилось, что шепотом он говорит еще и от страха быть услышанным салом, которое соберется и убежит в потемки из старенького холодильника с откидной ручкой.
Я беззвучно смеюсь и рассказываю ему об этом, потом добавляю, что если нас услышат летучие мыши, то точно утянут сало и устроят пирушку на ближайшей ветке.
Он смеется в ответ, мы не одну неделю, как говорят, «на изжоге», угрозу вражеского наступления предполагали уже давно, разведка видела, кто и с чем стоит на другом берегу небольшого водохранилища, которое сейчас сковано крепким льдом, поэтому мы и пытаемся шутить, чтобы сделать необходимый для эффективной работы запас эмоций.
В дверь коротко постучали, Ратник, открыв, прикладывает палец к губам:
– Тихо, у нас ребенок спит.
В кабинете появляется Учитель, до войны преподававший географию и черчение, у нас он топограф – карты и изменение обстановки на них – его рук дело.
– Как знал, что тут будешь, ты своим карту передал?
Рабочую карту начальника медицинского пункта с нанесенными на нее топографическими знаками и нашими задачами на эвакуацию я отдал Кресту.
Картами мы пользовались редко, места все были насквозь известные, Саша в любую точку приезжал с закрытыми глазами, к тому же у него в машине трофейный планшет с навигационной системой.
Киваю и пожимаю протянутую мне руку.
– А кто у вас штору открыл? Почему режим светомаскировки нарушаете? – не сдержавшись, громко спросил Учитель.
В каждой профессии голос поставлен по-особому и выдает принадлежность говорящего. Обладателей раскатистого командирского баса мягкий баритон Учителя возвращает в давно забытое состояние школьничества, и даже командиры штурмовых рот, голосом разгонявшие галок на деревьях, в его присутствии говорили тихо и иногда запинались.
– Это я, – тихо и виновато ответил Вова, – я хотел, чтобы мыш, когда прилетит, чтобы ему удобно было…
– Какой мыш, что удобно? Тебя как зовут, молодой человек? – мягко говорит Учитель, интерес в голосе смешивается с нотками вины за прерванный сон.
– Вова. Ко мне мыш летучий должен был прилететь, показывать сны, я ему щелочку сделал, простите, – уже с виновато-дрожащим шепотом сын прижимается ко мне.
– Ты же не знал, мы сейчас все исправим, и будет порядок, полная светомаскировка. – Учитель плотно задергивает шторы.
– А почему именно мыш, а не мышка? И с чего ты решил, что они сны носят?
– Так ведь понятно же, что к мальчикам летают мыши, а к девочкам мышки, девочкам они совсем другие сны показывают, – Вова вздохнул. – Только теперь он точно даже с фонариком своим мне сон не покажет. Только это тайна, мыши не любят, когда об этом рассказывают.
– Понимаю. – Учитель серьезно посмотрел на Вову и присел рядом. – Знаешь, сон вообще очень сложная штука, кому-то его летучие мыши приносит, а кому-то… Хочешь секрет? Вы не выдадите?
Вова кивнул, я провел сложенными пальцами перед губами и выкинул невидимый ключ, Ратник вздохнул и присел.
Учитель, сняв очки, покусывал дужку, глядя куда-то в себя.
– Так вот, расскажу по секрету, мне сны один филин приносил, исключительно благовоспитанный и начитанный был, у него в дупле своя библиотека была, он даже дневник вел и потом дочке моей сны приносил, пока она не выросла, а затем и внучке.
– А сейчас? Перестал? Улетел куда-то? – от неожиданного конца истории Вова засыпал учителя вопросами.
– На пенсию вышел, наверное, внучка-то у меня выросла, а взрослым сны уже не приносят.
– Это правда? Тебе сны уже не приносят? – Вова смотрел на меня, как казалось, с жалостью.
– Правда, маленький кот, – он не любит, когда его называют котенком, – взрослые ведь во сне просто спят, а ты летаешь, бегаешь, плывешь куда-нибудь, в общем, растешь и действуешь, а взрослые они как будто телевизор в голове смотрят, поэтому им сны носить и перестают. Ты давай ложись спатки – или мышь, или сова, в крайнем случае галка тебе сон точно принесут, мне бежать нужно, а Владимиру Ивановичу работать.
Следующие полчаса я вместе с водителем Сашей устанавливал в нашу санитарную машину новый аккумулятор, проверял, как работает система дистанционного запуска двигателя и пневматический компрессор – колеса на дороге менять будет некогда. Вместе с Соколом и Крестом мы проверяли крепление зимней маскировочной сети и настраивали их радиостанции на частоту бортовой радиостанции автомобиля. На специальные полозья внутри салона поставили носилки, в очередной раз проверили комплектность сумки медицинской войсковой – подарок мне с Большой земли, проверили освещение салона. В плоские канистры Саша залил резерв топлива и спрятал их под скамейками, на место приедут и уберет, возить бензин с собой опасно. Потом Саша прикрепил к фарам специальные отражатели, которые заранее выкрасил изнутри серебряной краской, свет падал прямо перед машиной, издалека он был почти не заметен.
Крест и Сокол, сложив свои вещи в передней части салона, вместе с Сашей пошли получать оружие.
Спустя пятнадцать минут вместе с машиной связи они выехали в место сбора колонны.
Я поднялся наверх, надеясь, что Вова наконец-то уснул.
Когда я, тихонько поцарапавшись в дверь, вошел в кабинет Ратника, то первым делом увидел пустой спальный мешок.
– А где Вова?
– Его Лиса забрала. Она заходила, вас не нашла и увела Вову, – сказал он, сосредоточенно глядя поверх монитора.
– Какая лиса? И почему она в ваш кабинет приходила? – Мне почему-то вспомнилась история маленького принца и колобка, в обоих случаях общение с лисами к добру не приводило.
– Ваша Лиса, Ольга. Она вас обзвонилась, а вы телефон здесь оставили и ушли, хорошо хоть никто другой не звонил.
Я метнулся к своему кабинету. На большой кушетке в головах лежала маленькая подушка в свежей наволочке, в ногах были сложены простыня и синее с тремя черными полосами армейское одеяло. Пахло абрикосовым вареньем из наших запасов, свежезаваренным чаем и зимней свежестью – носом и глазами ощущалось, что у кабинета есть хозяйка.
Сын сидел в моем кресле, которое было поднято максимально высоко, а на сиденье был дополнительно уложен свернутый в несколько слоев спальник.
Вова отхлебывал из моей кружки чай, заедал вареньем и хлебом с маслом.
Вплотную к нему сидела Лиса, фельдшер медицинского пункта, до войны медсестра реанимационного отделения, наш венозный снайпер, с первой попытки безошибочно попадающая в любую вену.
Вова довольно улыбался, видимо, беседа была о чем-то интересном.
– Что, забрали тебя от Владимира Ивановича?
– Да я сам ушел, там как-то не спится – рядом с Лисой Вова пытается сделать вид, что он большой и серьезный парень.
– Собрали укладки? – это я уже Лисе.
– Собрали, сложили, запаковали. Там еще Леша зайдет, вещи мои принесет, он же не знал, что я остаюсь.
Алексей, он же Лис, командует штурмовой ротой, скажи я ему, что Ольга остается на месте, он бы точно как-то да выдал мой замысел, и тогда не видать мне внезапности наскока на совещании. Лиса она на то и лиса, что своего добиваться умеет.
– Оля, давай все проговорим и больше к этому возвращаться не будем. Как тебе туда ехать? Понимаю зачем, но куда? Лису там только тебя не хватало, жить с тревогой, что да как сложится. У него свои задачи, и чем сильнее он ими заморочится, тем вернее целым назад вернется. И да, прости, скажу, как думаю, случись что, Крест его вытянет и вывезет, а ты… Своему помощь оказывать куда сложнее, да и тревога рассудок крадет, руки опускает… А еще будешь ты там, так и точно случится что-нибудь, закон подлости ведь никто не отменял.
– Я понимаю, ты командир, ты как лучше хочешь, а все равно… – Ольга замялась.
– Ты на папу не сердись, он хороший, да и холодно там, темно, зачем тебе куда-то ехать? Уже и автобусы не ходят, оставайся с нами.
Вова своими маленькими пальчиками гладил тонкую ладонь Ольги, пытаясь поймать ее взгляд.
– А здесь я одна как буду? – Ольга смотрела на Вову вздрагивающими глазами, в которых читалось мне, что ей многое хотелось сказать, но уехали Крест и Сокол, а маленькому Вове такого еще не объяснить.
– Пальчики у тебя нежные, и где только взяли такого замечательного мальчишку? – Ольга улыбнулась и подмигнула Вове двумя глазами сразу. Ее карие глаза с чуть приподнятыми кверху уголками, которые она подчеркивала тонкими стрелками, делали ее взгляд похожим на лисий, взбитое каре рыжих волос, острые скулы и прямой, чуть вытянутый нос дополняли это сходство.
Вова раскраснелся и заулыбался, и я внезапно понял, что врут сказки, не ест лиса никаких колобков, все это вымыслы завистливых обитателей персональных берлог с увесистыми задницами, а сидит она в норе, ждет возвращения усталого лиса и надеется, что избежит он собак, капканов и охотников с ружьями. Поит колобка чаем с вареньем и готовится его спать укладывать.
Вова слез с кресла и подошел к Ольге:
– А пойдем ко мне жить? У меня камин есть и диван, и книжки с картинками, и шкаф с большим зеркалом. Меня завтра дедушка заберет, я тебя на санках покатаю, а потом телевизор посмотрим, – выкладывал Вова одно предложение за другим, – и ты у нас не одна будешь, мы вместе будем.
– Как к тебе? – На скулах Ольги секундой вспыхнул румянец и глаза, широко раскрывшись, блеснули зрачками, все же не каждый день делают такие предложения.
Но Лиса, она и есть лиса – пытается говорить с Вовой на его языке: – А что твой дедушка скажет? А мама с сестрой? А вдруг они меня выгонят?
– Как выгонят? Ты им понравишься, я их попрошу, – Вова пытается держаться солидно, но выглядит явно неуверенным, – а если не получится, папа их попросит, у него не выйдет – мы дядю Вову, Ратника позовем. Тогда они точно согласятся.
– Ну а если все-таки не пустят? Скажут – собирай свои вещички и ступай откуда пришла. – Ольга смотрела на Вову так, что я даже начал верить в возможность такого разговора.
– Тогда я сюда, к тебе перееду, будем тут жить, чтобы тебе грустно не было, – Вова, видимо, всерьез собирался совершить первый в жизни решительный поступок, – я книжки привезу, альбом, фломастеры, телевизор у дедушки попросим, он его все равно не смотрит.
Ольга растерялась, не зная, как вывернуться из сложившейся ситуации, забота Вовы была ей явно приятна, но нужно было придумать такой ответ, который и убедит малыша, и не обнулит его детский порыв. Прищурив глаза, она улыбнулась:
– Ты добрый парнишка, Вова, я рада, что мы познакомились. Ты пей, пожалуйста, чай и ложись спать, время позднее. А про следующие дни давай так решим – если захочешь, будешь приезжать ко мне в гости, я для тебя гостинцы готовить буду. Будем с тобой чай пить, да новости друг другу рассказывать. Что скажешь? – Ольга улыбнулась так открыто, что по лицу Вовы снова стал растекаться румянец.
– Я согласен, – улыбнулся он в ответ. – Мы тебе обязательно варенья привезем, бабушка его много сварила.
В кабинет без стука ввалился Лис, огромный парень с открытым добродушным лицом и густыми рыжими волосами с обильной проседью. Он уже обтянут бронежилетом, в разгрузочных карманах которого заботливо сложены необходимые для штурмовика жгуты, турникет, фонарик, тросы с карабинами, отдельно в подсумках упакованы запасные магазины к автомату. В руке у него небольшой рюкзак с Ольгиными вещами.
– Здесь остаешься? – Лис пытается говорить ровным голосом, но скрытая радость все равно слышна.
– Оставляют, – потупившись, поправляет его Ольга.
Им сейчас хочется остаться одним, это нужно хоть ненадолго, потому, что максимум через полчаса выезд, а когда он вернется и каким, об этом и думать сейчас не стоит.
Забираю со стола варенье, беру на руки разомлевшего Вову:
– Пойдем, маленький кот, дядю Вову вареньем угостим, он, знаешь, как обрадуется, через полчаса вернемся, глядишь и уснешь.
Здоровенный Леша способен по шагам что на карте, что на местности разложить любой штурм, зажгутовать и вытянуть раненого. Он запросто придумает маневр, который позволит его людям заскочить в здание или опорник, пройти их и остаться невредимыми.
Вова с интересом рассматривает Лиса, тот протягивает ему широкую ладонь, которую тот пожимает двумя ручонками.
– А ты не знаешь, кто детям сны приносит? – в лоб спрашиваю Лиса.
– Ангел-хранитель, кто же еще? Он крыльями взмахнет и сон навеет, – так же в лоб отвечает он.
Все-таки в окопах атеистов нет, а среди штурмовиков и подавно.
– А вам тоже приносит? – с надеждой спрашивает Вова. Похожего на былинного богатыря Лиса он решил называть «вы».
– Конечно, приносит, мне ведь три года и много-много месяцев, – смеется Лис.
Нам однозначно пора, обняв Алексея, мы уходим без пожеланий, штурмовики народ суеверный.
Усадив нас на диван, Ратник взял свеженапечатанные документы и убежал. Вова, позевывая, спрятался в спальник. Я присел рядом.
– Знаешь, папа, я думаю, что мне сны Мурка приносила, она всегда рядом ложилась, мурлыкала, и я сразу засыпал, сны всегда хорошие снились.
Я сидел рядом, свесив кисти рук с коленей, не зная, где взять смелости сказать ему, что Мурки больше нет. Первое время, когда мы придумали для него историю о том, что Мурка убежала, он часто просыпался, звал кошку, временами мы одевались и глубокой ночью шли на улицу искать ее, распугивая светом моего фонаря уличных котов. Потом он как-то притих, только стал хуже засыпать, подаренную ему плюшевую серую кошку он отдал сестре. Вова сам выстирал и всегда держал рядом с собой небольшую подушку, на которой спала Мурка.
Сейчас он сел рядом и прижавшись посмотрел на меня:
– Я знаю, что Мурка сейчас на радуге и ей там хорошо.
Стыд волной окатил меня:
– А откуда ты знаешь?
– Мурка никогда бы от меня не убежала, она всегда рядом была, даже когда заболела, ложилась рядом, прижималась ко мне и мурлыкала. Она просто ушла на радугу, и ей там хорошо, она там здоровенькая.
Он тихо вздрагивал, я прижался к малышу и молча гладил его по голове и спине, пока дрожь не ушла из маленького тельца.
– Давай спать ложиться? А сны нам с тобой сегодня обязательно принесут, хорошие.
Вова сонно кивнул, я повернул стул к нему и стал тихонько говорить, что это хорошо, когда в доме есть кошка, что коты дружат с домовыми и не пускают в дом злость и ссоры, что у меня был маленький рыжий кот, которого звали Пипоня, и когда он ушел на радугу, дождавшись моего возвращения из дальней поездки, я неделю не мог найти себе места. Поэтому мы обязательно встретим своего котенка, точнее, это он нас найдет, пушистый малыш с улицы, который будет видеть и любить в Вове своего Человека.
Когда я замолчал, Вова тихонько посапывал, свернувшись маленьким клубочком внутри спальника.
Я много еще бегал по разным делам в ту ночь. Я успел уложить Ольгу спать на кушетку, помог Учителю склеить и покрыть прозрачным скотчем огромную карту, отправил отчет в оперативный штаб, потом только дождался от Креста и Сокола сообщения, что они прибыли и разместились.
Вернувшись в кабинет, я уселся в кресло и развернул его к широкому окну. За время, проведенное впроголодь в беготне на морозе, тело, спрятанное под несколькими слоями термобелья, начало ныть и покалывать ледяными искорками. От окна, под которым дышала теплом большая батарея, веяло отдыхом. День вчерашний уже сменился днем сегодняшним, пальцы стали теплеть, дыхание стало реже, а глаза, моргнув, уже не хотели открываться.
На широкий подоконник снопами ложился лунный свет. Глаза мои стали закрываться, и мне показалось, что к окну подлетел и посветил мне в глаза крошечным фонариком летучий мыш. Аккуратно забравшись в приоткрытую форточку, он положил на подоконник маленькую котомочку и помахал куда-то крылом. Тотчас же, словно ждала его, на подоконник вскочила небольшая кошечка. Изящно потянувшись, она подбежала к мышу и ткнулась носом в его нос. В лунном свете ее шерстка казалась мне серебристой, она приподнялась на задние лапки и закружилась вместе с мышем в танце. Они скользили по подоконнику, лапка касалась крыла. Увидев меня, мыш помахал мне, а кошечка присела в кокетливом реверансе. Улыбнувшись в ответ, я почувствовал себя ребенком, получившим билет в сказку. Издалека донеслось совиное уханье.